Песнь о подбитой цапле

Цапли — птицы грации. Поджав одну ногу, стоят себе на воде и терпеливо выжидают любезную желудку рыбу, а выловив — быстро вспархивают, разбрызгивая во все стороны речные капли, и теряются в лучах палящего солнца или в отливе вечернего горизонта. Это их повседневность.     Интересные они, только  по естеству практически простые. Но народ всё-таки уловил в их птичьей сути кое-что и закрепил ту мысль фиксажем в лирике: цапля — символ возрождения. Поэтому где сядет цапля, там неизбежно будет революция.     Жаль, что север почти не держал таких птиц. А впрочем, у него свои красоты! Гора Хенг, которую время от времени навещал Син Цю, пригласительно зазывала путников и жильцов у её подножия обозревать виды их далёкого края с впечатляющего ракурса.           В основном грациозная Хенг была в силах показать только убаюканную под напев зимы  природу, смыкающую ту со всех сторон. Леса, её окружающие, тонули в мирском покое раннего утра, изредка теряя  межъярусную идиллию из-за звона пробудившихся пташек. Селение близ горы потихоньку просыпалось.      — Живет на севере такая красота...     Тогда ему было шестнадцать.         — Что нет прекраснее на свете.      Спустя год здесь ничего особо не поменялось. Те же леса, вновь погружённые в зимний сопор, всё так же сплотились ветхие домишки, которые от цвета доугунов — « летающих крыш »  — сверху казались ломанной, сделанной цепией. Всё так же. Но изменились глаза, которым, должно быть, уже наскучил описанный стационарный вид.     — Один лишь взгляд ее — и гибнут города...     В шестнадцать в них отражались и звёзды с горы, и солнце с неё же, доля юношеской беззаботности и надежды. Теперь же, когда хозяин смирился с судьбой, они стали смотреть на мир по-другому — покорно и скромно, без былого крохотного блеска.    Обузданно.     — Ещё один — и вся страна в смятении.    Позавчера ему исполнилось семнадцать.                         

***

       Ветер завывал, задувая лицо и опаляя щёки. Со вздохом зажмурив глаза, чтобы не поймать ими какую-нибудь соринку, которую носило в воздухе, Син Цю слепо переставлял ноги по снегу. Боги, да что за день ниспослан?      Благо вскоре природный зверь усмирил пыл, и ушей коснулся исчезающий скулёж ветра, ненавязчиво дающий знать о своём присутствии.       Наконец-то он дошёл до места, которое считал своим истинным домом. Без окон, без дверей, зато в свободе, среди стрекотания животных, наедине с высокими зелёными стволами и собственными мыслями.        Бамбуковая роща почти всегда была безлюдной. Поэтому никто и ничто не мешали Син Цю сбегать от своего шицзуня и других членов клана в трубчатый зелёный лабиринт и, прячась от суеты, отдыхать от ежедневных нагрузок. Сам дом, из которого он частенько давал дёру, находился от рощи неподалёку.      Юноша приобнял себя, возвращая на плечи тёплую накидку. Он медленно запрокинул голову, подставляя безмятежное лицо под лучи, проступившие вглубь через прорехи лесных верхушек.       Сможет ли он через год так же стоять посреди заснеженной рощи на своих двух, предавшись моменту?      Син Цю не был уверен. Он также не был уверен в том, хочет ли жить, но при этом чувствовал, что не хочет умирать. Его растили то пушечным мясом, то орудием убийства. Ни богу свечка, ни чёрту кочерга.     ...или чёрту всё же самую малость кочерга?      Ведь он вдруг чувствует, что не может разлепить губы. Син Цю распахивает глаза и моментально, будто материализуя в руке, а не вынимая из ножен, перехватывает свой меч, нанося в развороте два быстрых удара по воздуху.      Раздаётся характерный лязг оружия врага, а сам он падает на спину, зашипев от боли: видимо, получил рану при падении.     