От рук твоих умереть желаю

Вечер в реданской деревушке можно было назвать потрясающим: в небе замерли переливающиеся персиковыми и розовыми цветами облака на фоне потухающего голубого неба, стремящегося скорее обрести в себе глубокую синеву ночи, вдалеке солнце огарком свечи уплывает в закат, а окутывающий сладостью кипрейного мёда с молоком ветер треплет платиновые волосы одинокого всадника. В воздухе витает запах сена, скошенной травы, конюшен и цветущего шиповника. Ароматы наполняют лёгкие с каждым новым вдохом. Таким воздухом хочется упиваться: лежать на сеновале, в поле на траве, у корней дерева на опушке и просто, забыв о хлопотах, предаваться всепоглощающему спокойствию. Однако умиротворение для Геральта — не иначе как недоступная роскошь. Когда в последний раз он мог просто отложить все дела в сторону и насладиться жизнью? Так, чтобы забыть о заботах, о проблемах, а главное — о тягостных сожалениях? Таких моментов в его жизни нет и быть не может. Годами он был озабочен судьбой Цири. Когда девушка доросла до того, что смогла встать на собственный жизненный путь, проблем не стало меньше, но они изменились, можно сказать, стали прежними: монстры, проклятья, порой разбойники и нетерпимые к нелюдям идиоты, покушающиеся на его жизнь. Ничего нового, всё старое, даже слишком. По континенту прошла война, унёсшая жизни многих людей, и за одну из них он волновался особенно сильно. За жизнь того, с кем расстался тринадцать лет назад, но вернуть так и не удосужился, хотя на самом деле очень хотел. Плотва шла, переставляя ноги по пыльной дороге, направляясь в сторону небольшой таверны. Лошадь устала после долгого пути, на который Геральт согласился только лишь благодаря хорошей сумме, предложенной местным лордом. Видите ли, в его землях завелись чудовища, людей пачками косят, лишь трупы обескровленные оставляют! «Надо спасать народ, на мне лежит ответственность!» — говорил Геральту вельможа в летах, одетый в камзол, сидящий на нем не иначе как на шарике. Но и так было понятно ведьмаку, что работодатель отчаянно старался защитить свою казну от убыли налогов и свою жизнь, стоящую на кону в случае бунта крестьян или же появления в его собственном замке клыкастого монстра. Для любого обывателя сей вечер казался прекрасным — дети не шумят, ковыряясь в придорожных лужах в поиске головастиков и тритонов, женщины не кричат на в стельку пьяных мужей, и никто не устраивает драк из-за пустяков. Почти все жители сидят по домам, выходя лишь покормить скотину да собрать высушенное бельё. Многие подумали бы, что так выглядит спокойствие и безмятежность, но Геральту не впервой сталкиваться с подобным. Деревня утопала в страхе перед неизвестной тварью. Кметы нервно захлопывают оконные ставни и запирают двери на засов. Надеются, что так опасность пройдёт мимо, и ничто не заметит, как внутри домов бьются живые сердца. Когда ведьмак проезжает вглубь поселения, оно уже не кажется таким глухим захолустьем: сперва поля и близлежащие хибары заменили избёнки с огородами, а ближе к центру стали появляться добротные дома зажиточных крестьян и ремесленников. Порой мимо проходили мужчины, глядя на незнакомца исподлобья, но в итоге с неприязнью отворачиваясь. Геральт добрался до местной таверны, единственной во всём скромном городишке или большой деревне — сложно дать точное определение. Передав Плотву щуплому мальчишке-конюху, во все глаза смотревшему на такую диковинку, как ведьмак, мужчина перешагнул порог грубо обставленного заведения, в сумраке которого сидело всего несколько посетителей, и все как на подбор — молодые мужи, самоуверенные и упертые как бараны, считающие, что чудовища, о которых все твердят, не так уж и страшны. По крайней мере лучше жен, перед которыми провинились и теперь на глаза показываться не хотят. Пол под ногами неприятно скрипит, когда тяжелой поступью Геральт направляется к стойке, у которой одиноко стоял корчмарь. У того был совершенно скучный день: посетителей мало, дела идут на убыль, но, заметив приближающуюся фигуру, он встрепенулся. — Неужто к нам пожаловал ведьмак, — осмотрев с ног до головы гостя, сделал выводы мужчина, на чьей голове сияла лысина. — И по какому поводу? Нужна комната или хочешь знать, где наш староста поживает? — Для начала комнату, а потом всё остальное. — Комнату ему «для начала»! У нас тут нечисть буйствует, всю деревню в страхе держит, как раз работа для одного из вашей братии. Ну хорошо, комната, так комната. Но тебе бы к нашему старосте стоит зайти. Может, о цене сговоритесь. — Да вы всем селом не наскребёте столько, сколько я беру за вампиров, — усмехнулся Геральт. — Меня нанял ваш местный лорд. — Быть не может. Чтобы Вайцлехт, этот грабитель, вспомнил о своих обязанностях! Поверить сложно, настроение корчмаря сильно улучшилось после услышанного. — Наконец наши деньги пойдут на что-то годное, а не на одну из его пирушек. — А может расскажешь, что да как? — обратился к мужчине Геральт. Он чертовски устал с дороги, но нынешнее дело не терпит отлагательств, как бы он не желал просто наконец передохнуть. — Как? Ох, господин ведьмак, — мужчина явно смягчился, когда узнал, что работу будет оплачивать не деревня, — страшно это всё. Люди каждую ночь мрут, а перед тем ещё и кошмары видят. По домам ночами прячутся, но гадина их и там достает. Поговаривают, что в соседних селениях одни больные и немощные остались трупы обескровленные хоронить. — Не подскажешь, а есть ли тут в округе заброшенные дома на окраине или иные места подобного толка? — Сейчас бы спрашивать, есть ли в вымирающей деревне пустые дома. Конечно, есть, и далеко не один. Старая хижина лесника к западу, охотничьи домики, куча развалюх на окраине. Кто бежал, кого сожрали — как повезло… Оплатив комнату, Геральт побрёл наверх. Примерная картинка начала складываться в его голове, и приятной её назвать было нельзя. Судя по всему, местная тварь точно не один из низших вампиров. Те не балуются с жертвами и зачастую рвут их на части. Трактирщик же упорно рассказывал ему, как лично помогал хоронить обескровленный труп дочери его друга, на котором из ранений были лишь укусы в шею, а как только тело привели в порядок, то оказалось, что проколы были достаточно аккуратными, без разорванных вокруг тканей. И лучше бы трупы были обезображены до неузнаваемости. Тогда бы всё можно было бы спихнуть на низшего вампира, одну из тупорылых тварей, с которыми хотя и неприятно иметь дело, но точно не нужно играть в прятки-догонялки по всей деревне и её окрестностям. Сейчас же остается лишь жалеть, что не потребовал за убийство на пару сотен больше. Вампиры переходной стадии — ужасно проблемные монстры, с которыми он не любит иметь дело. Но самое гадкое то, что зацепок довольно мало. Можно начать с тех, у кого уже несколько дней кошмары, но не факт, что существо придет к одной из уже начатых жертв. Хотя одно то, что выжившие есть, уже странно. Бруксы зачастую находят себе единственную жертву на долгое время, альпы кончают с ней за раз. Катакан или носферат? Навряд ли. Те больше любят города и по сельской местности обычно не расхаживают. По крайней мере, Геральт на таких не охотился, да и вовсе предпочёл бы никогда не встречать. Слишком сильные и грозные твари, которых сложно убить ночью — а днём тут явно никто не захочет появляться. В итоге ведьмак решает сойтись на том, что он охотится на альпа или бруксу, у которой завелись свои особые тараканы в голове. Плохо то, что времени на отдых практически нет, так же, как и возможности обойти хотя бы некоторые из заброшенных зданий. До кромешной тьмы ночи осталось не более полутора часов, а значит, пора готовиться к вылазке. Вряд ли сегодня же он сможет справиться с проблемой. Всё же даже пройдись Геральт мимо каждого окна каждого дома, шансов заметить монстра крайне мало. В том-то и проблема разумных вампиров — они предпочтут убежать от опасности и сделают это крайне ловко. «Поэтому я не люблю брать на них заказы». Но смерть людей… Геральт не может оставить всё на произвол великой и ужасной Судьбы. Потому сейчас он, уставши с дороги, съев не самый приятный ужин из переваренной перловки с овощами, среди которых должного мяса не нашлось, возьмёт свой меч, выпьет «черную кровь» и пойдет заниматься привычным для себя делом. Убивать монстров. Ничего необычного. В конце коридора скрипнула дверь, и затем раздалось щебетание девушки, прощающейся с тем другим постояльцем, прибывшим ранним утром. За резким запахом краснолюдского спирта и крови гуля, бьющих в нос после выпитого эликсира, ведьмак не почувствовал шлейф чистой человеческой крови, быстро развеявшийся по коридору таверны.

