движения, окутанные музыкой

Если вы когда-нибудь окажетесь в воронежском центральном парке, обязательно выделите немного времени, чтобы найти в нём фортепиано. Его выставляют здесь каждое лето, ограждая крохотным шатром от ветра и дождя. На нём вот уже третий месяц подряд с утра и до самого вечера приходила играть замечательная пианистка. Она полюбилась этому парку настолько, что придя спустя неделю на своё привычное место, заметила на фортепиано твёрдую пластиковую табличку: «для вас играет Дарья Евгеньевна Тузовская». То было её именем лишь в паспорте и прочих документах, а в жизни — какая же из неё Дарья Евгеньевна? Пусть возраст её и близился тридцати, не щадя ни минутки, душа всё воспевала фейерверки без повода и молочный шоколад просто так. И слишком уж много о себе она говорила, так самоотверженно даря прохожим ноктюрны Шопена и серенады Шуберта вперемешку с композициями собственного сочинения. Так заведено: музыкант делится камнями с самых глубин своей изощрённой душонки, деликатно маскируя их прямо среди льющихся нот. Клавиши осязаемы, ощущения и мысли — нет. Она понимала, что обнажает душу, прохожие — нет. Всем некогда вслушиваться. Но однажды, в самом начале лета, отыгрывая известный саундтрек из аниме, она услышала откуда-то справа тихий топот, словно кто-то разгонялся, прыгал и приземлялся с такой лёгкостью, которой позавидовала бы первая снежинка в октябре. Повернув голову, она заметила её. Концентрацию спокойствия и невесомости, существовавшую далеко за пределами человеческого понимания. Она была непостижима: с плеч свисал бежевый плащ, из-под которого будто вот-вот должны были показаться белоснежные крылья. Она готова была выпорхнуть из этого парка, неторопливо пританцовывая, на силе собственной безмятежности. Она завораживала своими движениями, плавными почти до тихого безумия, в танце задевала тонкими пальцами каждую волну бушующего моря в Дашиной душе. И Даша, глядя на неё, такую чудесную и цепляющую, вдруг почувствовала крепкую хватку капкана на ноге. Она посмотрела на острые плечи, изгибы хрупкого тела, изящество длинных пальцев, и влюбилась. Сразу, без задних мыслей и предубеждений. Так по-глупому, что перепутала клавиши четырежды за секунду. Окрыляющее чувство словно повалило её на лопатки. Танцовщица тут же остановилась и выпрямилась — блестящая вуаль была сорвана. Даша в голове по привычке прокручивала все прозвища сатаны, пальцы не слушались. В конце концов, это вполне в её природе — поддаться мимолётному дурману лишающей дара речи красоты, тем самым позволяя ему просочиться в грудную клетку и лишить ещё и возможности дышать. — С вами всё в порядке? — по-волшебному обеспокоенный голос взбудоражил её сознание. — Да, всё восхитительно, — вовсе не кривя душой, отозвалась Даша. — Прошу меня извинить. Я продолжу играть сейчас же. Пальцы вновь заскользили по клавишам, но незнакомка вдруг подошла со спины непозволительно близко. Выдох. Незажатый аккорд. Даша подняла голову и вопросительно посмотрела на девушку снизу вверх, усмиряя своё неуместное красноречие. На вид ей было не больше девятнадцати, в русых локонах путалась небрежность, а на лице плясали веснушки. Даше хотелось прикоснуться чуткими пальцами к ней — хотя бы до кончика вздёрнутого носа, но приемлемо было только трепать языком. И то, поаккуратнее. Ей казалось, стоит притронуться к бледным рукам незнакомки — её окутает музыка. Новая, лёгкая, воодушевляющая и не от мира сего, прямо под стать загадочной танцовщице. — Я… прошу прощения, — выдохнула девушка. — Мне не стоило вас так пугать. — Что вы, я вовсе не… — Ваши руки… почему они дрожат? Даша раскрыла перед собой ладони — и вправду, их охватил лёгкий тремор. А незнакомка, кем бы она не была, любила любопытствовать и совать свой нос в чужие дела. — Видимо, стоит делать регулярные перерывы, играя на этом злостном инструменте, — заключила Даша, всё ещё пребывая в непосредственной близости с девушкой. — Вы правда считаете его злостным? — она была небольшого роста, и это не давало ей гордо возвышаться над сидящей на стуле Дашей. — Сидя за ним, я становлюсь уязвимой. Словно кто-то может понять, о чём шепчут мои пальцы, прикасаясь к клавишам. Я верю, если прислушаться к мелодии, можно залезть композитору в мысли, добраться до самой души. Если у меня там океан, я бы не хотела, чтобы его осушили. — И тем не менее, вы продолжаете играть? — её окутывал интерес. — Предпочту именовать это болезнью сочинителя. Именно это маниакальное состояние заставляет сочинять, когда руки немеют от беспрерывной игры. Девушка ахнула от неожиданности ответа. В её глазах заблестели искорки — вестницы истинного восхищения. — Вы, должно быть, давно занимаетесь музыкой? — спросила она. — Да, — кратко ответила Даша. — И, молю, обращайтесь-ка мне на «ты». Меня зовут Даша. Мозг напрасно просил не делать глупостей, но ладонь, раскрытая для рукопожатия, твёрдо его игнорировала. — Я Настя, — она с дружелюбным видом хотела пожать руку, но, коснувшись её, тут же отдёрнула свою. Ладонь обжигала мертвенным холодом, словно внутри не протекала кровь. — Боже, ваши руки… Твои руки очень холодные! Тебе не холодно? Я могу одолжить свой плащ. Она тут же схватилась за воротник плаща, намереваясь снять его, но Даша, не в силах больше сидеть на месте, поднялась со стула и накрыла её бледные ладони. Спокойно выдохнула: «спасибо, не стоит», собирая остатки сдержанности в дрожащий кулак. Настя была слишком близко. И пусть они вовсе и не виделись до этого дня, Даша в прямолинейном взгляде и робких движениях читала неподражаемую музыку. Она знала, что рискует упустить вдохновение, и лучше бы ей поскорее сесть за инструмент и зафиксировать мелодию, пришедшую на ум, при взгляде на неё. Но руки не находили нужной энергии, чтобы опуститься с чужих ладоней. Всё ведь случилось именно так, как и предполагала Даша: стоило ей коснуться Насти, её словно намеренно решили утопить в волне вдохновения. — Извини, я, наверное, помешала, — громким голосом, противоречащим боязливой натуре, выпалила Настя. — я пойду, хорошего дня! Она отстранилась с опасливым видом, вокруг себя создавая ауру напряжения и робости. А потом мимолётно зацепилась несмелым взглядом за Дашу, кивнула в знак прощания и поспешила удалиться из парка. Даша чувствовала тяжесть, словно на неё упал небоскрёб. Прикрыла «шторки» шатра, рухнула на своё кресло, стала привычно отыгрывать непривычную, новую мелодию. Образ прекрасной девушки не выходил из черепной коробки, собираясь, видимо, заселиться туда навечно. Её беззаботный, скользящий по воздуху силуэт освобождал от мыслей, но в то же время заполнял неподдельными эмоциями. Она сочиняла до боли в костях, казалось, подушечки её пальцев вот-вот сотрутся от столь частого контакта с поверхностью клавиш. В неё словно вселился демон вдохновения. Именно демон, не невинная муза. Он заставлял её играть и играть, кричал, и сам же стремился заглушить крики мелодией фортепиано. Она складывала из нот слова, что никогда не выйдут за пределы её сознания, и понять их будет, увы, некому. Весь следующий день она играла лишь одну-единственную новую композицию.