Син Цю находит странным, что его меч падает с пояса, а не из рук, но не теряет бдительности.            Стараясь держать лицо перед опасностью, он строго прокручивает меч в руке и выставляет перед собой навершием, чуть ли в конец не приперая им парня к толстому стволу бамбука.           Губы наконец расклеиваются. Он и не думал, что будет так рад снова заговорить.        — Что тебе нужно? —  хмурясь, щурит глаза Син Цю. На солнце они отливают канареечным цветом, очаровывая и приковывая к себе всё внимание напавшего подлеца.           Стыдно признать, но удивительные кошачьи зрачки напротив тоже цепляют.       — Ничего, — хрипит незнакомец, всё же выбираясь из атрофии разума, вызванной пленом изучающих лисьих глаз, и бедно-худо качает головой. — Позволь... — действительно страдая, он пытается приподняться, но тут же шикает и сползает вниз по стволу, когда Син Цю надавливает сапогом аккурат на выпрямленную ногу недоброжелателя, — ...объяснить ситуацию. Я даос, но в основном изгоняю нечисть. У меня есть дар видения душ, переданный от моего семейства. Честно, я просто проходил мимо! — даос невинно всплескивает руками, обнаружив на себе скептический взгляд юноши. — Тогда я почувствовал, что рядом есть маленькая неусмирённая душа.     — На твоём месте так выражаться о первом встречном я бы не стал, — Син Цю несогласно прикрыл глаза, хоть  недовольства в его голосе почти не слышалось. Как и всегда, сдержан.     — Речь не о тебе, — так и не определившись, даос то ли сдавленно усмехнулся от смущения, то ли просто чихнул, то ли всё вместе, — Я о том, кто позади, — Син Цю снова смерил его недоверчивым взглядом, но в сторону покосился, — В сугробе.         Всё-таки кое-как встав, даос под надзором карих глаз и направленного на него острия меча поковылял к поодаль стоящему дереву и опустился перед ним на колени, начав расчищать руками снег.              — Гляди, — отчего-то тихо шепнул он, подзывая мечника, — Я про неё.       Подойдя, Син Цю от удивления застыл.      — Это...бурая сутора? О небеса, она же мёртвая?        Даос выдержал паузу, с состраданием разглядывая невинное существо, погибшее от чьих-то рук или лап. На то указывали переломанные крылья и раны на теле.     —  Все мы рано или поздно покинем этот мир, — от сказанных слов Син Цю побледнел, бесконтрольно опустив веки, но незнакомец этого не заметил, продолжив рассматривать птицу, — Её душа просила о покое. Услышав эту мольбу, я хотел осторожно освободить беднягу от мук, при этом не помешав тебе, поэтому наложил заклинание обездвиживания. Но вышло так, что я перепутал заклинания, поэтому на тебе сыграло другое — молчания. Я ещё учусь искусству печатей, извини, — пристыженно признался даос. Если бы его ладони не держали птицу, он явно потёр бы затылок от неловкости.              Оба погрузились в свои мысли. Син Цю думал о смерти, а незнакомец — о судьбе птицы.      Первым опомнился мечник, уже собираясь дать ответ на слова даоса. Однако его намерения внезапно прервались тихим пением.       — Живёт на севере такая красота, что нет прекраснее на свете... — запел изгнатель.         Роща тотчас будто подхватила его искренний шёпот. Редко защебетали птицы, словно перебрасывая друг другу услышанные строки.           Син Цю изумлённо заглянул даосу в лицо. Эту песню он в детстве обнаружил в захватанной книге, которую случайно отыскал  в стеллаже среди ящиков новой земли —  почвы для будущих цветов. Тётушка любила взращивать орхидеи и, например, какую-нибудь Самку Дракона... если находилась в особо хорошем расположении духа.          Парень закончил обряд и открыл глаза,  аккуратно спустив птичку с соединённых ладоней на землю.            — Ты знаешь об этой песне? — попутно спросил даос, со знанием дела хороня бездыханную кроху.         — Как ты понял? — Син Цю удивлённо вскинул брови.         — Ты шевелил губами, — хихикнул он.                 — В самом деле? — тот чуть прыснул, представив себя со стороны. « О боже.  »         — Я часто напеваю эти строки. В раннем детстве вычитал их из какой-то книги.          — Серьёзно? — настал черёд  даоса удивляться. — Они принадлежат моему  предку.                  Вот так весть.           — Ох. Постой, я определённо нуждаюсь  в небольшом перерыве, слишком много потрясений за день... — Син Цю картинно приложил к голове руку, отведя озадаченный взгляд, на что даос только посмеялся.           — Эти слова очень...выразительные. С момента первого прочтения я живу в странном стремлении ассоциировать их с кем-нибудь достойным. Тоже часто пою себе под нос, даже замаскировал  под них ритуальные  слова, чтобы не забыть о своём желании.          — Твои намерения вдохновляют, — от доверенной информации потрескавшиеся губы мечника тронула мягкая улыбка.          — Господин Син Цю! — раздаётся вдруг на всю рощу, вынуждая молодых людей синхронно повернуть головы на зов.                   Син Цю со вздохом выпрямляется под недоумевающий, но жаждущий понять взгляд, закрепляя меч на поясе.         — Что ж. Обязательно найди того, с кем сможешь ассоциировать эти строки.  Желания должны исполняться.         Даос улыбнулся.        — Не слишком ли прощально ты звучишь? Кто знает, может, мы ещё встретимся.        — Нет, — взолнованно отрезал Син Цю, — Не пойми меня неправильно, но нам лучше не связываться, — поджав губы, он пошёл прочь, оставив изгнателя наедине с вопросами, на которые тот рисковал никогда не получить и ответа.                      

***

            В год их первой встречи произошла и вторая, хоть и позже на несколько месяцев.       Ранняя осень. Господин Юн на состязании закинул стрелу крайне паршиво, так что она улетела за пределы двора. Ужаснувшись, но не продемонстрировав,  приёмная семья Син Цю, как раз веселившая у себя гостей, успокоила господина, тут же подав ему другую стрелу, а свита принялась отвлекать народ от неловкого происшествия.     С кем не бывает. Но господин Юн был хорошим приятелем тайтай Шуфан — госпожи Шуфан, и та намеренно вручила ему особенную стрелу, имеющую  предысторию с её далёкими родственниками, чтобы выразить почтение к другу и приятно удивить. Она  огорчилась, когда в покоях ей сообщили, что стрелу пока не удалось разыскать.     Син Цю же, как примерный воспитанник, вызвался помочь. Госпожа Шуфан на радостях обняла его, одобрив идею и дав волю на её исполнение.     На самом деле всё было продумано. Син Цю терпеть не мог духоту, которую рождали приёмы гостей, и мечтал увильнуть из дома, но не имел на это права. В его хитрый план оказался втянут господин Юн, который совсем не умел стрелять. Случайно услышав о его намерении принять участие в соревновании, Син Цю втайне от всех вызвался научить дядю мастерству стрельбы из лука. Научил! И специально плохо. Так плохо, что стрела буквально испарилась. Или, быть может, всё-таки пересекла границу страны. Хоть у кого-то это получилось.    Нет, оказывается, не получилось, и жаль. Стрелу он заметил ещё в первые десять минут поиска благодаря орлиному взору. Это упростило обстоятельства и сыграло юношеским планам на руку, так как теперь он мог с чистой совестью направиться куда угодно. В разумных мерках, конечно же.     Роща...   Казалось, ноги сами привели его сюда вновь. После встречи с тем даосом Син Цю, скрепя сердце, вычеркнул из головы образ родных бамбуковых просторов, боясь раз заявиться и по подлости жизни встретить его снова.    От волнения сердце пропустило удар.        