***

Мало в каких окнах горело пламя свечи или лучины. По большей части улицы поселения освещал свет полной, как назло, луны, в котором всё казалось холодным и мрачным. Даже вечерний ветерок сменился абсолютным затишьем, пробирающим обычных людей до мурашек, леденящим сердце. Геральт идёт по улицам, на удивление тихо и мягко ступая по земле для своего могучего телосложения. Серебряный меч вынут из ножен, готовый вступить в схватку в любой момент, хотя сегодня должна быть лишь ночь разведки. Возможно, ведьмачий слух уловит чей-то болезненный стон или крик ночных кошмаров. Может даже чьё-то сердце, мирно стучащее за стеной, внезапно оборвётся. Да, это печальный исход, но крайне реалистичный, избежать его в первую ночь охоты крайне сложно. Пока что всё тихо, лишь только в кустах фыркнет ёж или в небе пролетит крохотная летучая мышь. Простой люд частенько их опасается, думая, что именно в них превращаются кровососущие твари. Им невдомёк, что вампиры обращаются не в крохотную животинку, питающуюся насекомыми и фруктами, а в огромных уродливых нетопырей более двух метров ростом. Да и то не каждый из них на такое способен. Какими бы изящными и красивыми личинами не обладали упыри в человеческом обличии, их истинные формы повергнут в ужас любого, кто сперва очаруется рыжими и чёрными локонами, острыми скулами, бледной кожей и удивительными глазами, больше похожими на огранённый обсидиан. Начав с осмотра окраин, надеясь застать вампира в одном из заброшенных домов, Геральт решил вернуться на центральные улицы. Куда более изощрённые и витиеватые, чем широкие дороги под телеги у домов землепашцев. Проходить по всем закоулкам довольно неудобно, но не хочется пропустить ни фрагмента местности — завтрашним вечером это знание ему понадобится. В домах всё еще тихо. Иногда слышится брань или плач, но Геральт надеется уловить совсем иные звуки. Всё же искать кровососов сложно — они могут забраться в дом так, что никто не заметит, а вламываться в каждую дверь не только нельзя, но и не имеет смысла. Уже давно перевалило за полночь, когда в конце переулка показалась пьяно пошатывающаяся фигура, идущая со стороны таверны. «Какой идиот будет шататься ночью, зная, что в окрестностях завелась тварь?!» Сперва Геральт разозлился на тупых кметов, пекущихся о своей шкуре только когда не надо, потому хотел окликнуть мужчину и выругаться на того отборным матом, а потом понял, что… можно поступить слегка паскудно и использовать незнакомца в качестве приманки. Всё же на инстинктивном уровне вампиры предпочитают заблудших путников, чьими страданиями можно наслаждаться в процессе потребления пищи. Потому Геральт последовал за тенью, бредущей шагах в двадцати от него. И чем больше они шли, тем сильнее становилось странное, навязчивое чувство, которое годами просыпается в груди ведьмака, когда тот заходит в трактиры и слышит исполняемые на лютнях баллады. То же самое, но хуже. Потому что сейчас он просто наблюдает за спиной идущего впереди мужчины в плаще и не может успокоиться. Странные мысли лезут в голову, а всё из-за столь знакомых повадок: невнятное бормотание под нос, спотыкания на ровном месте, внезапная жестикуляция при разговорах с самим собой. Даже тембр голоса, который Геральт может различить лишь благодаря своему нечеловеческому слуху, кажется правильным, тем самым. «Ты не видел его более десятка лет, успокойся и сосредоточься на деле, — пытается внушить себе Геральт. — Ты уже не помнишь его голос и лишь принимаешь желаемое за действительное». Он душит в себе желание проверить свои догадки, пока фигура не заносит правую руку под свой плащ, словно бы собираясь что-то достать, и в то же мгновение до слуха ведьмака доносится скрежет когтей по черепице. — Зараза! — шипит Геральт, тут же срываясь на бешеный бег, скорость которого превышает все человеческие нормы. В свете луны мелькают рыжие волосы и оголённая женская фигура, покрытая знакомыми язвами. Альп стремится к своей добыче, столь неосторожно вышедшей на улицу ночью. Она обратилась уже давно, зная, что здешние люди боятся незнакомцев и даже самые похотливые мужи не купятся на её прелестный и чистый человеческий образ. Остается лишь пить кровь спящих и стараться в этот раз не истребить всю деревню целиком. Ей пока не хочется никуда уходить отсюда. И только одного бестии недоставало — азарта охоты, испуганных лиц умирающих от её клыков людей. Сегодня ей улыбнулась удача, и она не желает её упускать. Альпы не умеют летать, их оружие — клыки и когти, которыми она попытается вцепиться в жертву, от которой исходит приятный аромат крови. И ей практически это удается — не хватает какой-то пяди, чтобы дотянуться до изящного горла, — но вдруг перед ней вспышкой проносится серебряное лезвие. Геральт оказывается рядом в мгновение ока и совершенно по-свойски толкает себе за спину незнакомца, словно делал это уже сотни раз. Сквозь рычание альпа, по руке которой прошелся меч, можно было услышать тихий вскрик неожиданности. Но ведьмак не оборачивается. Не хочет, да и не может. Когти альпа пытаются впиться ему в горло, но сталкиваются с клинком из раза в раз. Он теснит её, скрещивая орудия убийства раз за разом, пока не рассекает лезвием плечо. — Чёрт! Он собирался нанести смертельную рану, такую, чтобы отсечь монстру голову одним ударом, однако бестия поняла — пора отступать. Перед ней опасный противник, которому она не ровня, несмотря на всю свою силу и скорость. У неё получается увернуться, цепляясь за подоконник второго этажа здания. По крайней мере рана не смертельная. Она скрывается, забравшись на крышу, оставив позади убийцу монстров и свою жертву. — Сбежала, зараза. Геральт мог бы побежать дальше, преследовать альпа до самого её укрытия и убить на рассвете. Никаких проблем, он может это сделать: прямо сейчас сорваться с места и начать погоню, пока он ещё слышит далёкий скрежет ногтей по черепицам крыш и запах вампирской крови. Может… но не хочет. Ноги держат его на месте, а навязчивые мысли всё твердят: «Обернись! Давай, сделай же это!». — Г-геральт? — шепчет голос у него за спиной. Всё, на чем ведьмак держался, дает трещину, и он наконец оборачивается, боясь того, что может увидеть. Знакомая подтянутая фигура с копной вьющихся каштановых волос облачена в плащ, под которым можно увидеть слегка вычурный костюм с белой рубашкой, чьи обрамлённые кружевами манжеты выглядывают из-под рукавов плаща. Лицо немного бледное, по крайней мере, на нем не было привычного когда-то румянца, но оттого глаза — до боли знакомые, те самые, что с упоением взирали на него двадцать лет, — казались ещё ярче: словно к привычной чистоте дневного неба добавили сияющие во тьме звёзды. Геральт слышит сердцебиение: частое-частое, как у напуганного зверька, но запаха страха нет. Странно, но пахнет он только лавандой — но такой привычной и родной. — Лютик. Он стоял всего в нескольких шагах, но всё равно слабо верилось, что судьба свела их вместе спустя годы разлуки, в которой был виноват сам ведьмак. Тринадцать долгих лет назад он выкинул барда из своей жизни. Вырвал с корнем цветок, долгое время красивший его скудный серый мир, оставив того засыхать под солнцем. В жизни Геральта произошло так много событий за это время, но каждый день стал казаться неправильным, слишком тихим, слишком мрачным, а то самое ведьмачье сердце, о котором говорят не иначе, как о куске стали, бесчувственном камне, в итоге наполнилось сожалением о произошедшем. Хотелось найти барда и вернуть себе, словно ничего не случилось. Он мог расспросить знакомых Лютика, поехать на ежегодное соревнование бардов, но… не сделал этого. Из благих ли целей, наподобие «так ему будет безопаснее», или же от червоточины в сердце, рождённой страхом быть непринятым старым… другом. — А ты тут… чего делаешь? — спрашивает бард, отводя взгляд, взъерошивая волосы на голове, переминаясь на месте. — Ты не заметил рыжую тварь, пытавшуюся тебя прикончить? — ведьмак посмотрел в сторону крыши. — Ах, точно. Ну, спасибо, что спас мою шкуру и в этот раз, — неуверенно произнёс Лютик. На самом деле Геральт хочет сказать очень многое. Он хочет вернуть утраченное, хочет извиниться, но слова застревают в горле. Смотря на менестреля, которому с ним некомфортно, который пытается прятать взгляд за чёлкой и не поднимает взора с земли, хочется сделать хоть что-то, исправить затянувшееся недоразумение. Однако, как говорила Йеннифер, у него проблема выражения чувств словами через рот. — Ты ведь в таверне остановился, верно? — решается обратиться ведьмак. Сейчас он напряжен не меньше, чем во время охоты, но теперь его задача не убить монстра, а не дать самому себе всё испортить. — Ну, выбор небольшой, так что да. — Не хочешь… прогуляться? — О, великий Геральт из Ривии пригласил меня скрасить его вечер после грандиозного провала в убийстве альпа! Что сказать, я польщён, — съязвил бард, однако так даже лучше. Кажется, что после этих слов Лютика непроницаемая стена, выросшая между ними за многие годы, дала трещину. — Что же, сколько там лет прошло, пока мы не виделись — двенадцать, тринадцать? Столько всего произошло за эти годы, ты просто не можешь отказать старому знакомому в паре занимательных историй. Лучше, конечно, в парочке десятков, но из тебя же слово еле вытянешь, — приговаривал Лютик, шагая по дороге чуть впереди Геральта, словно бы убегая. — Могу хоть сотню, но, боюсь, до конца ночи столько и не упомянешь, — проворчал ведьмак в спину своему спутнику, но тот прекрасно всё услышал и от удивления даже обернулся. — Быть того не может, чтобы у тебя язык развязался. Прекрасный настрой! Думаю, его стоит поддержать краснолюдским спиртом, — прощебетал Лютик, мягко ступая вдоль домов, словно десять минут назад не шел в стельку пьяный, даже не обратив внимания на опасность перед самым носом. — И откуда у тебя подобное пойло? — Ну не в каждом же трактире подают туссентское вино. Вот и перебиваемся, чем есть, — осознав через несколько секунд сказанное, бард внезапно зашелся в объяснениях. — Ты только не подумай, что я спился! Это всё необходимость, Геральт, слышишь меня? Только лишь необходимость! — Хорошо, я понял, — улыбнулся ведьмак, понимая, насколько ему не хватало шума, поднимаемого бардом на пустом месте. Менестрель шел впереди и всё говорил. О милых девушках и дамах, о том, как в одних портках сбегал из чужих домов и как его приглашали на пиры. Рассказывал слухи и новости со всех концов мира, забивая ими тишину ночи, ведь знает, что Геральт на это не способен, и сам старается латать дыры в разговоре. Но его монологи, хотя и желанные, отдают фальшью: он старается идти на шаг вперёд, чтобы не пригодилось пересекаться взглядом. Геральт не мог долго этого терпеть. Ситуация была неправильной. И сейчас, и целых тринадцать лет, и тогда в горах. Неправильно. — Лютик, подожди… Как только за поворотом виднеется трактир, Белый Волк не выдерживает: ладонь хватает запястье Лютика, но нет, мозолистые пальцы стараются обвить его как можно аккуратнее, чтобы не доставить дискомфорта или не показаться грубым. Но как странно то, что кожа на руках его спутника еле тёплая. Не как бывает после морозной улицы, когда замерзаешь снаружи, а так, словно он остывает изнутри, хотя сердце… сердце стучит бешеным ритмом, как у небольшого зверька на вроде птицы, хорька или кролика. — Геральт. Бард вздрагивает и наконец останавливается, сперва смотря на чужую руку на своем запястье, а позже и на её владельца. Кажется, он испуган, а не просто не находит себе места. Вновь Геральт чувствует, что виноват. Не только за срыв, случившийся чёртову дюжину лет назад, а за всё то время, что они были порознь. Глядя в голубые глаза, можно увидеть звёзды, яркие и сияющие, но на самом деле так блестят осколки. Лютик разбит. Это чувствуется в наигранной уверенности, во взгляде, в котором мелькает страх, в губах, более не кривящихся в нахальной улыбке. Всё это неправильно. — Я должен извиниться, — наконец произносит ведьмак. И Лютик ждёт. Наконец смотрит в янтарь глаз, такой тёплый, но вместе с тем колючий от давних сожалений. Геральт всегда был глыбой льда, в которой запрятано солнце. Человеком, который чувствует, но открывается немногим, сожалеет, но не умеет извиняться; преданный, но не умеющий держать себя в узде. И сейчас этот человек, которого многие называют монстром, хочет сказать «прости», но не может. Слова застревают в глотке. Кажется, что банальных фраз мало, потому он пытается найти другие, но не может. Не умеет. Не учили. Но Лютику хватает. — К чёрту. Бард делает шаг навстречу Геральту — впервые за вечер, за долгие годы разлуки. И ведьмак обнимает его, чувствуя не изменившееся за долгие годы тело, которое он столько времени спасал от глупостей и бед, а потом бросил в порыве гнева на другого человека. На самого себя. Чужие же руки крепко обхватили его кожаный доспех сзади. Он чувствовал сердцебиение, запах лаванды от чистых, слегка отросших волос, но не дыхание. Его не было. — Прости меня, Лютик, — выдохнул ведьмак, словно объятия предали ему сил сказать фразу, которой уже давно было пора дойти до ушей барда. — Угу, — послышалось сдавленное мычание. Шеи Геральта коснулась чужая кожа: похоже, что Лютик кивнул, но объятий так и не разомкнул. — Так с друзьями не поступают. — Верно, — выдохнул бард и отстранился. По его голосу казалось, что он вот-вот заплачет, но нет. Ни лицо, ни глаза так и не покраснели, и слёз в них в помине не было. Только слабая улыбка на губах, но не фальшивая и не нервная. Может быть, усталая от пережитых годов, но зато настоящая. — Что ж, Геральт! Ты, конечно, мог сделать это и раньше, лет так на десять, может быть. Однако, будем честны, ты превзошел сам себя тем, что всё же сделал это. Ни разу ещё не слышал от тебя «прости» до этого. Не иначе как у нас нашелся ещё один повод выпить! — жизнерадостно воскликнул под окнами бард, вероятнее всего мешая владельцам заведения спать. Геральт лишь хмыкнул в ответ, проходя в двери таверны, в которой не было видно ни корчмаря, ни единого пьяного посетителя. Только они вдвоём, пробирающиеся по лестнице наверх в полной темноте, в которой Лютик лавировал меж столов, направляясь к лестнице с небывалой лёгкостью. Уже на втором этаже Геральт думал пройти дальше за Лютиком, как тот вдруг его остановил. — Эээ, нет, знаешь, подожди-ка меня в своей комнате, я только прихвачу бутылку и мигом вернусь. Ответом стала вопросительно изогнутая бровь. — Знаешь, я уже развлёкся с дочкой трактирщика, и, сам понимаешь, простыни там менять никто не стал бы, а тебе вряд ли захочется сидеть в пропахшей спермой комнате. Ты только не суди строго, она ведь и впрямь красавица! Думаю, завтра ещё увидишь. «Он всё не меняется». А ведь и правда. Вот Лютик с хитрой ухмылочкой тащит из своей комнаты бутылку краснолюдского самогона так, как будто он шальной подросток, что стащил её у старших, и прошмыгивает в комнату Геральта, в которой в общем-то нет ничего кроме постели и плохо сколоченного сундука для вещей, на котором свалена пара дорожных сумок с травами и эликсирами. Барда совершенно не смущает то, как натужно скрипит кровать, когда тот на неё прыгает и разваливается так, словно бы она его собственная. Хотя, ведьмак легко может представить, что так оно и есть. Сколько раз раньше они снимали одну комнату за неимением денег, и не сосчитать. Лютик отпивает из горла слегка мутную жидкость — ни бокалов, ни кубков у них с собой нет — и кривится так, словно ничего ужаснее до этого он не пробовал, после чего протягивает бутыль ведьмаку. — Ну что же, Геральт, выкладывай, как именно жизнь тебя имела последние тринадцать лет. — Да ни одна бордельная шлюха стольких поз не знает, — принюхивается он к алкоголю, от одного лишь запаха которого можно опьянеть. — Охотно верю. После первого же глотка горло опаляет столь крепкий алкоголь, что, кажется, будь на месте ведьмака обычный человек, он бы побежал запивать эту дрянь водой. Остается лишь поражаться, как такой любитель вина и сидра в лице барда таскает подобное с собой. Разговор длится долго, им есть о чём поговорить, о чём рассказать. Лютик расспрашивает Белого Волка о войне, о Цири, о старых и новых монстрах, с которыми он повстречался. Чем чаще они прикладываются к бутылке, тем веселее становится. В какой-то момент Лютик уверяет, что без песен нельзя в подобный вечер, и спешит в свою комнату за лютней — той же самой, которую помнит Геральт. В этот раз он не против послушать песни. Любую из них. Что бы ни исполнил бард, ведьмак готов был с упоением внимать, ведь за все прошедшие годы он слышал множество песен Лютика: их распевали на улицах и в трактирах, специально рассказывали Белому Волку отрывки про него и упоминали вскользь. Но он хотел слушать только их автора и никого более. Когда в бутыле не осталось ни капли алкоголя и даже Геральт чувствовал себя опьяневшим, весёлые песни о приключениях и героях сменились тихим и очень плавными мотивами, на удивление успокаивающими и совершенно ненавязчивыми, в отличие от большинства в арсенале барда. Тот тихо пел, смотря своими голубыми глазами глубоко в душу. «Среди лесов и дубрав, По полям цветущих трав, Несётся стрела, Предвестник смерти она. Пред ней, убегая вдаль, Молодая пятнистая лань. Зверьё лунной богини Охотник желает отдать княгине. Девы лик ведёт по следам, По полям и лесам. Замерла уставшая лань, И охотника грубая длань, Натянув тетиву, Выпускает стрелу. Впилась та в сердце несчастной, Умертвляя лик девы прекрасной». Голова потихоньку становится всё тяжелее, из неё улетучиваются все думы, только взгляд голубых глаз в свете свечей продолжает мерещиться во тьме. Одурманенный песней, алкоголем и музыкой, Геральт теряет связь с реальностью. И только думы о том, что лютики и васильки ему нынче куда милее фиалок и сирени, оседают глубоко в сердце, пока разум проваливается в глубокий сон.

***

Солнечные лучи бьют прямо в глаза, заставляя проснуться. Состояние, откровенно говоря, премерзкое. Голова раскалывается так, словно вчера его хорошенько по ней огрели, а на солнце смотреть непривычно больно. Редко вообще у Геральта бывало похмелье — ведьмачьи мутагены обычно в подобном хорошо помогают, но не в этот раз. Казалось бы, полтора литра самогона на двоих… И тут ведьмак вскакивает, несмотря на кошмарное состояние после пьянки, потому что понимает: Лютика рядом нет, и отключился он вчера прямо во время гулянки, что для него совсем не характерно. Более того, бард тогда был на ногах, хотя выпил не меньше. Нога задевает стоящую у кровати пустую бутыль, и та со звоном откатывается к окну. Оно оказывается настежь открытым. Но вовсе не это является странным в сложившейся ситуации. Прищуриваясь, Геральт подходит к объекту, которого в комнате быть не должно, но факт остается фактом: на полу, переливаясь рыжим блеском локонов в свете утреннего солнца, лежит голова альпа. Только она, обескровленная и без тела, так и просится, чтобы её скорее схватили за волосы, засунули в мешок и отвезли в обмен на награду. Однако, каким бы пьяным Геральт не был вчера, он помнит, что не убивал вампиршу, а лишь ранил. Не более. Ни на что не надеясь, он выходит в коридор, направляясь к комнате Лютика, в которую тот вчера не пускал, но сколько ни стучи — всё без толку. Никто не отвечает. За ней не слышно ни шорохов, ни дыхания, ни сердцебиения, только лишь давящая, угнетающая тишина. На первом этаже уже было несколько гостей, вяло сидящих над своим обедом: у кого картофель печёный с укропом, у кого похлёбка, но главным являлось то, что Лютика здесь не было. — Вот это я конечно, господин Ведьмак, не ожидал, что вы с бардом споётесь! Ночью он как начал на своей балалайке играть, так я уже думал пойти к вам стучаться, — проговорил трактирщик, морщась от исходящего от ведьмака перегара. — Найдётся чего от похмелья? — Это ты конечно не вовремя спрашиваешь. Ночью нынче гулянок нет, вот узвар на утро не готовим. Но, думаю, можно и рассола тебе налить, — поразмыслил мужчина и выкрикнул в сторону кухни: — Марфа, налей ведьмаку рассол! На это послышался тихий девичий голос: «Хорошо, отец!» — Кстати, местным можешь передать, что вампирша убита, так что не долго таверна без ночных гуляний теперь пробудет. — Да вы что, неужто поймали, изловили бестию?! Тогда понятно, что вы ночью гуляли! Ух, теперь-то вновь заживём! — потёр руки мужчина, предвкушая, как его дело вновь поднимется. Вместе с тем к стойке подошла девушка, по-видимому та самая дочь трактирщика, и протянула в сторону Геральта кружку. В самом деле довольно милая — маленький носик, округлое лицо, светлые русые волосы. Но не успел он рассмотреть молодую особу, как рука её дрогнула, и содержимое кружки чуть не вылилось на ведьмака. Тот вовремя успел и придержать её за руку, и поймать посудину, не дав ей всё забрызгать. — С-спасибо, — застенчиво произнесла девушка, всё-таки поставив напиток перед мужчиной. Не отходя, она задрала рукав и сама же удивилась, увидев на запястье странную рану, привлекшую внимание ведьмака. — На кухне, что ли, порезалась? Однако Геральт понимал, что подобное сам себе не оставишь, особенно если просто шинкуешь лук или режешь мясо. Сначала порез идет вдоль руки по самой поверхности, потом углубляется и — Геральт может поклясться — совсем чуть-чуть, но задевает вену. Так, чтобы девушка не умерла от кровопотери и рана смогла сама по себе зажить. — Вроде до того, как была у Юлиана, этого не было, — задумалась она, но, осознав, что только что произнесла перед гостем, в смущении убежала обратно на кухню. Складывающаяся картинка совершенно не нравилась Геральту. Он не был ни глуп, ни слеп. Вчера ведьмак замечал странности, стараясь закрывать на них глаза. Пониженная температура тела, дыхание, которое можно было уловить только тогда, когда бард говорил, отсутствие собственного запаха; то, как он ходил в темноте, пил до чёртиков крепкий алкоголь, не пьянея, и пропал поутру — всё было неправильным, потому что человек так не мог. Одно успокаивало — допплеру подобное тоже было бы не под силу, а значит вчера с ним был Лютик, самый настоящий, но что с ним произошло за прошедшие годы, Геральт не мог даже предположить. Потому, когда на одной из своих сумок с зельями он нашел записку, на которой почерком барда было написано: «Если правда хочешь всё узнать, найди замок графини де Морей», он уже всё решил для себя. «Лютик, зараза, во что ты вляпался на этот раз?!»

