Э. Лафлёр-Мадригаль, «Гадание для чайников»

У Эсм огромная кровать с матрасом, на котором очень неплохо прыгать и драться подушками. Высокий потолок с люстрой; днём люстра пускает радужные солнечные зайчики, а вечером — смутные тени, по-кошачьи мягко скользящие по дощатому полу с причудливыми узорами из разных пород дерева. Массивный стол у окна, с огромным количеством ящиков, старый и крепкий. Посеребрённый канделябр с тремя «рожками». Окно во весь рост. Рядом платяной шкаф с замысловатой резьбой. Стены под кофейными обоями в мелкий рисунок позолотой, а на них три картины: гравюра с лавандовыми полями Прованса, портрет Марии Лаво и старый рисунок карандашом. Гравюра с лавандовыми полями Прованса — шестнадцатый век. Ей самое место в музее, но она здесь. Когда-то она принадлежала семье конкурентов отца, а потом перестала принадлежать. Мария Лаво смотрит с портрета строго, гордо и холодно. Она за своё право главенствовать цеплялась зубами и убивала всякого, кто смел посягнуть. На рисунок карандашом Эсм смотреть больно. Нет, художественная техника безупречна, рамка отливает тёмным золотом, просто... Картину рисовала Оливия Лафлёр, её мать. С пожелтевшей от времени бумаги на Эсм смотрит вся её семья. Темноволосая Оливия с мягкой улыбкой, долговязый бодрый Валентин с ней самой на руках и счастливая Аманда, сидящая на стуле (родители Эсм стоят). Спустя год после создания рисунка Оливию и Валентина убили. Каждая из картин вызывает у Эсм чувство странной, родной и чуждой одновременно, ностальгии. Вообще каждый предмет в комнате её вызывает. Именно в этой комнате, в своей спальне, Эсм вспоминает, почему принадлежит Энканто. Наследие семьи наследием семьи, но её не вскормила грудью мятежная Гаити; она не пила вина из отцовского виноградника в долине Роны; не выросла на рассказах Аманды о Королеве вуду. — Ты не спешила. Голос Аманды слышен Эсм отчётливо, пусть и немного глухо из-за не слишком удачно выбранного стакана. Впрочем, в том, что на крышке шкафа она лежала с первым попавшимся под руку глиняным уродцем Эсм винила только себя саму. Во-первых, заспалась: в комнату она вернулась, дай Папа Легба, за час до рассвета, проведя ночь полнолуния на крыше с картами и свечами. А во-вторых, Эсм просто не ожидала, что найдётся хоть кто-то, готовый рискнуть и постучать в дверь их дома раньше полудня. Весь город, от мала до велика, знал, что тревожить сон шуаля змеиного бога смертельно опасно: среди гостей их дома нет-нет да и встречались те, чей укус не успела бы вылечить даже сеньора Джульетта. — Ты прекрасно знаешь, что я не пришла бы к тебе, будь у меня выбор, — голос матриарха семьи Мадригаль — тревожно звенящий высокими нотками — последний голос, который Эсм ожидает услышать в стенах их с Амандой дома. Стакан в руках она удерживает только милостью древнейшего из предков, не иначе. — И всё же ты здесь. В каком же ты отчаянии, раз обратилась за помощью ко мне. — Твоя ирония неуместна, Аманда. — О, напротив. Я ведь предупреждала тебя. Говорила, что тебе не хватит ни опыта, ни знаний. Предлагала взять мальчишку в ученики. И что ты мне на это ответила? — тишину разбивает стук дерева о дерево, а после — шелест развёртываемой бумаги и шуршание. Аманда набивает трубку — понимает Эсм. — Молчишь, Альма? Так я тебе напомню, мне не трудно, — пауза всё длится и длится, но Эсм знает, это не угрожающая пауза, не пауза, призванная заставить собеседника почувствовать себя неловко или неуютно (для этого Аманде не нужны никакие паузы). Эта пауза — затяжка курительной смеси из табака и сушёных листьев грейпфрута и гравиолы. — Ты сказала, чтобы я даже не смела тянуть руки к твоему обожаемому наследнику. Чтобы не появлялась на пороге