Нужно взять себя в руки. До рокового дня он никогда не встречал там необычного юношу, да и с той поры утекло много воды. Наверняка, даже имея твёрдое намерение найти Син Цю, спустя столько месяцев он точно перестал приходить.   Вечерело, а оттого в роще стояла мёртвая тишина, которую порой дырявили сверчки.   Тепла от почти уже красного солнца отнюдь не исходило.   Шагами разлучая слипшиеся листья, мечник чувствовал, как тело нагоняет испещрение мурашками-бегунами от прохлады. Он так спешил покинуть усадьбу, что забыл утеплить вещи перед выходом. Ничего не поделать, вина лежала на его плечах.   Холод означал лишь то, что ему придётся вернуться, чего он жутко не хотел.           — Ты отморозишь себе руки и ноги. Не так уж и плохо было бы вернуться. Интересно, догонят ли, если он вдруг рванёт что есть сил? Что-то намекает, что его дикого поведения просто не поймут и отпустят восвояси.    Знакомый голос, который мог принадлежать лишь одному человеку на свете —  даосу. Беда пришла, откуда...грех таить, ждали.      Син Цю остолбенело обернулся.     — Что, следишь за мной? — спросил он, хохотнув, и оставил улыбку сиять на лице, моментально пожалев о сделанном. Этот жест располагал к себе, а ему нужно было оттолкнуть от себя и тем самым избавиться от компании парня как можно скорее!     — Это правда так выглядит? Извини, — посмеивается даос, — Вовсе нет.          — Правда. И самую малость походит на совпадение, — Син Цю почему-то не может подчинить себе эмоции, поэтому, сам себе удивляясь, всё еще говорит с ним приветливым тоном. Чертовщина. Изгнатель он  или нуждающийся в изгнании?   — Признаю, всё странно сложилось...но я в самом деле не следил за тобой, это аморально  и нарушает мои личностные принципы. — Тогда почему ты здесь? — изогнул бровь мечник.   — Я отродясь хожу сюда, потому что живу рядом, просто веду скромную прогулку, никому не мешая. В тот раз пришлось проявиться, так как случилось недоразумение.   — Рядом? Недалеко отсюда расположены только второй особняк клана и дома крестьян, — задумался юноша.    — Не отношусь ни к первым, ни ко вторым. Я с горы Хенг.    С горы Хенг! Если подумать, Син Цю никогда не исследовал её должным образом. На это всего-навсего не хватало времени.   — Неужели она обитаема?      — Только моим семейством. Нас не так много, потому что мы разбились по группам и разошлись кто куда. Нужда в таком решении возникла из-за отличных друг от друга специализаций учения.   — Даже представить себе не мог... — набежавшее любопытство мгновенно сдуло с лица  резким чиханием.   Даос взолнованно взглянул на него.   — Тебе лучше вернуться домой.   — Нет! — воскликнул он, не подумав.     Син Цю излишне увлёкся беседой в расслабляющей обстановке. Живой, не скованный проблемами человек внутри него, требующий коммуникации и адекватного общества, проигнорировал годы подавления и вырвался наружу. Подери чёрт, не лезь ты, куда не просят!   — Я...хотел сказать, что сделаю это попозже.      Уши горели. Хотелось слиться с округой, подобно хамелеону, чтобы не видеть напротив вопросительный взгляд.     К счастью, даос быстро переменился в лице, смекнув, что не стоит  грузить юношу  ненужными расспросами.    — Когда окоченеешь? Однажды это случилось со мной. Хоть я и восприимчив к холоду, но запомнил те ощущения на всю жизнь. Так что, может, ты согласишься подняться со мной на гору? Там мы и согреемся.      В запасе имелось ещё полтора часа. На старушке Хенг его с чужаком точно не разглядят и не опознают. Он отрёкся от многого, что предлагала ранее жизнь, но когда срок её стал до невозможности укорочен, пришла пора  наконец сказать хоть чему-то твёрдое « да ».                      

