Мою первую любовь звали «Ненависть»

***

      В горле давно пересохло и девушку мучала сильнейшая жажда. Голова неистово болела, а с каждым криком Марлены мозг словно рассыпался на мелкие осколки и собрать его уже не представлялось возможным. Как говорят в народе — утро с бодуна.       Но встать Виктория не в состоянии. Де Анджелис слышит шаги, направляющиеся в детскую, а после малышка успокаивается. Звук перемещающегося человека стал слышен уже в совмещённых кухне с гостиной. Еле-еле блондинка встала с кровати и, оставаясь в том, в чем была одета, а если быть ещё точнее, в чем мать родила, поплелась на кухню, принять таблетку аспирина и выпить безумно желанный стакан воды. — Доброе утро, Виктория, — негромко сказал Дамиано, заприметив жену слева от себя. Правой рукой он держал бутылочку со смесью, которую кушала малышка, — аспирин и вода уже на столешнице. — Доброе утро. — Вик прошла вглубь и, заприметив воду и таблетку, наконец выпивает их. Становится чуток легче. — Дам, что с ней? Что это? — Де Анджелис подлетела к дочери и рассматривала ее запястья, выглядывающие из-под рукавчика костюма. На них отчётливо виднелись сливово-синие пятна, по форме напоминавшие следы от пальцев. — Именно поэтому Ника попросила ее забрать вчера. Они сами не знают откуда, потому что не хватали ее и не отходили ни на шаг. У неё ещё есть царапинка на ножке. Когда будешь купать увидишь. — Последняя капля смеси уже попала в рот к Давид младшей, отчего Дамиано убрал бутылочку. Виктория села рядом и взяла малышку на руки. Из глаз самопроизвольно потекли слёзы. — Прости, моя милая, что мать у тебя такая глупая. Такая безответственная и ужасная. Я правда тебя люблю, люблю больше жизни. Я не умею этого показывать. — Голос дрожал, каждое слово произносилось на тон тише, в итоге становясь еле слышным. — Вик, что тебе дал Итан? На что был похож вкус, что ты чувствовала? Как ты оказалась у него на коленях? — Я не знаю как. Вы ушли курить, я словно в транс впала, а потом уже у него на руках. А свёрток… Очень похоже на те косяки, которые я покупала год назад на Хеллоуин в клубе, в Риме. — Нам стоит на время перестать с ними видеться. Посвятить время себе и дочери. — Ты прав, Дами. Очень. Прости меня. — Я не обижался и даже не начинал. Всего лишь был зол. Ты моя, я не позволю кому-то трогать тебя. Это смею делать только и только я. И я знаю, что веду себя как меркантильная, сумасшедшая тварь: по-собственнически, но я действительно не переживу, если ты вдруг решишь оставить меня. Мне придётся оставить этот мир. — Глупый что ли, куда я от тебя уйду? Мне кроме тебя и Марлены никто не нужен. Вы есть моя жизнь. Пусть все вышло случайно — я не жалею ни на капельку!

***

      Семейная прогулка по зимнему Копенгагену подходила к своему завершению. Виктория держала Дамиано под руку, а парень катил коляску по заснеженному тротуару. Последняя на сегодня остановка — продуктовый.       С коляской перемещаться меж прилавков было бы глупо, поэтому, оставив средство передвижения Давид младшей около охранника, с просьбой приглядеть за вещицей, в стоимость двух его месячных зарплат, пара отправляется на поиски необходимого. Марлена спит на руках Вик, а брюнет выбирает продукты по списку, написанному заранее.       Сначала это, конечно же, свежий хлеб, который лежал на деревянной полке ещё горячим, и парочка известных на весь мир французских булочек, чтобы было с чем выпить чаю. Далее в списке, который читал Дамиано с экрана своего айфона последней модели, находились молочные продукты и питание для дочери: питьевые йогурты для Вик, молоко для смесей, причём только специальной марки, молоко для кофейного аппарата, и, вроде бы, все.       Следующая остановка: макаронные изделия. Вытащить итальянца из Италии можно, но вытащить Италию из его сердца, увы, никак. Дамиано берет несколько видов пасты и макарон, чтобы в дальнейшем удивить Вик пастой по рецепту, который готовила ему бабуля. Да, богатенький сынишка каждое лето отдыхал у своей прабабушки в домике, недалеко от Позитано. Эта женщина, муж которой первым из семейства Давид втянулся в дела мафии, любила своих внуков больше жизни и ведала им все свои секреты, даже кулинарные.       Немного куриного филе, овощей, томатной пасты. Ягоды, сыры и бутылка красного полу-сладкого. Следующие пару недель они договорились провести лишь в компании семьи, поэтому отказаться от распития терпкого напитка в глубине ночи, когда самая младшая в семействе будет спать, было бы самым страшным грехом.       Это был конец их путешествия, последняя станция — касса. Женщина-продавец выписала им чек на приличную сумму, но и продуктов было куплено немало. Мягко говоря. Благо, тащить далеко не пришлось, потому что магазин находился в двух шагах от их дома.       Пара забрала коляску у охранника, оставив в знак благодарности сотню евро, и направилась домой. На улице уже было темно, был отчётливо слышен гул ветра и начинающей подвывать метели. Снег закручивался в вихри и летел в глаза, отчего Давид щурился чаще, чем дышал. Кстати, это делать тоже было проблематично — снежинки залетали и в ноздри. Первым делом Дамиано поднял в дом продукты, а позже спустился и подхватил коляску. Дочь была уже на руках Виктории.       В квартире тепло, в ногах путается радостная Чили. Собака не видела хозяев весь день и была очень счастлива вновь взглянуть на родные лица. Де Анджелис уложила дочурку на диване в гостиной и, пока снимала с хрупкого тельца костюмчик, малышка хохотала из-за той самой Чили, что запрыгнула туда же и облизывала маленький курносый носик.