***

Юлиан не знал, в чём именно, но в чём-то он точно облажался, притом знатно. Возможно, в том, что не заметил, как за ним следит ведьмак, отдав всё свое внимание альпу, возможно, в том, что позволил себе вновь стать к нему ближе. Не исключено и то, что проблема в побеге или в оставленной среди сумок записке. Весь тот день кажется огромной, вопиющей ошибкой, которую стоило бы стереть из жизни. Просто потому что весь привычный её уклад сломан, разрушен и утерян. Лютик так долго и упорно душил в себе любовь, заливал её мёртвой кровью, старался сам стать мёртвым — и у него неплохо получалось! Пара низших вампиров в месяц, чтобы сердце окончательно переставало биться и пламя в груди погасало, а сверху отполировать альпом, чтобы иметь в себе хоть какие-то силы на подобной диете. А тут нате вам, Геральт из Ривии! Весь из себя такой, такой… Геральт. Тот самый Геральт, которого Лютик любит проклятой любовью. Так приятно было обнять его, вдохнуть запах, почувствовать биение сердца, стучащего медленно и степенно. Ночные разговоры, истории, рассказы о прошлом, которые Юлиан так обожает. Даже сердце билось в бешеном темпе, норовя взорваться от коктейля из спирта, крови и чувств. Ему стоило бежать, не давать себе вновь воспрянуть, почувствовать, каково может быть рядом с ним, когда эмоций через край, но Лютик скрывает их. Боится, как же он боится, что Геральт узнает, но вовсе не о том, кем он стал, а о сжигающей его любви, его жизни и проклятье. Единственное, почему он смог пересилить себя, это удачная охота на альпа. На самом деле Юлиан не хотел усыплять ведьмака. Ему казалось подобное действо довольно гадким, однако… он не мог потерять след и не желал оставаться, как бы его не тянуло к Белому Волку. Лютик не был готов ни скрывать от него правду, ни раскрывать все карты. Он вообще не должен был ни видеть, ни слышать его. Потому что даже мёртвая кровь не способна сдержать чувства полностью. Наверное, из-за этого, даже выпив неродового альпа, решившую, что она уже в безопасности в своём укрытии в забытой хижине лесничего, он решил уйти красиво. По крайней мере, попытался. Вспоминать о том, как он своим кинжалом резал шею, довольно неприятно. Но с учётом, что из этой самой шеи он уже пил кровь и осушил мерзкое, покрытое язвами тело до дна, корячиться на рассвете с тем, чтобы перерубить шейные позвонки — вовсе не так плохо. Просто трудозатратно. Вот если бы он тогда не пошел с Геральтом и занялся бы убийством, пока на небе сияла полная луна, всё бы прошло более гладко. И рубашка бы осталась цела. Как только грязное дело было сделано, он поспешил обратно, пока ещё петухи не разбудили всю деревню. Поднявшись по стене, он всё же положил на пол застывшую в свирепом оскале голову и разложил волосы так, чтобы выглядело симпатично. Точно кот тащит хозяевам убитых им мышей и птиц, Лютик преподнёс ведьмаку голову альпа. Всё же за неё Геральт получит хорошие деньги, а они ему как всегда нужны. После мёртвой крови эмоции слегка поутихли: он чувствовал, что сможет уйти от Геральта. Разум побеждал инстинкты и чувства, смешанные воедино. Однако Лютик всё равно решил задержаться, наблюдая за спящим ведьмаком. «Нет, ну так не годится!» — в итоге решил он и всё же стянул с мужчины кожаный доспех. Раньше он часто этим занимался, помогая тому после охоты расстегнуть все ремни и промыть волосы, запачканные кровью и кишками. Потому сейчас ему не составило труда раздеть мужчину до брюк и рубахи и накрыть простынями, чтобы тот поутру не чувствовал себя совсем уж отвратительно. Но стоило только вновь глянуть на знакомые изгибы губ, мирно спящие глаза и вздымающуюся грудь, Лютик понял, что сейчас вот-вот пропадёт. Не сможет никуда уйти, останется в этой же комнате до обеда, а потом… что потом? Ведьмак, отойдя от эйфории первой за много лет встречи, поймёт, что Лютик больше не человек? Разочаруется в нем, ведь на самом деле Юлиан изменился, и довольно сильно — как минимум не сможет притворяться обычным другом, потому что ему нужно куда большее, теперь такова его природа, которую бард упорно душит совсем не людскими методами. Он не хочет получать отказа в любви, но какой же из Геральта мужеложец? Да и Йеннифер точно всё ещё присутствует в его жизни. Раньше ведьмак таскался за ней так же, как бард за ним самим. Всегда была только Йеннифер. В его снах, в его кровати, в его жизни. Однако он дает слабину. Такую, может быть, незначительную, будь Геральт кем угодно другим, с кем спал Лютик, но просто немыслимую, если говорить о ведьмаке. «Всего… один раз». И он дает на мгновение волю тем самым чувствам, с которыми боролся годами. Юлиан целует давно знакомые, но не ведомые до того губы. Они сухие и обветренные, но бард желал впиться в них, пройтись по каждому изгибу. Это был лишь лёгкий мазок, всего мгновение, о котором менестрель потом будет жалеть, вспоминая каждую свободную секунду, но оно вызвало столько желаний… Чтобы он впился в мощную шею, пока руки Геральта скользили бы по его спине, а мускулистый торс прижимал его к кровати. Лютик бы отдал за подобное всё что угодно, и это чистая правда, которая его порой ужасает. Отстраниться его заставило лишь странное чувство жжения на губах и горький вкус во рту. «Ну и что за гадость ты выпил, идя на охоту? — мелькает в голове. — Однако соглашусь, разумно. Хотя бы даже против меня». Теперь он не хочет просто уйти. Не хочет и не может, даже понимая всю необходимость. Потому он спешит в свою комнату, в которой пахнет запёкшейся девичьей кровью от простыней: к сожалению, он был не слишком внимателен, делая разрез на вене дочери трактирщика, и часть красной жидкости пролилась на кровать. Хорошо, что Геральт не видел, а то у него могли бы возникнуть вопросы, на которые Юлиан ещё не был готов отвечать. Из комнаты он возвращается уже с запиской. Бард хочет, чтобы в итоге ведьмак нашел его, каким бы ни был исход. Его примут — прекрасно! Его бросят — так тому и быть, он выпьет ещё кучу низших вампиров и альпов, чтобы задушить рвущиеся чувства, продлевая жизнь хоть ещё на немного. Его захотят убить… мысль о подобном будоражит, ведь умереть от рук любимого для мороя — практически так же прекрасно, как жить долго и счастливо. После всего Лютик двинулся на север — в то место, которое указал в записке. Ему нужно время, Геральту нужно время, а пока он может отвести душу по пути. Сейчас он остановился в одном из трактиров, в котором практически не было ни публики, ни шанса заработать. Однако продолжать путь страсть как не хотелось — за окном гроза. Молнии, освещая всё до горизонта, рисуют в небе замысловатые узоры, после чего раздаётся гром. И в такую ночь ему почему-то хочется веселиться, петь и вспоминать о прошлом: радостном и грустном. Он поёт много старых песен, большинство из тех, что он сочинил о Геральте. О его подвигах, о его жизни и судьбе. Что-то — из того, что видел сам, а иное — из чужих уст. Тогда он на прощанье сказал, что «от других узнает, как всё было». Так и случилось. Слухи множились, разрастались, и он превращал их в прекрасные песни. Порой в них была нескончаемая грусть, потоком сбивающая с ног, иногда — надежда, что всё вернётся на круги своя. Редко, очень редко он позволял себе писать поэмы о любви. Не предназначенные для чужих глаз, они таились в песенной книге, ударяя создателя в самое сердце. Муза в виде седого ведьмака никогда не покидала его, приходя днями и ночами, заставляя исписывать листы вновь и вновь. Первое время он сочинял и вовсе только о Геральте. «Сверкает пеплом белая грива, Смерть уже просит с собою в могилу, Предлагает оставить последнюю силу. Однако судьба-злодейка ревнива: Воскресит, поднимет могучего зверя, Отдыхать ему никогда не настанет время. На нем висит бремя борьбы, Новый план хозяйки-судьбы. Чудовищ много Волк повидал, Кого сжег, кого искромсал. Люди боятся лап и клыков, Но те опасны лишь для врагов.» Сидя грозовой ночью на краю стола в практически пустой таверне, он пел в первую очередь для себя. После встречи кровь низших вампиров и альпа в его жилах не могла заглушить все эмоции, хотя чертовски помогала не разорваться на части. В один момент он так громко запел куплет, что старый трактирщик не выдержал и, швырнув в его сторону грязную тряпку, которой протирал стойку, прикрикнул: «Да угомонись ты уже! Людям и так гроза спать мешает, а ещё ты тут завываешь!» — Ну ладно, ладно. Чего сразу ругаться? — обиделся Лютик, но всё же спрыгнул со стола, собираясь закругляться. Продолжать путь под дождём не хотелось, всё же ходить промокшим до нитки — приятного мало, но выкупать комнату не было особого смысла — спать, ночью? Хорошая шутка. Так что делать было нечего, совершенно. В итоге он положил лютню в чехол, в который за вечер не упала ни единая благодарность, чего он и ожидал. Пытаясь скоротать грозовую ночь, бард решил, что не остается ничего, кроме как выпить. К сожалению, все запасы краснолюдского спирта он истратил на спаивание Геральта. — Корчмарь, неси сидр! — крикнул бард, присаживаясь на табурет. «Эх, в подобном местечке точно не будет ни туссентского вина, ни цидарисского, даже спрашивать смысла нет». Как только перед ним оказалась налитая до краев кружка, он уже поднёс руку к кошелю, как чужая рука протянула несколько монет для оплаты. — Это за него. И принеси мне кружечку пива, если оно на вкус лучше ослиной мочи, — произнёс женский голос. Обернувшись, Лютик увидел незнакомку, но её наряд нельзя было назвать типичным женским платьем. Простая блуза, обвитая широким поясом, с расстёгнутой на груди пуговицей, перчатки, доходящие до локтя, поясная сумка, торчащая из ножен рукоять меча, брюки и сапоги. Редко встретишь подобных девушек, но выделяло её вовсе не то, во что та была одета, а изумрудные глаза вкупе с седыми волосами, обрамляющими лицо девушки, на щеке которой красовался шрам. На вид ей еле-еле стукнуло за двадцать. — С чего я удостоился ухаживаний столь прекрасной особы? — спросил бард, догадываясь об ответе. — В первый раз слышу, чтобы кто-то пел о Белом Волке подобным образом. — И это каким же? — Так, словно ты его знаешь, — приняла девушка собственный напиток от корчмаря. — Ну кто же не знает Геральта из Ривии! В конце концов, он герой многих баллад и поэм, — Лютик хотел строить из себя дурачка до самого конца. — Вот как. Насколько я знаю, их все написал один и тот же бард. Всегда хотела его встретить. — В таком случае, советую посетить Оксенфурт во время ежегодного соревнования бардов. Шанс того, что он не пропустит его и в этом году, очень велик. — Вот как, приму к сведению. — Девушка сделала глоток и скривилась. — На вкус просто отвратительно. — Пиво практически везде такое. Только упрямцы продолжают верить, что в далёкой деревушке или на тракте оно может оказаться хорошим, и продолжают его заказывать. — Поэтому берёшь сидр? — Поэтому беру сидр. Разговор дальше не пошел. Слишком странной выдалась их первая встреча. Когда-то Лютик верил, что собственными глазами увидит, как Предназначение нагонит Геральта. Но его спровадила судьба. Ведь правда: после тех слов Геральта они не виделись так долго… За это время року, вероятно, надоело играться с жизнью и эмоциями Лютика, такими болезненными, но вечно одинаковыми. Судьбе захотелось бросить его в новую пучину. Как только кружки опустели, они разошлись: девушка поднялась наверх, где её ждала жесткая кровать, а бард не выдержал и вышел под дождь, вспоминая песни о Львёнке из Цинтры, написанные много лет назад. На прощание они сказали друг другу лишь «до встречи», не зная, состоится ли она однажды или нет.