***

   Син Цю от природы был наделён удивительной смекалкой. Он всё понимал и принимал. Его грустная натура писалась особыми оттенками сдержанности и не известной никому мягкости. Умён, изящен, благороден. Таков был воспитанник дома Циу.         Он давно принял своё одиночество.  Жизнь просачивалась сквозь решето за упоением книгами и выполнением поручений лицемерных особ — клановой знати. Они растили  и обучали мальчика, но ни одна человеческая душа не желала приласкать его, разделить с ним горе, а когда придёт время —  радостный час.    Столько лет без искренней улыбки на собственном лике. Столько лет, пережитых без простых, добродушных людей, как тут. И столько же лет, проведённых в кругу меркантильных и тщеславных «королей и королев ».         Никому не дозволялось сближаться с ним.      Все знали, что к нему нельзя было привязываться, но жили преспокойно, потому что « седьмая вода на киселе » для них ничего не значила.     — Что думаешь о Шэнь Хэ? — к сидящему у костра Син Цю подошёл Чун Юнь — так, оказалось, звали  доныне безымянного даоса. Он принёс с собой какую-то ткань и принялся раскладывать из сложенного состояния.      На точёные плечи вдруг заботливо опустили вторую мантию тёплого пошива. Первой накрыли, как только встретили его, совсем  побледневшего с непривычки. Мирясь лишь с обычным, сильный холод Син Цю  всегда отчаянно избегал.   — Чтобы точно не замёрз, — улыбнулся он и присел рядом. — Спасибо тебе, — последние полчаса уголки губ мечника всё непрерывно поднимались, иногда подолгу не опускаясь. — У госпожи Шэнь Хэ занимательный слог. Для меня большая честь встретиться с продолжительницей деятельности человека, который написал те строки. Твоя семья полна хороших людей. — Мне тоже нравятся её стихотворения. Сестра Шэнь Хэ — талантище! — они дружно закивали и коротко посмеялись, — На  самом деле я рад, что тебе у нас понравилось.   — Шутишь? Мне так понравилось, что я теперь не хочу уходить, — печально усмехнулся Син Цю.     Чун Юнь почувствовал себя слегка виновато.   — Ты принадлежишь клану, верно?     Син Цю кивнул, а потом покачал головой.   — И да, и нет. Я не из клана северян. Я из клана южан.     Чун Юня медленно пробрало осознание.     Син Цю видел, как ему становилось не по себе.           — Судя по твоему лицу, ты знаешь, что тогда произошло. Моего отца, главу клана южан, убили отравой. Встала страшная смута. Престол занял мой старший брат, но его ожидала та же участь. На второй или третий день с ним жестоко расправились. А я остался в живых, потому что близкая прислуга семьи передала меня клану северян на основании былого братства, заключив с ними договор. В семнадцать лет мне предоставят армию, и вместе с ними я вторгнусь в бывший дом для учинения мести, покинув северян. Я не знаю, смогу ли...и хочу ли? Если удастся одержать победу, мне придётся взять на себя ношу правления. Это...не близко моему сердцу, — грустно выдохнул он, — Может быть, если я выживу, то смогу что-нибудь придумать. Но шансы ничтожно малы, сколько бы меня ни тренировали.   —  Выродки... — наконец обомлев, искренне возмутился слушатель, — Почему они рискнули тобой?! — он медленно входил в состояние аффекта, смотря на юношу затуманенно. История Син Цю его глубоко тронула.   — Никому не нужны проблемы, особенно от подкидыша, ведомого целым таким конвоем, — голос мечника был как никогда ровным. Но от вздоха обладатель не воздержался. Вид опущенных ресниц придавал истомленному молодому лицу ещё более измученного выражения, — К тому же они, скорее всего, хотят расширить свою территорию посредством меня.   Тихий треск дров теперь совсем не умиротворял, а галдёжная оживлённость на фоне начинала раздражать. От огня  осталась только прямая функция — обогревать конечности. — Эти подлецы хорошо оберегают тебя от чужих глаз и ушей. Никто и подумать не мог, что наследник южан жив и где-то подрастает, — первым заговорил Чун Юнь, сцепив перед собой руки и неспокойно сосредоточившись на пламени. — Когда мы впервые встретились, — начал Син Цю, не зная, куда деть глаза, и потому вперив внимательный взор  в свои кипенно-белые сапоги, — Я грубо отсёк будущие планы на дружбу. И сожалею, но из-за запретов у меня не было другого выбора.  Существует « Несогласованная порука ». Это  « проклятье », наложенное на меня кланом. Обо мне знают лишь приближённые клана, обычно это статусные господа в возрасте. Если я ослушаюсь и поведусь с кем-нибудь незнакомым, то этого человека безвозвратно впишут в войско, и в лучшем случае — в кавалерию. Выкуп мало кто может себе позволить, и не всегда он оказывается дозволен. Я же не могу идти на такие жертвы... — Это неправильно, — закипая, пробубнил Чун Юнь, теперь расстроенно смотря на Син Цю, а не на костровый пляс. — Что именно? — слегка выровняв спину, Син Цю поднял голову, и они пересеклись взглядами. — Всё.     Он аккуратно коснулся чужой ладони, наклонив голову, так чтобы заглянуть едва вздрогнувшему мечнику в лицо. Бесхитростные адуляровые глаза, казалось, треснули бы по одной побудке, как подобает драгоценным камням, от неподдельной обеспокоенности.    Син Цю никогда не наблюдал понимания к себе и уж тем более  не прочувствовал за юношество ни ласки. Его вмиг одичавший темп сердца ограничивали от летального разгона только разножанровые книги, знания из которых теперь помогали не робеть как чёрт у ладана.  — У нас принято не оставлять людей в беде, — выжал улыбку даос, не прерывая зрительный контакт.     Кто бы мог подумать, что холодная сентябрьская ночь была готова содрогнуться от непредсказуемого потепления, порождённого крепкими объятиями двух оставленных людей.