***

      Спустя двадцать минут все продукты были разобраны, все члены семьи переодеты, а Марлена даже сыта. Чего не скажешь о ее родителях, желудки которых уже, казалось, к позвоночникам прилипли.       Давид принялся за готовку пасты по рецепту бабушки, а Вик начала выполнение опасного трюка: искупай Марлену и не сойди с ума. На самом деле, так Виктория просто отшучивалась, ведь проблем малыха ей вообще не доставляла. Девочка всегда была спокойна и медлительна в своих действиях. Давид младшая улыбалась маме, на каждое ее слово, а Де Анджелис шептала ей сотню милых фраз. Синяки и царапины на теле дочери несомненно вызывали страх в глазах Вик. Если царапины можно было бы списать на коготочки Чили, то синяки не объяснить ни чем. — Дам, иди сюда… — Донеслось из ванной комнаты. Спустя минуты две брюнет появился в комнате. — Ой-ой, кто тут такой маленький купается? — Умиляется парень. — Смотри… — На животике и спинке малышки тоже виднелись синеватые следы. В глазах блондинки паника. — Что это, Дами… — Вик, не паникуй. Можем съездить к педиатру, и он расскажет тебе все. Не накручивай себя раньше времени, ладно? — Хорошо. Ты прав. Поможешь? — Давид взял с полки огромное, длинное полотенце и готов был принимать малышку на руки. Укутывает дочь в полотно, аккуратными движениями вытирая капельки с кудрявых волосиков. — Моя красавица. Глазки ну прямо как у мамы! — Брюнет целует сначала дочь, а затем жену, и вручает последней ребёнка.       Вик берет Марлену и уходит в детскую. Теперь малышку осталось лишь переодеть и уложить спать, ведь на часах, не много не мало, почти одиннадцать, и если до этой цифры Давид младшая не уснёт — то бессонной ночь будет не только в этой квартире, но и во всем доме.       Де Анжелис одевает Марлену в белый боди, обязательно натянув на ножки носочки. Даёт дочери соску и, поцеловав в макушку, начинает укачивать. Напевает ей колыбельную, которую всегда пела им бабушка, во время визитов сестёр Вики и Ники в Данию. Что-то на датском про реку среди сотен айсбергов и ледников. Спустя двадцать минут малышка засыпает.

***

      Квартира увязла в пьянящей тишине, были слышны лишь стуки вилок о фарфор. Это Дамиано и Виктория ужинали. Всего лишь-то в двенадцать часов ночи. Ни одна лампа не отвлекала взор пары, потому что они попросту были выключены. Конечно, кроме той самой подсветки на кухне, которую Дамиано так не любил включать, ну и парочки ароматизированных свечей в красивых винтажных подсвечниках. По правую сторону от каждого из них стоял бокал красного вина. Трапеза проходила молча, никто не решался прерывать долгожданную тишину. — Ты прекрасная, — шепчет Давид, подняв щенячьи глазки прямо на жену, — я люблю тебя. — Дами… Я тоже тебя люблю. — А вот голубые уже норовили проронить парочку слезинок. Вик и сама не могла понять, почему ей хотелось плакать. Но рядом с самым дорогим в жизни человеком может себе позволить.       Дамиано берет свою девочку на руки и усаживается на диван. Широкая его ладонь поглаживает подрагивающую спину, а губы целуют пшеничную макушку, которая напоминала мед благодаря огню свечей. Он мог лишь представить причины слез своего любимого человека, но спросить не решался. Если она хочет плакать — он не будет ее прерывать. Значит ей должно стать легче, после того как кристальные капли впитаются в его футболку.       Так и произошло. Со временем Виктория успокоилась. Не было слышно всхлипов, не было видно подрагивающих конечностей. Футболка перестала впитывать все новые и новые капли. Де Анджелис лишь дышала тяжелее обычного. А потом и вовсе уснула на плече мужа.       Не умилиться Давид не мог. С дурацкой улыбкой он относит любимую в спальню, не разрывая объятий даже на секунду, ложится вместе с ней в постель, накрываясь одеялом и проваливаясь в другое измерение.

И даже туда вместе с ней.