***

В предместьях Синих гор есть один замок. К нему не ведёт дорог, ни один экипаж не смог бы проехать через чащу соснового леса, простирающегося вокруг на сотни вёрст. Редкие путники могли рассчитывать лишь на звериные тропы, да только кто захочет сунуться в пасти волков и медведей? Замок тот покинут. Даже ворам и бродягам он наскучил, и о нем успешно позабыли, упоминая лишь как «развалюху, не стоящую внимания». Только вот с него не сыпется камней, и птицы не вьют гнёзд в бойницах. Он благороден в своём одиночестве и готов был бы служить тем же целям, что и сотни лет назад — быть домом и крепостью благородным родам. Сегодня же… служить более некому, может быть только редким приютом одному барду, устроившемуся в южной башне. Лютик давно не наведывался сюда — вероятно, около полутора лет, — но ничего в сущности не изменилось: тёмные коридоры, покрывшиеся пылью залы, некоторые из которых хранят в себе остатки роскоши десятилетней давности, пустые комнаты, в которых более некому селиться, запертая дверь западной башни и островок уюта в южной. Именно такой бард оставлял крепость в прошлый раз: пустой и одинокой, лишенной владельца. В отличие от всего остального замка его комната изобиловала вещами, которые были не нужны в дальних путешествиях, но привозимы из них: карты далёкого юга, книги на всевозможные тематики, наряды в шкафу, о которых он уже позабыл, а также картины: пейзажи гор, простирающиеся на севере, лесное озеро, к которому он иногда ходил наблюдать отражение звёздного неба с луной посередине и дорожку солнца на безмятежной глади. В углу же стояло роскошное зеркало, обрамлённое витиеватыми узорами, похожими на волны — именно в нём и отражался Лютик. С взъерошенными волосами, без кровинки на лице, трудящийся с пером в руке над новой работой. Ему не нужен был свет, чтобы выводить аккуратные буквы на бумаге, а потом вновь и вновь зачёркивать, рисовать стрелки и прыгать со строчки на строчку. Однако в комнате трещал камин, а на столе догорала очередная свеча — с ними всё становилось уютнее. Блики и тени бегали по комнате, но бард на них не отвлекался, лишь высунул кончик языка от сосредоточенности над своей работой. Ещё несколько дней назад он не знал, чем занять себя, прибыв в замок. Подметал разлетевшуюся золу, которую когда-то забыл убрать, вытирал пыль с мелочей в своей комнате, в сотый раз бродил по крыше, предвкушая, что однажды так увидит приближение седовласого всадника, но только сегодня к нему вновь пристала муза, не желая отпускать. А всё потому что… его доконали собственные мысли, и убежать от них не было возможности. Лишь представить их все на бумаге. Юлиан долгие годы считал, что Лютик умер. Что ему бы следовало умереть, оставив заботы в прошлом. Тринадцать лет назад он изменился, но чувств стало резко больше, и все они кричали: «Тебе нужен Геральт! Ты ведь его любишь, столько лет любил! Теперь любовь — твоя жизнь». «Но если окажешься ненужным, что ты сделаешь?» «Если теперь ты окажешься противен, что предпримешь?» «Если крыжовник и сирень ему милее, как проникнешь в душу, останешься в сердце, зароешься в памяти навечно?» «Ты ведь прекрасно знаешь ответ». О, Лютик знал ответ, прекрасно знал, и он будоражил его мозг, подобно тонкому лезвию, щекочущему кожу, но готовому вонзиться своим жалом в плоть. Даже когда он просто думает об этом, по онемевшим конечностям пробегают мурашки. Увидев Геральта совсем недавно, он не может избавиться от мыслей: о том самом постыдном поцелуе, подобном мазку масляных красок по холсту, о глазах, смотрящих с сожалением… и о мече, ранившем альпа. Холодное серебро, блестящее лунным светом. Он может представить, как лезвие заходит под рёбра, обжигая кожу и плоть, а потом наступает миг, когда кончик пронзает сердце. Он бы смотрел на Геральта, желая вырубить момент в самом его естестве, и на то он бы был рад отдать всё, что у него есть, особенно жизнь. Как бы на него смотрел янтарь глаз, и остался бы он им? Может, превратился бы в холодный разбитый цитрин, или жег яростью расплавленного золота? Лютик знает, что ведьмак не стал бы его убивать по собственной воле. Он разумное существо, никого не обижает, живёт тихо-мирно, если никто его самого не пытается свести в могилу. Вполне подходит под категорию «оставить в покое вымирающую зверушку» в выдуманном кодексе чести. Но жить отстранённо, узнав ответ, он не сможет. Ставя точку на чистовике, Юлиан уже знает, что, либо он будет рядом, либо найдет способ умереть от его руки. Наступает время зачитать получившееся вслух: без этого настоящей песне никогда не родиться: «Я иду по мостовой, Я не мёртвый, не живой, Если кровью сердце зальётся, Заскрипит оно и забьётся, Но не нужно то в безответной любви, Я топлю свои чувства в грязной крови. Белого Волка серебряный клык Пронзит монстра, к чьей улыбке привык. Я уйду, глядя в янтарь, На прощанье услышу: «Поганая тварь!» Тепла не ведает тело, До сердца оно окоченело. Убей, ведьмак, прижми к стене! Мои мысли только о тебе. Они постыдны и скверны, Годами желал возлежать С тобой в кровати таверны. Но остается лишь вопрошать, Пронзит ли сердце клинок, И как окажусь у подошв твоих ног? Иль от минуты презренья, Спасут меня твои сомненья? Стал ли я в глазах твоих убийцей, Паршивым, поганым кровопийцей? А может Лютик где-то внутри? Умоляю, в глаза посмотри. Я отдам тебе всё без сомнений, Смерть или жизнь — никаких сожалений». Тихий, но звонкий голос стихает, оставляя после себя горько-сладкое чувство удовольствия от только что завершенной работы. В итоге он берёт в руки лютню и кладёт рядом нотную тетрадь, чтобы записать то, что бы можно было назвать итоговым вариантом. Лютик, конечно, может наиграть мелодию и так, но идеал… его нужно кропотливо прорабатывать, вновь и вновь пробовать новые комбинации, пока он не найдёт то единственное совершенство среди тысяч просто хороших мелодий. Он множество раз начинает заново, урывками записывает в тетрадь и продолжает дальше перебирать струны родной лютни. Мелодия ручьем льётся вниз по ступеням и разносится по коридорам замка. — Я уйду, глядя в янтарь, на прощанье услышу: «Поганая тварь!» — произносит он в который раз, когда слышатся шаги по каменным плитам, и вскоре скрипят дверные петли его комнаты. — Я никогда не назову тебя тварью, Лютик, — слышится голос у входа. — Никогда не говори никогда, Геральт, — разворачивается к нему лицом бард, оставляя лютню на столе. — Всё может измениться в любой момент. Ведьмак осторожно сделал шаг в комнату, но не потому что был осторожен с незнакомым помещением или боялся Юлиана. Нет. Он боялся его спугнуть. — Ты добрался сюда куда быстрее должного, однако удивляться нечему, — усмехнулся бард. — Именно, стоило лишь просмотреть старые карты да расспросить местных. О замке де Морей никто не слышал, но на один всё же указали. И как вижу, я не ошибся, — подошел он ещё ближе, так, что можно было услышать размеренный стук сердца. Они стояли друг напротив дуга, прекрасно понимая, ради чего ведьмак преодолел неблизкий путь до предместий Синих гор. — Хочешь знать, почему я не объяснился ещё тогда? — Было бы неплохо, — проворчал Геральт. — А сам-то ты был готов? Я вот нет, — признался бард. Руки по привычке начали растирать шею из-за нервов, да только ни кожа, ни мышцы того не чувствовали. — Ты… проклят? — осмотрев Лютика, предположил ведьмак, хотя это были скорее надежды на то, что всё проще, чем кажется. — Я конечно не специалист, но разве проклятья могут заставить сердце перестать биться, а лёгкие — нуждаться в воздухе? Не дури, ты и сам заметил, что я не только выгляжу как труп, но и ощущаюсь так же. Правда, без запаха, и на том спасибо. — Проклятья бывают разной силы и сложности. Ты и сам можешь не знать, что оно на тебя наложено, вместо того забивая голову всякими глупостями, — кажется, он пытается убедить сам себя. — А какие «глупости» лезут на самом деле в твою голову? Поведай мне, может, я подтвержу твои догадки. — …Да это бред какой-то. Не желая думать о том, что приходит ему на ум, Геральт преодолевает лежащее между ними расстояние и дотрагивается до подбородка Лютика, всматриваясь тому в глаза. Красивые, голубые, сияющие в пламени свечи. Слишком яркие для подобного вечера. — Ты словно сбежал из народных баек про вампиров. Ведьмак хотел бы, чтобы ему в лицо рассмеялись, назвали дураком и идиотом, раз ему вообще пришла столь абсурдная идея. Но Лютик лишь грустно улыбнулся, отстраняясь. — Говорят, в каждой сказке есть доля правды. Лютик всегда сиял красотой подобной эльфийской, однако в этот миг Юлиан становится словно бы более статным и элегантным, возможно даже загадочным, но вместе с тем — абсолютно сломленным. Он стоит рядом, но хочет убежать, боясь того, как могут повернуться события дальше. — В вампира невозможно обратить, это лишь бредни, рассказываемые сдуревшими от страха перед ними кметами. — Ну что же, поздравляю, ты нашел представителя вымирающего вида, можешь обновить записи в бестиарии! — всплеснул кружевными рукавами бард. — Лютик, черт возьми, будь хотя бы капельку серьёзнее, когда это касается твоей жизни! — зарычал ведьмак, ступая на шаг вперёд. Юлиан же лишь по привычке выдохнул оставшийся в лёгких воздух. «Знал же, что всё примерно так и будет». Взмахнув рукой перед лицом собеседника, он щёлкает пальцами. В тот же миг комната тонет в темноте. Погасли все свечи на рабочем столе, даже некогда пылающий камин, наполняющий помещение жаром, погас, не оставив за собой даже тлеющих углей. Словно бы его не зажигали несколько дней. Помещение освещает лишь фонарь луны и блеск звёзд, однако… — Лютик? Стоящий перед ним бард исчез в то же мгновение, когда потух огонь, хотя стоял прямо перед носом ведьмака. Тот нервно огляделся вокруг, постепенно принимая для себя новую сложившуюся реальность. — «Это не проклятье, если только не фигурально», — прозвучало словно бы со всех сторон. Не так, как делают бруксы, транслируя собственные мысли прямо тебе в голову. Сейчас Геральт словно бы слышал перезвон голосов, направление которых невозможно понять даже с помощью его чуткого слуха. Мягкий и приятный, если не задумываться о том, что подобное ему раньше не встречалось. — «А ещё, я так понял, медальон на мне не сработал?» — прозвучал вопрос с совершенно привычной для барда интонацией, в которой присутствовали как неподдельный интерес, так и ирония со смешинкой. — Да, потому-то я в первую очередь и думал на проклятье. Быть такого не могло, чтобы ты оказался высшим вампиром, — в поисках взгляд упал даже на потолок, но и там барда не оказалось. — Но, как видишь, — прозвучал голос из угла комнаты, в котором стояло зеркало. Лютик появился там так же незаметно, как и исчез несколько секунд назад. Словно бы выплыл из тени, стряхивая с ведьмака наваждение. — Невидимость, — констатировал тот факт. — И не только. Они стояли в темноте, прекрасно видя друг друга — никому на самом деле не нужен был свет. Однако, взгляни кто со стороны на двух бледных мужчин, явно нелюдей — похолодел бы от ужаса. Особенно тогда, когда Лютик потянулся к краю своего сапога и вынул оттуда очень тонкий, узкий кинжал, чьё лезвие в первую очередь создано колоть врага. Но тот как всегда лишь блеснул в свете луны, не отражая на полированном клинке лица собственного владельца. Только свет луны и звёзд. — Если что, это чистое серебро, хотя ты и сам, наверное, уже догадался, — произнёс бард, устремив кончик в предплечье. В воздухе запахло кровью, но не человеческой, не той, что когда-то текла по венам Лютика. Не её Геральт смывал, когда менестрель умудрялся поранить ногу, не она текла по горлу после случайного желания джину. Субстанция, что чёрными каплями устремилась на пол, была хорошо ему знакома: так пахла кровь экимм, фледеров и альпов. — Хватит, — твёрдо сказал ведьмак, вновь подступая к Лютику, словно бы того загнали в угол. — Да, знаю, запашок не очень, но ты посмотри… Геральт не стал слушать, что ему хотят сказать, и с ненавистью выбил клинок из рук барда, вцепившись тому в руку, не обращая внимания на то, что течёт из глубокого разреза по венам вдоль всего предплечья. — Хватит калечить себя! На мгновение Лютик замирает. Он не ожидал услышать подобных слов. Геральту ведь должно быть противно то, какой он, что у него внутри, из чего нынче состоит его тело. Однако ему нравится подобная реакция. Беспокойство в янтарных глазах, обращённых к нему, воистину бесценно. — Всё нормально, сейчас же ночь, — улыбается он. Как только Геральт опускает взгляд, то понимает: на бледной коже Лютика остались лишь кровавые разводы, но никакой раны, даже шрама в помине нет. Словно бы он просто где-то испачкался, а не распорол себе мышцы и вены. Наконец он позволяет себе его отпустить. Вновь вспоминая все причуды менестреля, Геральт решает задать интересующий его вопрос: — Я заметил, что твои зубы, они… — Обычные? О, я много настрадался, чтобы сделать их такими. Знаешь — хотя нет, навряд ли знаешь, — иногда я всё же пью людскую кровь, но, чтобы не сорваться и не переусердствовать, клыки я всё же спилил у чародея. Если использовать кинжал, то держать себя в руках куда проще. — Он натужно улыбнулся во весь рот, демонстрируя два белоснежных ряда, по форме ничуть не отличающихся от человеческих зубов, наглядно показывая, что такими клыками даже простую кожу так просто не прокусить. Однако Геральта зацепили кое-какие слова. — Иногда пьешь человеческую кровь? — переспросил мужчина, надеясь, что ослышался. Лютик сразу же насупился, готовый к тому, что его будут осуждать, и сразу же начал оправдываться, надеясь, что сможет отвоевать свою невиновность в вопросе возможного поедания людей: — Ну, когда такое случается, я конечно же слежу, чтобы всё прошло гладко! Клянусь, я пью редко и совсем чуть-чуть, всего пару глотков, скажем так, для запаха. — Плевать! — взгляд ведьмака полнился гневом, но тот был обращен вовсе не на барда, — не говори мне, что обычно ты пьешь кровь низших. — Верно. Ну и ещё альпами стараюсь запивать. Они хотя бы не такие мерзкие на вид, да и на вкус тоже, а это значение имеет! Ну, к тому же они не мохнатые, довольно тупые и убить их зачастую легче. — В тот раз ты охотился на альпа, — понял ведьмак, а потом до него дошло. — И собирался завалить её вот этим? — кинул тот взор на валяющийся на ковре клинок. — Ну, как видишь, мне удалось. Моя регенерация получше будет, особенно ночью, в это время меня можно убить только серебром в сердце. В остальном, Анжелика говорила, хоть голову отруби, если приложить — обратно срастётся. Я, правда, не стремлюсь проверять эту теорию, но, надеюсь, так и есть. Геральт хотел уже было расспросить барда, каким чудом он даже со своими фокусами умудряется забить монстров в два раза больше себя самого, и не стал ли он после превращения сильнее физически, как в разговоре проскользнуло имя. — Кто такая Анжелика? Бард вновь по старой привычке вздохнул и обвёл взором своды комнаты, кровать, картины на стенах. Много что напоминало о прошлом, но горестно не было. Он вдоволь напился мёртвой крови — человеческую пил только перед охотой, — и даже алкоголь не заставлял замеревшее сердце биться. Все эмоции остались лишь для Геральта. — Она была той, кто обратил меня, — отвечает Лютик. Без холода, без сожалений. Просто как констатация факта. — И где она сейчас? Геральту хотелось убить вампиршу за то, что та посмела превратить жизнь Лютика в балаган, в котором тому приходится убивать монстров, чтобы жить. Это судьба ведьмака, но никак не барда, которому следует распевать песни, заботиться лишь о том, как громко звенят монеты в его кошеле и которая барышня на этот раз обратит на него свое внимание. — В западной башне, — звучит ответ, и Геральту хочется плеваться матом, пока он не слышит продолжение. — Десять лет как мертва. — Бессмертное существо — и так просто отошло на тот свет? — Не просто, Геральт, — всё же капля чувств сожаления отошла графине де Морей, несмотря на то, что любви к ней в его сердце никогда не было. — Я её умертвил. Слова о том, что Лютик убивал, ранят. Хотя того следовало ожидать. Просто Геральт надеется, что на самом барде чужие жизни не висят мертвым грузом. — Присаживайся, — указывает Юлиан на кровать, застеленную цветастым покрывалом. — Думаю, даже тебе будет интересно послушать, как всё было, — хмыкнул Лютик. — Пополнишь бестиарий записью о так называемых мороях — вампирах ни живых, ни мёртвых.