твоего дома. И что не будь вокруг Энканто непреодолимых гор, ты бы настаивала на моём изгнании. Припоминаешь? — Чего ты от меня хочешь, Аманда? — голос Альмы Мадригаль звучит так тихо, что Эсм приходится прилагать усилия, чтобы его расслышать. — Извинений? — Мне давно от тебя ничего не нужно, — с чувством выговаривает Аманда. — Ты опоздала Альма. И мне не жаль тебя... — Аманда... — Мне не жаль тебя, — повторяет Аманда. — Но твой сын ни в чём не виноват. Так что прекрати уже мельтешить, сядь и рассказывай, что именно там произошло. Эсм выдыхает, отставляет стакан и начинает спускаться со шкафа. Она не то чтобы сочувствует Альме или её сыну, совсем нет, она всё же в курсе той некрасивой истории двадцатилетней давности, пусть и не знает всех подробностей. Но периодически в ней просыпается герой-спаситель, который, к стыду самой Эсм, смахивает больше не на сиятельного рыцаря, а скорее на Святого Педро Клавера. Эсм может пройти мимо насилия и жестокости, сама может быть жестока, когда это нужно, но иногда жизнь сталкивает её с кем-нибудь лицом к лицу, и она неожиданно для себя начинает вытаскивать этого «кого-нибудь». Примерно так у них дома и поселились Коралл, Манго и Бэзил, а потом... Потом был Альваро, и Аманда в первый раз выделила в Эсм эту черту, назвала её пожалейством и была, в общем, права. Эсм знала, как поступил бы на её месте любой другой взрослый человек, обнаружив посреди леса полуживого десятилетнего ребёнка. Привести в церковь, оставить там и забыть об этом — было бы делом рядовым, можно даже сказать обыденным. Периодически справляться о судьбе ребёнка или подкидывать мелкие подарки на праздники — проявлением неслыханного благородства, достойного рыцаря. Эсм же переплюнула всех рыцарей разом, перебрав с благородством настолько, что Аманда решила, что она спятила. Или что Альваро её сын. Это было бы хоть каким-то нормальным объяснением её поведения. Сначала Эсм привела Альваро в город и пристроила работать в асадору. Познакомила его с хозяйкой и договорилась (не без помощи Манго) о бесплатном проживании взамен на помощь в хозяйстве. Но мальчишка оказался с характером и в асадоре долго не продержался. Тогда Эсм отправила его торговать фруктами. Потом помогать строителям. Нигде он не приживался. Сбегал к Эсм, лез под бок и жаловался на «тупых людей». А ещё интересовался историей и самостоятельно учился читать и писать. Аманда от него плевалась. Альваро был настоящей дикой колючкой, и она не раз говорила, что с таким характером ему открыта только одна дорога — мыть полы в церкви. И что Эсм это тоже прекрасно понимает. Что, в конце концов, если уж ей так жалко мальчишку — пусть Эсм его усыновляет, что ли. А не пытается его куда-нибудь пристроить. Потому что никуда он не пристроится, кроме как в церковь. А потом Эсм окончательно сошла с ума и познакомила Альваро со стариком Шарлем, что держал комиссионный магазинчик на окраине города. Сначала Альваро просто бегал с мелкими поручениями, но постепенно дорос до полноценного помощника. А Аманда перестала называть Эсм сумасшедшей и признала, что была неправа насчёт Альваро. — Ты им поможешь? — Эсм дожидается пока за сеньорой Альмой закроется дверь, и только после этого поднимается к Аманде в гостиную, привычно перешагивая через дремлющего на лестнице Франклина. — Сама не знаю, — отвечает Аманда, растирая глаза. — Что думаешь ты? — Неправильно всё это. То, что с ним случилось, и какой он сейчас. Без помощи он точно загнётся. Внимательный взгляд Аманды тут же смягчается и становится до неприятного понимающим. Она будто разгадала загадку и теперь чуть посмеивается над Эсм то ли от того, что та пока ничего не поняла, то ли её просто веселит сам ответ.