***

« Пишу себе в отчаянии. Чун Юня всё-таки задержали.   **. **. ****.    »    Син Цю окинул снисходительным взглядом потёртую прошлогоднюю записку и сжал её в кулаке до плачевной мятости.    Ему семнадцать.    Чун Юня поймали незадолго до прихода гражданского Нового года. И всё по вине Син Цю, как думал он сам.    Чун Юнь пытался вызволить Син Цю из дома, убеждая бежать с ним. Ценилась каждая восходящая секунда. Но Син Цю колебался, за что по сей день ожесточенно винит себя.     Хоть поимка даоса и позволяла им легально встречаться на тренировках чуть ли не каждый день, Син Цю и не думал радоваться такой перспективе.     — Я знал, на что шёл, — оперевшись на ограждение, в который раз успокоил Чун Юнь, внимательно протирая лезвие меча мягкой тканью.   — Прости, — кое-как вымолвил Син Цю, и Чун Юнь вымученно вздохнул, смирившись с тем, что его слова бездейственны, — Твоё благородие тебя погубило, юноша.     Подкол вышел даже ниже среднего, и понимание этого ещё более огорчило мечника. — В самом деле? — посмотрев на него, лукаво вскинул бровь Чун Юнь, затейливо усмехаясь.    Плут. В этом они с Син Цю похожи.   Даос отодвинулся от ограждения и встал лицом к мечнику, положив руку на его плечо.   — Пожалуйста, не засоряй мысли, — и похлопал.      Эту сцену Син Цю хорошо запомнил. Первые дни после задержания протекали менее тяжело, в них скрывалась маленькая сносность, облегчающая жизнь в оковах.   Но вот уже приближался сорочий праздник, известный в народе под названием Циси. Прекрасный День влюблённых. Городские павиольоны, шумные прилавки и даже коры деревьев красовались в амарантовых бумажных афишах, сделанных тонкой рукой художника-каллиграфа, ею же и были выведены на бумаге изящные танцующие иероглифы: « 七夕 ( Ночь семёрок. Ци Си. ) »     Глава северян внедрил идею с оглаской праздника Циси достаточно давно. В позапрошлые годы оповещающую бумагу пропитывали зелёной краской, но в этом жителям выпала первая и последняя возможность увидеть её разновидность — багровый цвет. Впрочем, их всё устраивало.    Но Син Цю знал, что за послание скрывал багровый цвет листка. « Всем приготовиться. »    Граждан нужно было отвлечь от планов правителей, а так как день наступления выпадал на Ци Си, глава придумал подобный манёвр, который с тех пор соблюдался из года в год.   « В идеале никто не должен заподозрить, что мы замешаны в этом деле. Согласно слухам, о которых мы позаботимся, господин Син Цю прибудет из дальних земель, чтобы расквитаться за убитую семью и восстановить правосудие. Всё просто. Цвет нефрита будет значить мир, а цвет амаранта — скорое кровопролитие. »    Завтра люди доверят свои сердца любимым. Сколькие сокровенный дар примут, столькие же его и отвергнут. А Син Цю, по старанию холодно и твёрдо, голой рукой нагло полезет за сердцем в чужую грудь. Если не сыграют на опережение, вырвав  ретивóе юноши быстрее.   Но пока оно билось, и билось учащенно, поскольку Син Цю предстояла встреча на крыше.                                             ***   — Син Цю, я отдал тебе все свои тёплые вещи, но ты снова ходишь в одном ханьфу, — глумливо пристыдил его Чун Юнь.      