***

Всё началось тринадцать лет назад, когда для Лютика закончилась эпоха путешествий с Геральтом. Тот обвинил его во всех своих проблемах, но даже так всё ничего — он бы стерпел, в первый раз что ли ведьмак на него срывается? Но вот слова «чтобы судьба спровадила тебя подальше от меня» — они попали в самое сердце смертоносной стрелой. Геральт частенько бросал в его сторону «иди на хер, Лютик», «заткнись, Лютик», посылая далеко и на долго. После промахов барда он частенько злился, рыча и скаля клыки, но вскоре как ни в чём ни бывало они вместе продолжали путь. Всё было так, пока в жизни ведьмака не появилась его собственная одержимость, несущая всюду, где появится, аромат крыжовника и сирени. Женщина, которую тому можно было любить без оглядки на опасности и неминуемо настигающее людей время. Их ссора в горах била по Лютику оглушающей оплеухой, ведь она произошла из-за поступка ведьмака, виной которому были чувства. Это была ссора двух влюблённых друг в друга людей, между которыми не потухла связь. Барда отослали и обругали, потому что чувства Геральта к Йеннифер оказались сильнее всего остального. От того хотелось рвать волосы на голове, кричать до хрипоты, сдирать с себя кожу собственными руками. Потому что не он. Лютик всегда и во всём проигрывал чародейке. Бесполезный для ведьмака бард, умеющий лишь петь и играть, простой смертный, со временем покрывающийся старческими морщинами. Чуть-чуть шпион, но умение подслушивать чужие разговоры на балах, вычленять из слухов правду и доносить людям, что хорошо за них заплатят — не то, что Геральту знать обязательно. Однажды он решил, что может быть рядом как друг, а ведьмак будет ему музой, с которой он пишет лучшие свои работы. Прямо как рыцари выбирают себе ту самую даму сердца, но с которой никогда не будут. Хотя Белого Волка барышней лучше не называть прилюдно — у него удар хорош: и дух, и два ряда зубов на раз выбьет. Но вот в песнях… В песнях он волен признаваться в любви некой прекрасной деве вновь и вновь. Все думают, что она либо выдумка, либо каждый раз бард поёт о разных своих пассиях, коих по всему северу и не сосчитать. Однако теперь всё оборвалось. Лютику казалось, словно бы все мосты сожжены, и идти некуда. Раньше каждая дорога в итоге приводила к Геральту, куда бы в итоге не пошел. Теперь же он боялся, что может наступить на прогнившую перекладину и сорваться с подвесного моста. Потому оставалось только одно — постараться забыться. Будь то вино или девушки, пышные балы знати или гулянки в провонявших трактирах. Но нигде не было покоя. Каждый раз в голове просыпался звоночек, кричащий «всё не то!», и он двигался дальше по королевствам. Как-то раз, во время одного из пиров, на котором он распевал песни и распивал вина, к нему подошел один вельможа в расшитом золотом камзоле. Взгляд его был странным: слегка мутный, словно бы смотрящий через самого Лютика, но тогда бард всё спустил на опьянение. Мужчина был вежлив в словах и выражениях и под конец вечера обратился к барду с просьбой: ему предложили следующим же утром отправиться вместе с незнакомцем в замок некой графини де Морей, которая, по его словам, страстно желает услышать музыку знаменитого на весь континент барда. Предложение казалось странным, да и ни о какой графине де Морей ранее Лютик не слышал, а он ведь специалист в подобного рода делам! Однако он согласился. В монотонной речи вельможи было что-то заманчивое, а именно — полная неизвестность. Барду хотелось погрузиться в приключение, о котором он возможно в итоге пожалеет, и ему придётся спасаться, поджав хвост, но лучше так, чем каждое утро просыпаться то от похмелья, то от ночных кошмаров. Следующим утром он уже седлал коня, подаренного ему одной юной особой, готовясь к путешествию. Путь оказался неблизким, а спутник, так и не назвавший своё имя, крайне неразговорчивым. Чем дальше они ехали, тем страннее казалось то, что кто-то добровольно живёт у подножий Синих гор на далёком севере, откуда до ближайшего крупного города более недели верхом. Кроме того, как возможно, чтобы знатная особа жила в далёкой глуши, где нет даже нормальной дороги? Они уже вторые сутки гнали лошадей по узкой тропинке, ведущей через лес, по которому точно не проехала бы ни одна карета. Просто какое-то безумие! Но главным сумасшедшим оказался сам Лютик, который не собирался поворачивать назад. Несмотря на природную трусость и отсутствие чьей-либо поддержки, ему хотелось узнать, чем всё кончится. На истечении второго дня езды по лесу, когда Лютик чувствовал, что уже всё себе в седле отбил, на фоне персикового заката поверх елей стали видны высокие шпили башен. Они уходили в небо, словно старые кроны елей, с которых уже осыпались иголки. — Вот он, замок графини де Морей, — впервые за долгое время произнёс хоть что-то проводник. — Да, не ожидал я такого, — присвистнул Лютик, въезжая в широко распахнутые врата. Только когда они оказались во внутреннем дворе к ним откуда ни возьмись подбежал молодой конюх, кланяясь, предлагая отвести лошадей на конюшню, где о них позаботятся. Лютик, не будучи Геральтом и не так сильно волнуясь о сохранности своего мерина, отдал того и направился вслед за звавшим его вельможей, попутно осматривая окрестности. В замке не было ни своего сада, ни типичного внутреннего двора, где можно было бы развеяться. То была настоящая крепость, словно бы из ниоткуда взявшаяся в лесной чаще. Но стоило зайти внутрь, как всё преображалось. Отовсюду лился золотистый свет свечей, на полах лежали дорогие ковры, устилающие каменные плиты, на стенах висели десятки искусно нарисованных картин, мастерству художника которых точно бы позавидовали многие выпускники и даже преподаватели Оксенфуртского университета. Несмотря на наружную серость и мрачность крепости, изнутри она могла соперничать с убранством самого дворца королевы Калантэ. Просто невероятно, что подобное место существует, а он о нём никогда не слыхал. Кроме того, повсюду носится прислуга, вероятно, готовясь к чему-то. — Завтрашней ночью должен быть пир. Думаю, Вы успеете к нему подготовиться, — через секунду мужчина подозвал одну из девушек, одетых в костюмы прислуги, и велел ей отвести барда в подготовленную для него комнату. Девушка, похожая на землеройку, лишь пискнула в ответ и повела Лютика по коридорам, по которым порой проходили как другие слуги, так и вероятные гости замка, одетые в бархат, парчу и шелка. Очень редко он узнавал их лица, только лишь одного уже не молодого барона, чьи наделы лежат на границе Редании. Подготовленная для него комната оказалась более чем просторной и богато украшенной. Высокие окна обрамляли алые тяжелые шторы, за которыми открывался вид на бескрайние просторы соснового леса. Огромный камин, огонь в котором может гореть хоть всю ночь без подкармливания дополнительными поленьями, был украшен лепниной и бронзовыми вензелями, натёртыми до золотого блеска. Рабочий стол из красного дерева, кровать с балдахином, застеленная шелковыми простынями и покрытая тяжелым одеялом с красующейся на нём витиеватой цветочной вышивкой. Кроме того, его уже ждало множество пузырьков с маслами и горячая ванна, от которой шел заманчивый пар, напоминающий Лютику о том, как же давно он нормально не мылся, находясь в пути. — Странно это, конечно, всё… но плевать. К тому моменту, когда небосвод наполнился мириадами блестящих во тьме звёзд, бард уже был чист, благоухал лавандой и шалфеем, а также был накормлен прекрасным ужином, который уже другая служанка принесла ему в комнату. Он лежал на скользких прохладных простынях. Как бы сильно ему сейчас ни хотелось прогуляться по замку, он слишком устал с дороги и желал теперь уже только одного — заснуть крепким сном, в котором не будет ни всполохов кошачьих глаз, ни серебра волос, ни голоса, гонящего прочь. Только всепоглощающая тьма. Утро следующего дня для Лютика наступило лишь в обед. Впервые за долгое время он спал без кошмаров, без сновидений и без головной боли спросонья. Ночь пролетела в одно мгновение, словно бы он лишь моргнул, а на улице уже высоко стоит солнце, освещая покрытый дымкой лес. Прекрасная картина, совершенно умиротворённая и ненавязчивая. В ней можно раствориться хотя бы на время. Даже если на самом деле в замке творится что-то неладное и он забрёл в хитрую ловушку, она уже окупилась. Лютик давно не чувствовал себя так хорошо. Весь оставшийся день он бродил по замку, осматривая коридоры и залы, в которых повсюду висели картины, но не было ни одного портрета. Одни лишь пейзажи. И на том, вероятно, нужно сказать спасибо: с учётом того, насколько хорошо нарисованы все горы, леса, опушки и стаи птиц, люди вышли бы излишне реалистичными. Если представить, что столько портретов наблюдало бы за обитателями замка своими блестящими, но похожими на омут глазами, становилось жутко. Его не звали ни на один из приёмов пищи: каждый раз возвращаясь в комнату, он видел принесённый слугами то обед, то завтрак с закусками, фруктами и вином. Однако ближе к вечеру в комнату постучали: то оказался тот самый загадочный провожатый. Мужчина пришел сообщить, что вечером, после заката, начнётся пир, и его обязательно проводят в зал. Лютику казалось странным то, что он всё ещё не видел саму графиню, не знал, к кому если что обратиться, и даже не ведал имени таинственного мужчины с туманным взором. Его словно бы оставили здесь на самотёк, доверив все связанные с ним дела слугам. Такое поведение хозяев замка казалось странным, но бард принял его. Иного варианта не было, если он желал наблюдать развитие событий. Вечером, наряженный в свой костюм для выступлений, отпаренный и начисто выбритый, Лютик наконец зашел в ярко освещённый зал, в котором было множество людей, одетых в лучшие свои одежды. Мужчины бахвалились своими подвигами, стремясь при том попробовать предложенные на столах блюда и запить их бесподобным южным вином. Женщины и девушки красовались дорогими тканями, изящными причёсками и сверкающими украшениями. Как только барда представили, некоторые сразу же его узнали — одни по тому, что уже встречал того на пиршествах, иные — потому что он спал с их дочерями и женами. Те же в свою очередь тоже бросали на него взгляды: кто смущённые, кто обиженные. Но Лютика они не смущали, он давно к подобному привык. Потому музыка без перебоя лилась из-под струн его лютни, приводя слушателей в восторг. Под резвые мелодии и песни кавалеры приглашали дам на танцы и кружились с ними в центре зала, подобно стаям ярких птиц. Само зрелище было захватывающим, и Лютик был тем, кто задавал творящемуся ритм — будь то пляски до упаду, баллады, слушаемые исключительно за столом, тихие мелодии, во время которых каждый мог завести светскую беседу или, украв внимание одного из присутствующих, подняться с ним в спальню и найти иное удовольствие в прекрасную ночь празднества. Так, когда перевалило уже далеко за полночь, и многие начали валиться с ног от усталости, Лютик принялся играть мелодию. Она ощущалась подобно холодному горному роднику, из которого мог бы напиться одинокий путник. Опьяневшим гостям тихие, переливчатые аккорды приносили блажь и спокойствие. Только Лютик бередил ею свои старые раны. Даже в такой славный день он не мог позабыть обо всем. То была не просто мелодия без стихов. Он играл песню, слова которой шептал лишь для себя: никто бы их не услышал, да и не должен был. «Я отдал жизнь тому, Кто её не ценит. Я отдал бы смерть тому, Кто чародейкой бредит. Сожаленья нет в деяньях, Надеюсь, только лишь хранит Хотя бы единственный миг Память твоя о минувших страданьях. Ибо в сердце моём Остался каждый твой взгляд. Когда пылал огнём В пылу безумного сраженья, Когда таял он от сожаленья, Прощаясь с крыжовником, сиренью. Когда из них сочился яд, Ведь не заменит чародейку Глупый и наивный бард». Стихи о Йеннифер и Геральте для него всегда становились чем-то прекрасным, но ужасно болезненным. Всё оттого, что они завораживающие, но вовсе не о том хотел бы писать бард. — Это прекрасная песня. Словно из ниоткуда в углу зрения появилась алая фигура. Стоило только поднять глаза, как Лютик поразился красоте стоящей перед ним женщины. Бледная кожа с румянцем на щеках, зелёные глаза, словно огранённые изумруды, рыжие волосы, уложенные в элегантную причёску, в которую вставлен цветок белой розы, и алое платье. Совсем не как у большинства девушек, оно словно бы стекало по её фигуре вниз, шлейфом стелясь по полу. Подобные фасоны обычно носят чародейки, стараясь показать собственный престиж, однако он чувствовал, что появившаяся перед ним особа не имеет отношения к аретузской братии — или лучше сказать сестринству? Хотя, честно, Лютик предпочёл бы назвать то место просто серпентарием. — Ох, я так понимаю, мне выпала честь познакомиться с графиней де Морей? — бард поцеловал протянутую руку женщины, на которой не было ни единого кольца. Весь её образ, в отличии от остальных здешних барышень, не был забит украшениями. Всё, что было на ней надето, лишь подчёркивало природную красоту и изящность. — Именно, Анжелика де Морей. Прошу прощения, что пригласила вас в свою скромную обитель. Вам пришлось преодолеть нелёгкий путь. — Ну что вы! Я рад был увидеть столь дивные места своими собственными глазами. Однако ничего не сравнится с вами, моя леди. Теперь понятно, для чего вашему замку столь крепкие стены: крепость охраняет свое величайшее сокровище, заключающееся в светлом лике её владелицы. — Вы мне льстите, — улыбнулась графиня яркой улыбкой, в которой было, однако, нечто неуловимо странное. — Ни капли! Уверяю, в скором времени вы услышите песню, повествующую о прекрасной розе из замка в далёкой непроходимой роще; каждый рыцарь и принц, увидевший её, пожелает заполучить, но никто из них и пальцем не сможет её коснуться, не будь тот человек достоин. Думаю, я мог бы начать писать уже завтра. Лютик не умел общаться с красивыми девушками как-то иначе, особенно при первой встрече. В его природе было обольщать прекрасных дам, даже если мысли занимал совсем другой человек. — В таком случае… Думаю, вы могли бы задержаться у меня в гостях, если, конечно, у столь прославленного менестреля нет никаких планов на ближайшее время. Лютик охотно согласился. В сложившихся обстоятельствах у него было только лишь одно желание — душевный покой. И за последние пару месяцев он смог найти его лишь здесь: в далёкой глуши, под боком у прекрасной молодой графини. Когда все гости разъехались, седлая коней, и, словно выпущенная из коробки в мир стая мышей, разбрелись по лесу каждый своей дорогой, он лишь наблюдал с балкона сию примечательную картину. Графине, как ни странно, требовалось от него лишь общение да песни. Она не стремилась затянуть его в кровать, и сам Лютик не хотел бы подобного исхода событий. Он просто отдыхал. В отстранённом от остального мира замке строки его песен приобретали иной характер. Перестали в них мелькать серебряные волки и белокурые красавицы. Иногда он принимался писать поэму для самой графини, которая сама по себе тоже оказалась своего рода деятелем искусства. — Так все картины в замке — твои собственные работы? — задался вопросом бард, когда увидел женщину, выводящую аккуратные мазки по холсту. То был осенний вечер, слегка прохладный, но пейзаж соснового леса так и не поменялся. Вековые ели продолжали выситься на фоне склонов гор. Только лишь пение птиц перестало пробуждать по утрам. — Не все, но подавляющее большинство, — произнесла она, откладывая кисть в сторону. Лютику кажется, что он уже видел в одном из коридоров вырисовывающийся контур гор. Он живёт в замке уже второй месяц. Казалось бы, ничего необычного, бард частенько пользовался женским вниманием и теми благами, которыми его охотно одаривали барышни. Однако почему-то сейчас не было чувства азарта в происходящем, он просто словно бы попал в другой мирок. Небольшой, состоящий лишь из крепости, склонов гор, бескрайнего леса под окнами, озера с кристально чистой гладью, таящегося в чаще, и женщины, ставшей хорошим другом, с которым можно обсудить как сплетни высшего общества, так и пристрастия в искусстве. Вместо горя по утерянному он наконец чувствовал грусть и меланхолию, что не сводили с ума днями и ночами. Лютик чувствовал, что может вздохнуть полной грудью, не боясь задохнуться, и пролить пару слёз, предаваясь воспоминаниям без того, чтобы глаза покраснели и распухли до неузнаваемости. Он мог творить, не отдавая всего себя тому, кто того не ценит. Ему кажется, что бард наконец свободен, однако… вместе с тем он легко бы отдал эту свободу в обмен на тяжелую цепь, что связала бы его с ведьмаком. — Я хочу нарисовать твой портрет, — посмотрев на Лютика, выдала женщина. — Оу, неужели надоели виды, простирающиеся из окон, или тебя привлёк мой статный профиль? — пошутил менестрель. — Каждый год всё меняется, только мало кто может заметить новые молодые побеги и с годами стирающиеся камни. Но ты верно подметил: я бы хотела запечатлеть твой образ на холсте. С Лютика давно не рисовали портреты, вероятно ещё с юношества. Не то, чтобы он был против них, просто на по-настоящему изысканную работу требуется хороший мастер и время, выделить которое на позирование он никак не мог. Долгие годы он шел по дорогам, останавливался передохнуть в объятиях красавиц и после вновь продолжал путь, следуя за своей музой. Теперь же у него было всё нужное, и он охотно согласился на предложение. Бард позировал, полулежа на кушетке, пока графиня всматривалась в его черты. Сперва делала зарисовки и наброски, хмурила аккуратные бровки и закусывала губы своими белоснежными зубами, всё ещё кажущимися Лютику необычными, хотя он и не понимал, почему. Мысль крутилась в голове, желая вырваться наружу, но у неё не получалось. Оставалось лишь гадать, почему. Портрет писался вплоть до первого снега, но Лютику его всё не позволяли увидеть, твердя, что куда приятнее узреть сразу всю работу, нежели сперва наблюдать за размытыми силуэтами, в процессе обретающими форму. Всё равно, что следить за ростом растения или своим собственным: день ото дня не заметишь разницы. В итоге, как только работа высохла и была завешана в достойную её раму, тем же вечером барда позвали в одну из гостиных, в которой он лицезрел результат кропотливой работы художницы. На него смотрели собственные глаза, масляными красками выведенные на холсте. Весь образ был точь-в-точь как в реальности: растрёпанные слегка вьющиеся волосы, лёгкий румянец на щеках, розовые обкусанные губы, расстёгнутая на две пуговицы белоснежная рубашка, совсем слегка помятая, словно бы он только что проснулся. Картина казалась повторением реальности, только собранной за многие дни по кусочкам. Из некоторых пришла сонливость, из иных — кроющаяся в уголке губ улыбка, а из других расслабленная поза, когда он уставал красоваться. Оттого не было ничего более настоящего, чем висящая перед ним картина. Он смотрел на себя, а не на какого-то незнакомца с чужими чертами, как часто случалось по итогам у иных мастеров. На Лютика, и то было самым главным. Тем же вечером графиня объявила, что собирается устроить последний в этом году бал. Вскоре снега заметут лес, и никто уже не сможет сюда добраться. Именно тогда бард решил преподнести ответный подарок, который он пообещал ещё при их знакомстве. «Ищут сердца рыцарей бесстрашных, Королей мудрых, да принцев отважных Легендарных успехов, славы на веки, Чтобы молва стремилась, как бурные реки. Но славе и чести не унять Сердца буйного желанья Младым хочется узнать Каково подвергнуться любви страданьям. Стучат копыта лошадей Внимая историям минувших дней. В замок далёкий спешат господа, Ведёт их туда легенда одна. Высокие стены крепости той, Что высятся над лесом горой, Хранят в себе море сокровищ, Но говорят, что ещё и чудовищ. Там под шпилем западной башни Цветёт алой розы бутон. За ним рыцари, преисполняясь решимости, шли. Но никому никогда не достанется он. Роза в замке далёком живёт, Рыцарь-невежда кровь здесь прольёт. Роза годами слушает трель — Это с ветки поёт о любви соловей». Он спел её уже после бала, когда разошлись гости и стих гомон чужих разговоров. Лютик и Анжелика сидели в одной из малых гостиных, чьи стены покрывали голубые шелковые обои с витиеватыми узорами, а в костре трещали дрова, разнося блаженное тепло. На столе стоят сыр, мёд, орехи и терпкое гранатовое вино с далёкого юга. Необычайно душистое и ароматное. — Ты преувеличиваешь мою популярность в высшем свете, — с улыбкой заметила женщина, не прикасаясь к закускам, только лишь держа в своих руках кубок. — Однако, моя дорогая, со всеми своими талантами ты достойна быть и королевой, и императрицей, — ответил Лютик, отпивая очередной глоток. — Но я предпочту слушать соловья, — вновь наполнила она его бокал до краёв. Бард не был уверен, стоило ли писать последние строчки. Всё же для него графиня стала подругой, не более, и обнадёживать её на что-то большее не хотелось, однако, может быть, под действием крепкого вина или ещё чего, когда та прильнула к губам барда, тот её не оттолкнул, но и не ответил. Только лишь удивлённо раскрыл глаза, смотря, как впервые женщина проявила к нему подобный интерес. — Анжелика? — успел прошептать Лютик перед тем как почувствовал укол в самое сердце. У него было всего мгновение, чтобы увидеть блеск металла, торчащего у него из груди, почувствовать, как кровь вытекает из тела, окрашивает белоснежную рубашку в алый. Кружева словно бутоны расцветают на его теле, а серебряный стебель врастает во внутренности. В голове даже не успевают пронестись мысли о смерти, когда разум Лютика обволакивает густая тьма.

***

Кажется, словно тьма существовала годами, столетиями, и он в ней словно бы заново родился. Она никакая — не холодная и не тёплая, но совершенно точно тягучая и безгранично глубокая. Из неё не хочется выходить, лишь остаться и раствориться на веки, но что-то словно бы цепляет его своими острыми когтями и стремительно тянет к себе, непонятно, вниз, наверх или вбок. Просто вытаскивает из привычной тьмы, заставляя наконец очнуться и открыть глаза. Лютик не понимал, что случилось. Вроде бы был пир, а потом… может быть, он напился до чёртиков и потерял сознание в каком-нибудь коридоре, и его занесли в первую ближайшую свободную комнату? Потому что он лежал точно не в своих собственных покоях. Эти были другими, по построению больше напоминали западную башню, в которой обитала графиня де Морей. Сама же хозяйка сидела у его кровати и, заметив очнувшегося Лютика, расцвела так, как никогда до этого. Сдержанная до того женщина сейчас казалась девушкой, чьи глаза сияли счастьем и предвкушением. Волосы, до того всегда уложенные в элегантные причёски, струились по плечам озорными завитками, которых раньше Лютик не замечал, а на ней самой было надето длинное белое платье, больше похожее на ночную сорочку из воздушной ткани, но украшенную на бюсте жемчугом и совершенно не просвечивающуюся. — Ты очнулся! Девушка улыбалась так ярко, блестя белоснежными зубами, среди которых выделялись два не по-человечески острых клыка. Вот, что всегда было странным в её улыбке. Клыки, которые он всегда почему-то игнорировал. А тогда, тогда… «Меня ведь убили», — с содроганием понял Лютик, хватаясь за сердце, которое… билось. Медленнее, чем обычно, но всё же. Он жив. Лютик начинает хрипеть и ужасается, когда не получается. Ни единый нормальный звук не покидает его рта. «Я не могу говорить? Я потерял голос?!» — ему кажется, что хуже этого уже ничего быть не может. — Тише, успокойся. Сделай вдох, а потом уже начинай разговор. «Дыхание… — проносится мысль в голове. — Я не дышу». Впервые после пробуждения диафрагма начинает работать, но стоит выдохнуть, как лёгкие не спешат вновь наполняться воздухом. Даже спустя минуту он не чувствует от того дискомфорта. Ему не нужно дышать. — Какого чёрта, Анжелика… — быстро, на одном вдохе спрашивает бард, не понимая, что за бред вокруг творится. — Ты только спокойнее, Лютик. Всё хорошо, — заверяет девушка, нежно и искренне улыбаясь. — Нет, я так не думаю… — бард достаточно путешествовал с Геральтом, чтобы понять, что он вновь во что-то вляпался. Хочется звать ведьмака на помощь, надеясь, что тот как всегда придёт и поможет, но знает: сейчас он один, и перед ним какой-то монстр. И, о, святая Мелитэле! Он не хочет думать, какой именно. Однако в голову уже лезут мысли о том, чего раньше он намеренно не замечал и игнорировал: белоснежные клыки графини, то, как она ни разу не принимала при нем пищу, забинтованные шеи и запястья некоторых слуг. Лютик не глупый, и сейчас может сопоставить все факты. — … Ты вампирша… — наконец выдыхает он и вжимается в спинку кровати. — Да, но бруксы и альпы нам в подмётки не годятся, — аккуратно берёт она Лютика за руку. Впервые бард понимает, что её кожа прохладнее человеческой. — Кто «вы»? — Не «вы», а я и ты, Лютик. Теперь ты такой же, как и я. Слова режут без ножа. — Чувствуешь, что сердце бьётся медленнее, а дышать вовсе не нужно? Заметил, что тебе не нужен свет? Ты прекрасно видишь в кромешной темноте. «Верно, во всей комнате горит только одна свеча, но я вижу всё, абсолютно». — В вампиров невозможно обратить. Геральт говорил, что это лишь народные байки, — голос не дрожал, но вот в голове начало твориться чёрт знает что: ведь и так понятно, что он больше не человек, но признавать того не хотелось; кроме того, впервые за долгое время он хотел увидеть ведьмака — прямо сейчас, как можно скорее. — Не каждого монстра записали в бестиарий. Особенно то касается вымирающих видов. Я в своей жизни видала только одного ведьмака, но тому было не суждено рассказать своей братии о мороях. — Морои — это… — Мы с тобой, Лютик. Морои рождаются из трёх обстоятельств: от крови мороя, от серебра в сердце и безграничной любви, и от них же умирают. Я расскажу тебе обо всём. У нас есть целая вечность! — девушка приложила чужую руку к своей груди. Там, под тканями одежд, скрываемое за бюстом и рёбрами, билось сердце. Оно гоняло кровь с бешеной скоростью, раз в пять быстрее, чем то, что принадлежало барду. На уровне появившихся инстинктов он понял, в чём их различия. — Ты подмешала собственную кровь мне в вино, пронзила сердце клинком… О, боги, Анжелика… ты полюбила меня. По сердцу прошел холодок. Лютик не знал почему, но чувствовал, что графине нельзя было в него влюбляться. Да, он разбил десятки сердец, но сейчас не в слезах таится страх. Анжелике нельзя было испытывать к нему чувства — так же, как и барду сейчас не следовало бы любить Геральта. — А ты меня… — но улыбка сползла с её лица, как только та увидела лишь горечь в глубине голубых глаз. — Ты моя подруга, Анжелика, прости, что так получилось. — Так в твоём сердце всё ещё живёт только ведьмак, несмотря ни на что. Я надеялась, что навела достаточно морока, чтобы мысли о нём вылетели из твоей головы. Но, видимо, я бы в любом случае не стала ему заменой. — Что ты со мной сделала? — Гипноз, внушение, морок. Это можно называть по-разному, — вновь посерьёзнела девушка, поняв, что совершила ужасную ошибку, которую, однако, не захочет исправлять. — Разум многих людей слаб, и без укрепления магией в него легко можно проникнуть. Ты ведь уже понял, что не замечал моих клыков? Так можно и подавить чужие чувства. Ты ведь приехал сюда таким… разбитым, потому мне захотелось освободить тебя от пережитого горя. Твои песни были прекрасны. Ты пел о чистой любви, о своей собственной. Тогда же, ещё на первом пиру, я поняла, что из тебя бы вышел прекрасный морой, но лишь потом… я влюбилась. — У этого же есть последствия, верно? — Именно, — кивнула графиня. — Любовь для мороя — это жизнь. Полюбив кого-то, ты всем сердцем желаешь обратить его, несмотря ни на что. Просто чтобы быть вместе и чтобы тебя любили. Если любовь безответна, то медленно, но верно ты умираешь. Хуже может быть только ненависть. Тогда ты теряешь все эмоции, сердце перестает биться даже от человеческой крови. Ты утопаешь в крови и жестокости, потому что более тебе ничего не нужно — тогда морой становится стригоем, по крайней мере, так мне рассказывали. — Кто? — сразу встрепенулся Лютик: ему нужно знать, вдруг есть способ как-то вновь стать человеком? Чтобы не показываться Геральту… таким. — Здесь еще есть такие как ты… мы со времён Сопряжения? — Нет, я никого не встречала, кроме Ярха. Он был тем, кто меня обратил, — с грустью вымолвила девушка. — А сейчас он… — Двести лет назад его убил ведьмак. Но эта тварь ни слова не смогла донести о нас в свою школу. Я убила его этими самыми руками, — в сладком голосе прозвучала едкая усмешка. — Всё, что я знаю о нас, рассказал мне он. И я расскажу тебе тоже. — Но, нельзя ли вновь вернуться… ну, ты понимаешь… в обычное состояние? — с надеждой спросил бард. — Лютик, — склонилась к нему девушка. — Я сожалею. Правда сожалею, что так случилось, но иначе я не могла. В этом наша сущность. То, что отличает нас от остальных вампиров: мы живем и умираем ради любви. Мы пьем кровь, но вовсе не в ней находим истинное удовольствие. Мы даже не обращаемся в огромных чудовищ. Всё потому, что мы рождаемся иначе. Мы были людьми, а потом умерли и стали иными созданиями. Дороги назад нет, потому что это не проклятье волколака. Это не магия трансформации. Это рождение новым существом. Всё с тем же самым прошлым и воспоминаниями, но с телом, полнящимся магией, живущем на крови и движимым инстинктом размножения в виде искренней, безграничной любви. Можешь ходить к чародеям, искать информацию в старых книгах, но не сможешь у них найти ни клочка информации о том, как стать человеком. Человек мёртв, но жив вампир. Но мне правда жаль, что так получилось, — с горечью прошептала девушка. Лютику следовало бы возненавидеть Анжелику, пожелать ей всего самого худшего на всевозможных языках, но он не мог того сделать. Чувства искривились, а в разуме появился уголок, совершенно ему неподконтрольный, а именно — инстинкт, любя, обращать. Он понимал, почему она это сделала, и винить за то было сложно. С той ночи он старался научиться всему тому, что должно. Как пить кровь, как заставить людей забыть о произошедшем. Анжелика поведала о Зове, наглядно показала, что ночью серебро не может ему сильно навредить, если только им не пронзят сердце. Рассказала, что алкоголь может усилить сердцебиение, если нужно притвориться человеком, а твое собственное не работает из-за недостатка чувств. Рассказала о том, что можно научиться даже кое-какой магии, навроде невидимости, и не только. Лютик сперва поверить не мог, что может ходить по стенам и потолку, словно по земле, однако, начав то действо ночью, он пропустил начало рассвета, оставшись на крыше и боясь упасть вниз. Днём все способности работали куда хуже, только к внушению он имел столь большой потенциал, что то работало всегда. Лишь ночью он вернулся обратно в замок, чувствуя, как раскалывается голова от бессонного дня на солнце. Тогда же произошел случай, который он не любит вспоминать. Он всегда пил кровь прислуги под присмотром Анжелики. Она хотя и была по меркам вампиров довольно молодой, но, не в пример Лютику, опытная. В тот день он решил испить крови, чтобы почувствовать себя лучше. Так ведь всегда получалось: плохо себя чувствуешь — перекуси, и всё пройдёт! В коридоре он смог выцепить ту самую служанку, заботившуюся об убранстве в его комнате и нередко становившуюся его жертвой. По привычке оттянул рукав её кофты, за которым скрывалась повязка, а под ней — старые укусы и пара синяков. Было неприятно осознавать, что это его рук и зубов работа, но Лютик, особо не беспокоясь, сделал первый укус. Кровь была слегка сладкой, но больше в ней преобладал вкус железа и соли. Она сводила усталость на нет, возвращая телу потерянную на солнце лёгкость. Несколько раз он вгрызался в вены на тонкой руке, впиваясь в неё, как некогда в сочные персики, от которых потом остаются лишь алые косточки. Он пил, пока девушка, покачнувшись, не полетела вниз, стремясь разбить голову о каменный пол. Но Лютик успел подхватить её и в ужасе осознать, что зашел слишком далеко. Он чувствовал, как в ней ещё циркулирует кровь, но сердце билось так слабо, словно готовое отпустить душу и замереть навеки. В замке был лишь один лекарь — старый мужчина, проживавший в небольшой пристройке с отдельным входом с улицы, однако тот ничего не мог поделать со стремительно ускользающей пациенткой. Не было лекарств, способных так быстро восполнить недостаток крови. К утру девушка лежала уже бездыханная. Бледное лицо и искусанная рука напоминали о случившимся. Тогда пришло прозрение, что он правда стал вампиром, одним из тех, кого люди называют монстрами. «Верно, есть люди, а есть монстры. Теперь я один из последних». Анжелика не ругала его, ей было скорее жаль барда. Тот стал молчаливым и начал отказываться от ежедневной порции крови. Тогда она стала приносить ему наполненные алой жидкостью кубки и спустя некоторое время подарила тонкий серебряный клинок — тот самый, которым она пронзила его сердце и когда-то была обращена сама. Анжелика сказала, что с кинжалом ему будет легче. Если не использовать зубы, то азарт приёма пищи сильно поубавиться, если собирать кровь в сосуд, то и вовсе уйдёт. С тех пор он пользовался только серебром. Только вот не из-за смерти служанки он так сильно горевал. Все его мысли были обращены к Геральту. Что бы тот сказал, увидя Лютика таким? Он ведь убил человека, назовут ли его чудовищем, разочаруется ли в нём ведьмак? «А, точно, он ведь уже…» — Анжелика. Больше не называй меня Лютиком, — попросил бард, допивая бокал вина, который не приносил никакого пьянящего удовольствия. Лишь вкус, немного разнообразящий его кровавый рацион. — Почему? — Лютик умер. Но, думаю, Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф остался. Ведь не с этим именем он путешествовал вместе с Геральтом последние двадцать лет. И не Юлиан умер, проколотый кинжалом в сердце. Только Лютик. Тот, кто был весел, чист от бремени убийств, от крови; бард, посвятивший себя ведьмаку — умер именно он. С того случая менестрелю становилось всё хуже и хуже. Он боялся, что тот единственный, кого он любит, может возненавидеть его, что он не просто не получит ответных чувств или увидит в янтарных глазах безразличие. Для мороев такое подобно смерти. Они умирают из того же, что даёт им жизнь. Серебро в сердце, полная кровопотеря и ощущение себя нелюбимым. Последнее губило Юлиана изо дня в день. Он не знал, чем всё обернётся в итоге. От обращённой к нему ненависти он станет стригоем или умрёт нелюбимым? Однако в голове мелькала идея: «лучше бы тогда Геральт сам пронзил моё сердце мечом». Графиня де Морей также видела все изменения в некогда весёлом, наполненном жизнью менестреле, и её состояние также желало лучшего. Лютик относился к ней как к другу, не более. Конечно, он был её второй любовью, но всё равно, так не могло долго продолжаться. — Ты не против, если я вновь возьмусь нарисовать твой портрет? Клянусь, это в последний раз. И Юлиан согласился. Он мог сделать для неё хотя бы это. Теперь вместо кушетки он стоит на балконе, с которого открывается вид на верхушки елей. Он идеальная модель, которая не двигается и даже не дышит. Он может замереть и оставаться в одном положении на долгое время, в тени ему даже днём не грозил бы сон, и портрет одним рывком был бы закончен за неделю. Однако они оба оттягивали тот момент. Порой прерывались выпить вино, иногда ходили на озеро, блуждали по лесу, в котором Юлиан периодически встречал неведанные доселе виды грибов. Иногда пробовал съедобные ягоды, но те, как и обычная еда, оказывались на вкус то слишком кислыми, то горькими или просто безвкусными. От волчьей ягоды и ландыша тоже не было никакого проку. Они не несли ни вреда, ни пользы, просто оказывались совершенно несъедобными. Один лишь алкоголь мог скрасить рацион, потому у графини его были обширные запасы на любой вид, сорт и год. Иногда Анжелика просила его спеть, пока он позировал у балкона. Ей не мешало то, что бард от того слегка сдвинется с места или изменит мимику, лишь только развеет привычную тишину ночи. После первой подобной просьбы он своим чарующим голосом, которому подвластно говорить на множестве языков и наречий, нынче и на вампирском, запел: «Сладки уста её алые, Скользят по губам ведьмака, Точно щупы волосы чёрные, Душат горло издалека. Ты любишь её страстию пылкой, Встречаешь тёплой улыбкой. Колкий взгляд фиалковых глаз Превосходством ошпарит на раз. Ты гонишься за призраком ночи, Одинокие простыни терпеть нет мочи. Продолжаешь искать, отдаваться, Я не способен с нею тягаться. Всю жизнь я шел за тобой, А ты гнал, говорил, что чужой! Сердце больше не качает кровь, Не нужна Волку барда любовь». Лютик знал, что многие вампиры, напившись крови, любят петь. Их голоса чарующи, и даже без музыкальных инструментов они умели достигать эффекта колокольного перезвона. Однако мороям не нужна была кровь, дабы придаться искусству. Они брали вдохновение не из хищной стороны, а из всего того, что было в них человеческого. Потому Анжелика не умела петь, но рисовала картины — ещё с детства она полюбила сие занятие. Так и бард продолжил отдаваться музыке. — И на кого же ведьмак тебя променял? — спросила, поразмыслив, девушка. — На любовь всей его жизни — чародейку Йеннифэр из Венгерберга, — хмыкнул Юлиан. — Пф, чародейки. Грязные любительницы политики и интриг с тысячью раз переправленными телами. Твой ведьмак глуп, если предпочёл дешевую подделку истиной природной красоте. — Наверное, он просто падок на красивых, но сильных женщин. Чего ему какой-то бард. — Не «какой-то бард», а самый красивый и талантливый. Тот, с чьим голосом никто не сравнится на целом континенте, — заверила его графиня. — Тут ты права. Неплохо было бы съездить в Оксенфурт в этом году, поддержать свою репутацию. А то ведь два раза уже пропустил. — Соревнования бардов? Юлиан уже совсем отвлёкся, сойдя с террасы за стоящим недалеко на столике графином вина. Женщина тоже была не против подобного расклада. До рассвета оставалось около часа, однако зачем им работать над портретом на износ? Единственными их рамками было желание и вдохновение. — Именно! У меня за последние года набралось немало хороший работ, даже не знаю, какую бы представил. Да и столько времени не выходить в свет… Наверняка нынче ползают слухи о том, как я бесславно умер где-нибудь на тракте от рук разбойников, а может на дуэли за руку прекрасной дамы, — хмыкнул Лютик, но следующее предложение сбило всю иронию. — Или пошел за ведьмаком и нарвался на когти чудовищ… Он ведь правда нарвался на проблемы и правда умер… Но нынче сей факт мало волнует, ведь все его эмоции обращены лишь в сторону одного единственного человека, а обратно он ничего не получает. Да и как может? Попытаться найти Геральта, и что потом? Прогонит, обругает или оставит без внимания. Лучше доживать свой век в неведении, подобно пламени свечи, которой не хватает кислорода для горения. Совсем скоро он потухнет, если оставит всё, как есть. Осознание того, что пора торопиться, медленно накатывало с каждым днём. Живая кровь поддерживала тело, но вместе с тем распаляла чувства Юлиана, забирая силы жить. Порой на него нападала лихорадка, но оставаться одному в кровати было ужасно. Слишком много мыслей: их хотелось вырвать с корнем, избавив себя от страданий. Однако то было невозможно. Тогда, сам не замечая, Лютик начинал петь самые свои печальные и страдальческие баллады, похожие на вой раненого зверя, но столь чарующие, что слуги замирали, лишь услышав издалека их мотивы. Иногда они срывались, и бард, сам того не понимая, переходил на вампирское наречие, на котором он никогда не сочинял, но импровизировал, даже находясь в бреду. Несмотря на его состояние, они продолжили писать портрет, потому что оба знали, что он — таймер, отсчитывающий время до неминуемых событий. И вновь зима. Только нет ни бала, ни веселья. Портрет завершен. Друг напротив друга висят две картины одного и того же человека. Прекрасный и изящный, одной и той же комплекции, те же черты лица, та же причёска, но они разные. Прошлая работа словно бы дышит, от неё исходит тепло, как от летнего заката, чьи пейзажи всегда такие разные, но неизменно вызывают восхищение. Как наливные плоды персика: сочные, сладкие, с забавным мягким пушком, покрывающим плод, внутри которого находится симпатичная розовая косточка. С иного же холста взирал Юлиан. Со статью и лёгкой заносчивостью он смотрел на любого проходящего мимо, и в глазах его ничего не отражалось. Ни радостей мира, ни предвкушения грядущего дня. Однако мириадами звёзд, словно грани драгоценного камня, в них блестели осколки. Глаза, его васильковые глаза изменились, вот в чём было главное, единственное отличие. Больше они не видели мира вокруг, лишь хранили в закромах души воспоминания и эмоции. Они стали такими же, как изумруды в глазах