В Син Цю даже проснулась совесть. Правда, на секунду. Но он взаправду неумышленно накопил у  себе чужие вещи. — Это мой хитрый план, — гордо вздёрнул подбородок Син Цю, по-злодейски хмыкнув. — Вздумал меня оголить? — даос зардел от собственных слов, поздно поняв, что выразил мысль не так, как планировал. Син Цю это от души позабавило, и он заливисто рассмеялся, принуждая Чун Юня полыхать. — Я не так испорчен, — сквозь смех возразил Син Цю, — Дорогой Чун Юнь, так ты обо мне думаешь? Не смей оправдываться!      Над этим они смеялись уже вдвоём. — И всё-таки одежду я тебе не верну, прости, — относительно успокоился мечник и продолжил: — Она теперь грязная. — Ты в ней даже не ходишь. Как ты её запачкал? — Очень просто. Этим гнилым местом. Теперь она запятнана, и ничем её не вычистить. — Син Цю, — попытался прервать Чун Юнь, зная наперёд, во что это выльется. — Я провожу тебя сегодня, пока их внимание  рассеяно, а ты уведёшь свою семью далеко отсюда, чтобы отсутствие не покаралось рукоприкладством. Они обличат тебя не скоро, ведь людей в рядах и без того хватает.     Чун Юнь поджал губы, пока мечник под наступившую тишину снова ушёл в глубокие раздумья.   Тот в последнее время часто выпадал посреди разговора. Чун Юнь как-то раз слушал его рассказы о снах: в них присутствовала одна мгла с кровавыми разводами. Даос подозревал, что описываемую картину он видел не только во снах, но и в повседневности. Та ему  мерещилась, стоило только резко замолкнуть и  провалиться свои мысли.   Лишь бы не повидать её наяву. Об этом безмолвно просили оба. Чун Юнь не находил себе места ровно так же, как и Син Цю. Если план его побега вполне мог сработать, то тот же план, но с Син Цю в главной роли, явно потерпел бы фиаско. Клан найдёт его во что бы то ни стало. — Мы переберёмся на Хэпин. Навести меня, когда победишь, — натянуто улыбнулся Чун Юнь.   Син Цю почувствовал, как предательски заслезились глаза, но на попытку не подать виду вымученно улыбнулся в ответ. — Глупец, перед тобой, если что, будущий труп.   Но Чун Юнь не стал его слушать. Он лёг на спину, спрятав руки за голову, закрыл глаза и тихо запел.  — Живёт на свете такая красота...     Син Цю охватили переживания, как в день, когда они сидели у костра, болтая обо всём и ни о чём одновременно. В такие моменты он почему-то чётко ощущал, как тело пробирал холод, не волнующий голову доселе. Каждый раз, когда Чун Юнь делает так, Син Цю на полном серьёзе размышляет, что смог бы оледенеть, находясь даже на горячих источниках. Будь проклятое волнение изгнано Чун Юнем. — Что нет прекраснее на свете. Один лишь взгляд её — и гибнут города. Ещё один — и вся страна в смятении... — закончил даос и открыл глаза, — Передо мной не труп, Син Цю, — намекая на  строки, серьёзно заявил Чун Юнь и поманил к себе.   Син Цю, будто не веря, а может, просто сожалея о своих словах, мотнул головой, всё осознав.   — Прости, — голос мечника дрогнул, — Прости, что оскорбил. И потянулся к даосу, сократив сдерживающую дистанцию.                                         ***     Хэпин пустовал... А север, как оказалось, однажды  всё же населяла цапля. Чун Юнь наверняка добавил бы: « Единственная столь прекрасная в своём роде. »