Анжелики, терявшей любимого сотни лет назад, и не смогшей получить ответную любовь теперь. Они оба рассыпались, как стекло, вставшее меж льдом и пламенем. Следующим днём бард так и не встал с кровати, время до самого заката он провёл в беспокойном сне, не приносящем облегчения. В отличие от людей, он не истекал потом, не было высокой температуры, но сердце билось так быстро, словно готово было разорваться в любой момент, а тело между тем не переставало дрожать. Ощущения были как от настоящей горячки на грани беспамятства, однако, стоило солнцу полностью скрыться за горизонтом, а небу — накрыть мир приятным чёрным покрывалом, Юлиану стало лучше. Ночь всегда придавала сил, способная вытянуть из самых сложных ситуаций, но долго так продолжаться не могло. Послышался шорох, и, освещая себе путь только чтобы проходящие по коридорам слуги не испугались бледную, похожую на альпа, хозяйку замка, в комнату вошла Анжелика. — Как спалось? — женщина села на край простыней, оставив свечу на посменном столе. — Говоришь так, словно могут быть какие-то проблемы, — произнёс тот, растирая затёкшие плечи. Барду не нравилось, куда может зайти разговор. — Я не слепа, и ты не глуп, Юлиан. Мы оба знаем, что происходит со мной и с тобой. Я могла бы протянуть ещё с десяток, может быть и все двадцать лет на одной лишь дружбе. Может, не так счастливо, но получила бы из неё всё, что могла. Но ты… ты и недели так не протянешь. Лютик знал, что графиня права. Он умирал. Больше двух лет он прожил мороем, мучаясь без ответов, как к нему бы отнёсся Геральт. Тогда на горе на него сорвались. Ведьмак целую тираду вывалил, но бард знал, что попал под руку. Его не ненавидели, но просто… недостаточно им дорожили? Смог бы он, сейчас найдя Белого Волка, получить хотя бы толику его внимания? Назвал бы он Лютика другом? Знать не хотелось. Хотелось придаться жадности, отобрать Геральта у всех на свете: у чародейки, за которой тот бегал, у ребёнка-неожиданности, неразрывно связанного с ним Предназначением. У всех, кто мог сказать «я люблю тебя!», чтобы оно на самом деле ни значило, и услышать одобрительное бурчание в ответ, а не бояться быть посланным на все четыре стороны. — И что ты предлагаешь? Мне сорваться и найти его? Даже если бы хотел, то не смог бы. На южных границах бушует война с Нильфгаардом. Сейчас может произойти что угодно, и он может быть где угодно. Здесь, конечно, не так далеко до Каэр Морхена, чтоб его, но я без понятия, где эта крепость находится, и даже так — я до неё не протяну, — посмотрел на свои трясущиеся руки бард. Даже сыграть на Лютне он сейчас был бы не в состоянии, несмотря на всплывшие на небосводе луну и звёзды. — Есть другой способ… — женщина отвела взгляд в сторону. — Я пользовалась им, когда только умер Ярх. Способ подавить эмоции. — Что?! — только об этом своей разумной частью он и мог мечтать. — Какой? — Кровь людей, живая кровь, дает силы, позволяет чувствовать, делает тебя живым. Ею ты питался всё это время, но есть и другой путь. Кровь вампиров, мёртвая кровь, не способна заставить сердце биться, не даст ни тепла, ни жизни. Если полностью заменить первую на вторую, то можно будет утихомирить эмоции. Тогда даже безответная любовь не сгубит, по крайней мере сразу, и ты сможешь продолжить… — Существовать, — закончил за неё Лютик. — Это не жизнь. — Верно. На то морои не живые и не мёртвые — баланс всегда можно разрушить, склонив чаши весов на одну из сторон. Ты получишь взамен подделку, но с ней у тебя останется шанс однажды получить желанное. — Вампир соревнуется с чародейкой, чтобы получить сердце ведьмака. За такую историю публика бы меня высмеяла, — хмыкнул бард, однако сразу же посерьёзнел, понимая, почему этой ночью к нему наведалась графиня. — Но почему бы тебе самой не использовать этот способ, чтобы продлить своё… существование? — Не глупи, Юлиан. Зачем мне ждать десятилетиями того, кто влюблён в другого, если я могу остаться в твоём сердце навсегда уже сегодня? Изящные женские пальцы обвели лицо Лютика, но не для того, чтобы хозяйка, приблизив его к себе, украла ещё один поцелуй. Вместо того, забравшись сверху на барда, она притянула чужие клыки к своей шее. Юлиан знал, что она хочет умереть от его собственных клыков так же, как он мечтал о смерти от меча Геральта. Сегодня смерть разложила перед собой карты, гадая, кто же из живущих на волоске удостоится её присутствия. То мог быть и шут, и луна, в которую он влюблён. Но бледные тонкие пальцы вытянули не их, а королеву кубков. Кровь мороя на вкус казалась лишь слегка сладкой, с горчинкой, отдающейся в глубине горла. Лютик не видел лица вампирши, чья жизнь перетекает в него самого, но мог представить, что она чувствует: страх, но вместе с ним блаженство и превосходство. Ведь она останется с ним навсегда, даже если не в сердце, то в памяти, в крови. Сам же Юлиан никогда не сможет обратить ведьмака и отдаться ему так же, как это сделала Анжелика. Её последний вздох не был ни болью, ни прощаньем. Ей не нужно было дышать — она лишь оставила за собой горькую насмешку судьбе. После её смерти — после того, как он сам её умертвил — Лютик почувствовал себя лучше. Он словно бы стал обычным собой из прошлого — не одержимый одними лишь мыслями о Геральте. Только вот смеяться искренне не получалось, да и не с чего. Сила, которой при обращении поделилась женщина, вновь собралась воедино, и он научился творить кое-какие трюки днём, к примеру, внушение работало легко и безотказно и раны стали затягиваться куда лучше. Но в замке стало скучно и пусто. Слуги всё так же носились, выполняя задания благодаря отлаженной системе, подобно муравьям, но оставаться здесь не хотелось. В итоге каждого, от конюха до ключника, он распустил, заставив забыть о замке графини де Морей. Не осталось людей, кто бы помнил о крепости в лесу. Балы собирались лишь по Зову хозяйки из одних и тех же людей, прохожих здесь тоже не водилось. Юлиану не нужно было всё это огромное здание. Может, он и был рождён для замков и дворцов, но всегда из них сбегал. Так и сейчас. Во внутренних залах не осталось ничего ценного, он всё распродал, ведь лучше так, чем в его отсутствие их разграбят. Только две башни хранили в себе воспоминания о прошлом: южная и западная. В одной бард оставил свои собственные вещи, ничего не тронув. Вторая же превратилась в комнату воспоминаний и мавзолей. Лютик не продал картины графини, лишь принеся их все хозяйке. Анжелика лежала на белоснежных простынях, укрытая одеялом. Словно бы ещё живая: наполни кровью — и очнётся. Лютик пробовал, пытался отдать ей свою и чужую — не помогло. От неё не осталось ничего, кроме нетленного трупа, который он не осмелился похоронить в грязной земле — лишь отнёс её в западную башню, оставив наедине с сотней пейзажей и тремя портретами: Лютика, Юлиана и другого мужчины, которого она знала двести лет назад. Впервые за три года покидая крепость, он надеялся, что несколько тяжелых замков смогут удержать особо любопытных от разграбления по крайней мере двух комнат. К сожалению, все трюки, которыми он мог пользоваться, требовали его присутствия, будь то невидимость или отвод глаз. Бард возвращается в мир, с одной стороны которого творится хаос, а с другой — совершенно ничего не изменилось. Он попадает на конкурс бардов, удивляя своим появлением не только соперников, но и судей, и слушателей; как ни в чём ни бывало поёт песни в кабаках и трактирах, на праздниках и балах, пока не понимает, что кровь Анжелики стремительно перестает действовать. Тогда он пытается найти хотя бы в одном из посещаемым им городов и деревень заказ на вампира. Вполне возможно, что подойдёт любой, не только морой? Тогда он в итоге находит один в Третогоре, на некого «кровопийцу» без уточнения. Но официально брать не стал по двум причинам — барда бы засмеяли, явись тот с заявлением, что подобно ведьмаку убьёт тварь, а второе — если бы всё прошло удачно, то каждый узнавший заподозрил бы неладное. Несколько дней он безрезультатно ходил по ночам, надеясь выманить монстра на живца, но всё было тщетно. Его намеренно избегали, и однажды Лютик понял, почему — от него не исходит запаха. Нет, от него пахло маслами и пылью, но человеческого запаха не было, а если пустить кровь, то по воздуху расплывалась сладковатая горечь. Совсем неаппетитно. Потому впервые за несколько месяцев он решился вновь попробовать человека. Своим привычным очарованием заманил в трактире одну барышню, загипнотизировал и сделал неглубокий надрез, собирая кровь в бокал. На самом деле ему хотелось пить, но он не стал прикасаться к жидкости, пока не забинтовал чужую руку и не погнал девушку прочь, внушив той воспоминания о приятно проведённом вечере и случайной царапине, которую она получила, пока баловалась с неожиданно острым кинжалом, позаимствованным у путника. Её кровь оказалась очень железистой и солёной — не совсем то, на что надеялся бард, — но надежда на то, что так можно будет обмануть какую-нибудь тупую тварь, не угасала. Так оно и получилось. К трём часам ночи, когда он прогуливался по району трущоб, в котором чаще всего происходили убийства, на него напали. Только когда его сбил с ног крайне уродливый, но огромный и мощный нетопырь с уродливой мордой и серой кожей, Юлиан осознал, что одолеть монстра очень сложно, если вообще возможно для него. Морои не созданы для драк и борьбы с другими чудовищами. Их способности влияют в первую очередь на людей. Даже физическая сила и скорость практически не меняется при обращении. Ночью можно похвастаться тем, что бесконечно долго можешь быть на том самом пределе, что достигал человеком, может быть, чуть больше, но на том всё. Когда в Лютика вонзились острые когти, а грязные клыки рвали плоть, он не понимал, что происходит. Ему было больно, но не адски, не так, как бывает людям. Осязание притупилось после умерщвления Анжелики, но накатывающая паника отключала всё разумное, оставляя в голове лишь мысль: «Я умру вот так?». Но спустя минуту терзаний пришло осознание: «Я жив», а за ним и логическая цепочка из рассказов графини: «Меня нельзя убить ночью, пока есть хоть капля крови, или мне не проткнут серебром сердце». А ведь верно: так кровь, что из него высасывали, конечно, исчезала в глотке омерзительного существа, но вот порезы и раны от когтей и клыков не кровоточили, даже когда в них копошились серые пальцы. Пока его горло терзал монстр, совершенно не жалевший свою жертву, Юлиан потянулся к припрятанному за пояс оружию — тому самому серебряному клинку, которым обычно собирал людскую кровь. В этот раз жертвой стал вампир. Фледер истошно завизжал, когда лезвие, минуя рёбра, дотянулось вплоть до сердца и пронзило его. Немыслимо, что то сделала жертва, по его мнению, находившаяся на грани смерти. Лютик нанёс удар, сумевший достичь своей цели только благодаря особенностям мороя — с легкостью использовать максимум силы своей прошлой жизни. Многие полагали, что раз бард всего лишь на лютне играет, то у него мягкие бочка да тело без единого выпирающего мускула. Только девушки в постели и Геральт в ванной видели, что вовсе не пышные вычурные костюмы придавали менестрелю ширину в плечах и объёма в мышцах. После нескольких мгновений трепыханий в истошном визге тварь наконец рухнула на землю, давая рассмотреть своё тело полностью, что привело барда лишь в шок. — Кажется, я не рассчитал то, насколько они уродливы… И, о, святая Мелитэле, какая вонь! Из раны в сердце фледера вытекала тёмная густая кровь, чей запах заставлял Юлиана в отвращении зажимать нос рукавами своей рубашки, от которой мало что осталось. — И как прикажете мне есть это?! Но не зря же он одолел первое в своей жизни чудовище? Да, вышло не особо красиво и благородно, совсем не так, как он рассказал бы в одной из своих баллад о Белом Волке… но, чтобы избавить своё сердце от мук, то можно попробовать, верно? Анжелика называла кровь вампиров мёртвой и была абсолютно права. Только сделав первый глоток, Лютик сразу же закашлялся, не в силах вынести вкус. Он вовсе не был горько-сладким, консистенция скорее напоминала сточные воды канализации, тухлое мясо и желчь. Совсем не было похоже на живительную влагу из людских вен. Но, выбирая между возможной смертью в агонии и любыми проблемами с телом, что может принести с собой мёртвая кровь, он предпочёл осушить нетопыря до последней капли путём собственных невероятных усилий. Пока он пил, в горле появлялось чувство подступающей рвоты — Юлиан и не догадывался до этого, что вампиров может тошнить. Всё же допить удалось без происшествий, благо для того не нужно было кусать шею — запястья монстра вполне хватило. Труп остался на улице — честно сказать, Юлиану не было дела до того, что подумают люди, поутру обнаружив его. Но что его заботило, так это странные ощущения по всему телу следующим днём. Словно, будучи человеком, он простоял на морозе, и впоследствии внутри закололи тысячи иголок. Ему стало холодно и больно физически. Весь день бард провалялся в комнате постоялого двора, кутаясь в одеяла как никогда раньше. Хотелось чего-то горячего, чтобы согрело каждую частичку тела. Хотелось живой человеческой крови, сладкой и тёплой, дающей жизнь. Единственная причина, почему он так ни на кого и не напал, заключалась в скверном состоянии — ноги кололо так сильно, что те подкашивались, не давая хозяину встать с кровати, а использовать Зов он так и не научился. Оставалось лишь ждать ночи в тщетных попытках уснуть. Однако к ночи произошли изменения — боль спала, и на её место пришло онемение. Кожа и мышцы перестали чувствовать что-либо. Лютик просто понимал, что к нему что-то прикасается, что он до чего-то дотрагивается. Он знал об окружающих предметах, но совершенно не ощущал их. Также и внутри — эмоции стали лишь грубыми мазками, а не полноценными картинами в его душе. Мёртвая кровь действовала: всё, что тяготило, перестало гореть так ярко, сжигая изнутри. Воспоминания и думы о ведьмаке перестали приносить ту же нескончаемую боль, давая возможность существовать дальше и даже творить. Музыка, что он писал, голос, которым пел — вот, что осталось неизменным, ведь душу так просто не уничтожишь, даже становясь ходячим мертвецом. Однако не успел он насытиться жизнью в Третогоре, как одной ночью в окно его комнаты влетела белая амбарная сова. «Дийкстра», — сразу же понял бард. Более трёх лет назад он пропал с глаз реданской разведки, и сам Лютик не стремился напоминать старым знакомым о своём существовании, но того было не избежать. О его возвращении был наслышан Север, потому Сигизмунт Дийкстра не мог не озаботиться, чем занимался эти годы бард. Встреча прошла не слишком хорошо. Ему не верили, что их с Геральтом пути правда разошлись более трёх лет назад, а сам вампир побоялся пытаться использовать на том внушение — знает ведь, что серый кардинал путается с чародейкой. Однако ни тот, ни другой не побрезговали использовать друг друга. С Юлиана как всегда информация, а с Дийкстры в этот раз — маг. Лютик видел мало пользы в собственных клыках. Из-за них был больший шанс сорваться и выпить человеческой крови вне охоты, кроме того приходилось улыбаться только с закрытым ртом, скрывая два ряда белоснежных зубов. Но сам он ничего не мог с ними поделать. Прочные, не поддающиеся никаким воздействиям, они просто кричали всем и каждому: «осторожно, перед вами вампир!», потому он видел лишь один выход в сложившейся ситуации. Маг, специализирующийся на трансформации чародеек, в итоге нашелся — с виду молодой мужчина со столь выверенными чертами лица, что в итоге он казался по-своему искусственным. Он с интересом осмотрел челюсть подопытного, но без вопросов принялся за работу. Лютику казалось, что, не будь в нём мёртвой крови, он бы потерял сознание от боли. Слишком важны были вампирской сущности клыки, она не хотела с ними расставаться, активно сопротивляясь. Всё тело прошибало, словно от удара молнией, когда острые длинные зубы уменьшались, становясь на удивление обычными, даже более округлыми и тупыми, нежели в бытности человеком. Всё ради того, чтобы те стали максимально бесполезными. Бард давно не чувствовал боли, и в этот раз она придала сил, подобно раненому на охоте зверю. В конце, когда дело было сделано, он попытался сделать одну немыслимую вещь — внушить чародею, что ничего не произошло, сегодня он не видел никакого вампира, не видел Лютика, никогда не исправлял тому зубы. Но результата своих действий дожидаться не стал — как можно быстрее сбежал через окно, попутно становясь невидимым. Оставшиеся года он проводил почти как раньше: гулял по кабакам, пел песни, всегда участвовал в песенном конкурсе, орогачивал мужей, а между тем иногда проливал людскую кровь, после чего шел на охоту. Всё ради того, чтобы очаг в душе не опалял стенок. Тепла не ведало тело, до сердца оно окоченело. Однажды он наткнулся на альпа. Вкус её крови оказался куда приятнее, а последствия — мягче. Тогда он попробовал искать вампиров переходной стадии, надеясь попутно не наткнуться на истинно высших, которым он точно в подмётки не годился. Так судьба привела его в одну деревню, в которой и слыхом не слыхивали о кровососах в округе. Лишь только то было примечательно, что сын местного дьяка странно себя ведёт, словно бы влюблён в кого-то без памяти, да только ни с одной из местных девок он не встречался. Лютика та ситуация заинтересовала, и он решил остаться — и не зря. Через несколько дней, прогуливаясь по лесу, он услышал пение, женское, на вампирском наречии. Тогда, последовав за ним, вдалеке он увидел бледный силуэт в длинном белом платье с копной чёрных, как смоль, волос. Он смог подойти совсем близко, буквально пара шагов разделяла их, когда девушка почувствовала чужеродный запах и обернулась. Её чёрные глаза, подобные двум обсидианам, смотрели на чужака со страхом, которого он раннее не видал ни в едином монстре. Однако в уголке розовых губ спряталась алая капля, и исходивший от неё сладкий железистый аромат свидетельствовал, чем она занималась не так давно. Зашипев, брукса бросилась в сторону. Тот, кто застал её врасплох, не был человеком, но и опасностью от него не веяло. — «Ты другой!» — транслировала она мысли в голову мужчины. — «Конечно я другой, мужчин-брукс же не бывает», — так же с помощью телепатии ответил Лютик. Вышло как-то само, он даже не ожидал. Она смотрела на незнакомца с неподдельным интересом. Слишком редко вампиры пересекаются друг с другом и ещё реже это делают разные виды. — Знаешь, надеюсь ты не переусердствуешь и не убьёшь того мальчишку. В деревне пока не знают о твоём существовании, не стоит допускать ошибок, после которых приедет какой-нибудь ведьмак и отрубит тебе голову. — Знаю. Я не хочу его убивать, я его люблю, — с этими, брошенными и вслух, и ментально, словами, вампирша убежала вглубь лесной чащи, и Юлиан не стал за ней следовать. Встретив бруксу будучи мороем, Лютик не захотел её убить и выпить. В этом диком создании, способном на любовь, было что-то, слишком похожее на него самого. С тех пор самым разумным, что он пил, оставались альпы, желающие лишь разорвать ему глотку и не ведающие страха заранее. Вот такую историю Лютик поведал Геральту. Историю жизни, смерти, но не любви. О последнем он боялся говорить, как серебра в сердце.

***

— Ну как тебе история, Геральт? Довольно захватывающая, ты так не считаешь? — Не то слово, — проворчал ведьмак, глядя на Лютика. Ему кажется, что Лютик только что рассказал какую-то грёбаную сказочку с обращениями в вампира, драмой и преувеличениями, как обычно оно бывает. Но, смотря на барда сейчас, язык не повернётся обвинить его в чём-либо. Бледный и помотанный жизнью, тот сидит напротив и смотрит своими голубыми глазами так, словно последние тринадцать лет были бесконечно долгими, а он всё ждал и до сих пор ждёт. Лютик такого не заслуживает. Он должен быть беззаботным бардом, любителем женских юбок и гулякой, распивающим вино в своё удовольствие. Менестрель не должен был почувствовать бремя времени и, что хуже того, — выживания. Судя по рассказам, его обратила влюблённая вампирша, он не смог ей ответить и после самоубийства графини решил не рисковать людскими жизнями, перейдя на рацион из крови монстров. Однако во всей речи Лютика чувствовалось, что тот не договаривает. — И что теперь будешь делать? — спросил бард дрогнувшим голосом. «Неужели думает, что я его прирежу?» — Ты не чудовище. — Верно, не чудовище. Таковым себя не считаю, но я монстр, и это неоспоримый факт, — поднялся и отошел в сторону брошенного на пол кинжала Юлиан, чтобы засунуть того обратно в сапог. — Отсюда и вопрос. Геральт понимал, что перед ним сейчас вампир, но в первую очередь он видит Лютика. Может, уставшего от ожидания и борьбы, однако своего барда, которого не хотел отпускать ещё тогда, во время охоты на альпа. Юлиан подошел ближе, точно кот — совершенно бесшумно. Если закрыть глаза, то единственное, что того выдало бы, это лёгкий запах лаванды и свежесть белоснежной накрахмаленной рубашки. Было видно, что он хочет чего-то, готовится сделать свой ход. Геральт не мог ожидать той глупости, что задумал бард. Всего на мгновение стоящий перед ним вампир исчез, и не успел ведьмак выкрикнуть озлобленное «Лютик!», как вес на спине становится значительно меньше, и Юлиан вновь оказываетя в поле зрения. Только теперь — держась за остриё меча, направив то себе в сердце. — Если хочешь, можешь убить меня. Я не против. — Какого чёрта ты!.. И тут Геральт увидел, как на него смотрит бард; как его руки, не дрогнув, стиснули серебряное лезвие, по которому стекают густые капли. Он не просто предлагает себя убить, он буквально умоляет. Хочет, чтобы ведьмак проткнул его сердце мечом, словно то — его единственное желание. Но он не сломлен и не страдает. Сам себя убивать не собирается, но с радостью отдаёт свою жизнь ведьмаку, хотя в том нет ни единой капли смысла. — …творишь, идиот?! — выкрикивает Геральт, второй раз за вечер выбивая из рук барда лезвие. — Если так хочешь умереть, то занимайся членовредительством в каком-нибудь другом месте, а не у меня под носом! Ярость била ключом. Лютик не должен пытаться умереть. Ни от чужих рук, ни тем более от меча Геральта. Ведьмак бы себе не простил крови барда на руках. Даже при том, что то на самом деле грязь из жил низших вампиров — значения не имеет. Белому Волку и вовсе плевать, что тот теперь нелюдь. Лишь бы был рядом. — Но, Геральт… — энтузиазм в Лютике заметно поугас. — А если я сорвусь, ты об этом думал? — Вот произойдёт, тогда и поговорим. — Если я решу вырезать какую-нибудь деревню, то будет поздно, — пытается спровоцировать ведьмака бард, и у него успешно получается. — Хватит меня бесить! Собирай всё, что тебе понадобится в дороге. — А? Зачем собирать? — не сразу понял Лютик. — Нет, если теперь ты можешь обойтись без всех своих костюмов для выступлений и запасных рубашек, то я только рад буду. Но я сомневаюсь, что тебя что-либо до такой степени изменит. Несколько секунд требуется барду, чтобы понять сказанное, потому что словами через рот фразу «я тебя больше никогда не брошу» Геральт говорить не умеет. Однако Лютик не зря с ним двадцать лет провёл. Тут же голубые глаза расцветают, как васильки по весне. И нет в них больше томления и ожидания, годами мучивших владельца. «Так вот оно что». — Неужели я дожил до того момента, когда Геральт из Ривии сам позвал меня в путь! — позабыв драматичную сцену с предложением умертвить себя, пытался вознести поверх своей радости нахальство бард, но у того не получалось. — Должен же кто-то приглядывать за тобой, — произнёс мужчина, слегка повернув голову в бок. Привычка, которой он скрывал слабую улыбку в уголке своих губ. — Ой, не надо мне тут. Я сам прекрасно справлялся! — однако бард уже семенил по комнате, собирая то тут, то там свои вещи, чтобы потом засунуть их в дорожную сумку. Пара рубашек и брюк, дорожный плащ, костюм для выступлений, лютня, тетради и карандаши. Ему была нужна целая куча всего, однако, как ни странно, свой тяжеленный багаж тот умудрялся уместить в сумки так, что те не выходили больше самого менестреля и без проблем висели на спине. Тот уже собирался выбежать в винный погреб, ибо без хорошего вина во фляге не обходилась ни одна поездка, как на выходе развернулся, оценивающе оглядывая Ведьмака. — Ты, наверное, уже заметил, но сейчас ты стоишь в единственной комнате замка, в которой есть кровать, — призадумавшись, Лютик всё же поправил себя. — Ладно, единственной свободной. Так что советую поспать. До утра время ещё есть. — А ты? — Ночь же, Геральт! Я при всём желании не усну. Последний раз глянув на ведьмака, бард побежал вниз по круговой лестнице. Сердце его не билось, дыхание отсутствовало, но чувства прорезали себе дорогу изнутри, безжалостно требуя воли, лишенной столько лет. — Ох, чёрт, — взглянул тот на испорченную своим бездумьем рубашку, — нужно будет спросить у Геральта, как отстирывать кровь. Он же точно в этом деле мастер. Эти слова, отражаясь от стен коридоров, долетели до чутких ушей ведьмака. Представшая перед ним комната оказалась очень в духе барда. Тёплая и уютная. С лежавшими на столе записями, с ковром, покрывающим холодный пол. По углам всё, чтобы владелец мог прихорашиваться вдоволь. Гардероб, полный разнообразных вещей, больше со стороны похожий на кучу глупого шмотья. Но только Лютик выберет именно то, что ему нужно, как разлитая палитра художника начинает играть в совсем ином свете, становясь благородными тканями с дивными узорами, подходящими барду — любимцу публики и любителю покрасоваться перед ней. Хорошо, что известная байка о вампирах, не отражающихся в зеркале, лишь миф, иначе бы Лютик не выдержал отсутствия возможности проверить, все ли складки на одежде разглажены, не появились ли дырки, пока тот убегал от очередного монстра, решив подсмотреть сражение ради вдохновения, и конечно же поправить вьющиеся волосы так, чтобы чёлка спадала симпатичными локонами, очаровывая сердца дам. Ведьмак помнит все повадки барда, они въелись в память, не давая покоя, когда тот оставался с Йеннифер. Женщина продолжала появляться в его жизни даже после ссоры на горе. Их пути оказались связаны магией, крепкой и нерушимой, только вот чувства всё же оказались настоящими. Страсть пылала между ними, но её огонь был переменчив. То вспыхивал, чтобы они согрели друг друга одинокой ночью, то исчезал на долгие недели и месяцы, пока каждый вдоволь не настрадается и не пресытится своим уделом. Только и всего. Наутро она исчезала, но порой ведьмаку удавалось застать ту перед зеркалом. Йеннифер поправляла причёску, одевалась, душилась своими духами и красилась. Тогда в голове проносились мысли о Лютике. Бард никогда не покидал ведьмака сам, а наутро — тем более. Засидевшись допоздна в кабаке, над своими работами или сбежав от любовниц, он мог спать до обеда, а после жаловаться, что Геральт его не разбудил. Теперь ему придётся второпях собираться и впихивать в себя еду по дороге вместо того, чтобы нормально поесть. Если им приходилось делить одну кровать в отсутствие денег или свободных комнат, бард конечно засыпал на самом краю, но всю ночь медленно, но верно отбирал одеяло у ведьмака, закручивался в него, словно гусеница в кокон, да ещё и жался замёрзшим телом к Геральту в поисках тепла. Вспоминая те моменты, ведьмак решил разжечь погашенный Лютиком очаг. Подложил ещё пару дров и использовал знак игни, возвращая комнате золотистые переливы. Теперь можно было вновь ощутить исходящий из камина жар. «Интересно, а чувствует ли он тепло», — задавался вопросом мужчина, оглядывая шелковое бельё на кровати. Такое ему никогда не нравилось, хотя, откровенно говоря, спать на таком ему приходилось не то чтобы часто. Так, лишь из прихотей любовниц-чародеек. Проблема заключалась в скользких и холодных простынях, на которых чувствуешь себя некомфортно, однако лучше так, чем выдвигаться в путь утром, так и не отдохнув. Раздеваться до брюк и рубахи долго не пришлось. Заходя в замок, он не стал надевать свой доспех, обойдясь лишь мечом, без которого чувствовал себя не в своей тарелке. Почему-то, зная, что в крепости его ждёт не монстр, а Лютик — всё тот же неизменный бард, с которым за годы, проведённые одному произошло множество трудностей (иначе он не мог объяснить возникшие странности), — Геральт не мог идти к нему, одевшись словно для битвы. Он хотел вернуть друга, которого годами не решался назвать этим словом — и, возможно, кого-то даже большего. Засыпая на лавандой пропахших подушках, он слышал тихий шорох входной двери, звук отодвинутого табурета и один ненужный вдох, но не захотел пробуждаться. Ведьмак знал, чьи голубые глаза следили за ним остаток ночи и чья рука выводила чернилами буквы на бумаге.

***

— Мне вот интересно, сколько отсюда до Каэр Морхена? — Думаю, около трёх дней пути, не больше. Только вчера утром они покинули замок графини де Морей и направились на юго-запад, в сторону Редании. Проснувшись, Геральт застал Лютика за письменным столом, задумчиво глядящим в окно и обкусывающим кончик пера, сам того не замечая. Сегодня же их целью было как можно скорее покинуть безлюдные лесные просторы и выйти на тракт, хотя бард заверял, что на то требуется минимум три дня и то — если пускать лошадь рысью, а не плестись в черепашьем темпе. Лютик, конечно, мог пробежаться за кобылой, но желанием не горел, особенно днём. — Интересно, если потратить пару лет, протирая подошвы по склонам гор, получится самостоятельно её найти? Как представлю, что ваше логово так близко, но я без понятия где, хочется на досуге каждый камень перевернуть. — Я тебя умоляю, Лютик. Тебе терпения не хватит. Терпения барду правда не хватало. Как минимум по ночам, в чём заключалась их общая огромная проблема. По пути Геральт заметил, что днём бард становится куда более вялым. Да, болтает без умолку, достает лютню, когда в голову взбредёт, да только шаги становились совсем… человеческие. Тяжелые, порой неловкие. А при любом возможном случае, будь то привал, чтобы напоить Плотву, или небольшой перекус, он, приложившись к стволам деревьев, старается урвать хоть толику сна. Ночью же наоборот: Лютик был готов идти сколько угодно, не обращая внимание ни на что. Всё же тьма и свет звёзд придавали ему сил. Шаги его становились лёгкими, словно бы идёт, землю не задевая, да только беспрерывные звуки лютни всегда могли указать, в каком направлении можно найти барда. Порой тот даже выпендривался, вышагивая по длинным стволам сосен, ведь с восходом солнца большая часть фокусов переставала работать. Вся эта чрезмерная ночная активность каждый раз раздражала Геральта, особенно тогда, когда Лютик начинал играть. Потому что привлекать внимание возможных обитателей леса — идея плохая, однако после фразы барда: «И чем мне до восхода заниматься прикажешь? Ты вот от безделья мечи точишь, а я играю. Могу потише, если спать мешаю…» — Белый Волк смирился. Сам предложил поехать с ним, вот и терпи. Всё равно бард играл вечером лишь меланхоличные мотивы, под которые ведьмак засыпал мёртвым сном и просыпался лишь под утро. Как раз тогда, когда морой был бы не против вздремнуть. Спустя десять дней пути и одну остановку в трактире, идя по старой, поросшей местами бурьяном, дороге, Лютик выглядел уже совсем плохо. Кожа была не просто бледной, а белой, как полотно, и каждый шаг давался тому с явным трудом. К сожалению, не было никакой возможности посадить того на Плотву — лошади не сильно-то любят вампиров, и, видя, как на мгновение барда повело в сторону, Геральт не выдержал подобного жалкого зрелища. — Сделаем привал, — заявил ведьмак, спешиваясь с кобылы, дабы отойти с дороги и попытаться найти подходящее место в виде поляны или какой-нибудь иной лесной проплешины. — С чего это ты, сейчас же часов пять, не больше, — щурясь, посмотрел на бледное солнце бард. — С того, что ты скоро станешь первым вампиром, откинувшим копыта от бессонницы, — ведя Плотву сквозь лесную чащу, ответил Геральт. — Ой, не преувеличивай! Я ещё могу продолж…ать! Сбоку слышится звук ломающихся веток и падения лёгкой тушки на землю — это сапог барда зацепился о корень, и тот полетел вниз. — Ага, вплоть до самой ночи, когда тебя не угомонишь. А завтра что, прикажешь нести тебя? — протянул упавшему руку помощи ведьмак. — Я понял, — покачиваясь, поднялся Лютик, вновь стоя на своих двоих. — Нет, слушай ещё раз. Ты сейчас берёшь спальник и — хоть на ветке дерева, просто как угодно — пытаешься отоспаться. Я же иду на охоту и надеюсь по возвращении увидеть тебя на том же месте без происшествий, — грозно произнёс ведьмак, найдя подходящее место. — Да-да, именно это я и имел в виду. Однако, ни «ветки дерева», ни спальника Лютику не понадобилось. Лишь тот распрощался с Геральтом, так сразу же усталость повалила с ног. Закинув под голову спальник, тот сразу же уснул под кроной осины, не обращая внимания ни на ветер, забивающийся под ворот рубашки, ни на кукушку, затеявшую отсчёт где-то над головой. Он был вымотан дневными дорогами без нормального перерыва, однако, что хуже, Юлиан хотел пить. Взятое с собой из замка вино более не плещется во фляге. Кровь выпитого при встрече с Геральтом альпа отработала своё, не принося ни капли силы. Его тело держалось лишь на свете звёзд, луны и окутывающей мир тьме. «Ему нужно поесть», — это понимает и Геральт, возвращаясь с охоты, неся за уши тушку убитого кролика. Лютик, голодный, оттого бледный и бессильный, заглядывался на женские шеи и запястья в таверне, но не от того, что хотел переспать с одной из их обладательниц. Стоило кому-то более или менее опрятному пройти рядом, как его кадык дёргался вверх, подтверждая догадки. Бард хотел пить, но не позволял себе этого, а Геральт не решался предложить. Реши Юлиан очаровать кого-то и отвести в сторону, ведьмак бы не возразил, лишь только проследил бы за процессом, чтобы всё не зашло далеко. Боги, да он сам бы вскрыл свою вену и прижал ту ко рту, из которого всё время доносятся песни, лишь бы прекратить страдания менестреля. Мог сделать, но боялся. Сколько эликсиров было выпито за годы — насколько его кровь, кровь ведьмака, подходит, чтобы морой случайно не отравился? Рисковать не хотелось, оставалось лишь попытаться найти другого вампира. В этот раз барду не придётся охотиться самому, тратить свои немногочисленные силы на борьбу, рвать любимые костюмы и рубашки, проливать кровь. Ведьмак всё сделает для него. Вечером Лютик проснулся после заката. Природа продолжала жить своей жизнью: по небу пролетали редкие летучие мыши, деревья шелестели от редких дуновений ветра, сверчки устраивали продолжительные концерты. Совсем недалеко размеренно дышал Геральт, чьё сердцебиение походило на отдельный вид музыки для ушей барда. Он мог слушать его вечно. В ту ночь он не стал играть на лютне, лишь кутался в дорожное одеяло, понимая, кто его на него набросил и кем оно пахло. Жаль только, не чувствовал ни грамма тепла.

***

Говорят, тот, кто ищет, тот всегда найдёт. Утверждение верное, но явно преувеличенное. Как показывает практика, если не искать, то всё дерьмо находит тебя самого куда быстрее. Они уже несколько дней путешествовали в основном по ночам, так как днём Лютик буквально валился с ног от усталости, чему Геральт рад не был. С заказами дело тоже как-то не клеилось, и кошель начал стремительно пустеть. Наблюдая нелёгкое финансовое положение ведьмака, бард решил заглянуть в Краснолюдский банк, чьё здание можно было найти в Мурривеле. И, пока Лютик в очередной раз снимал кроны со своего счёта, состоящего из остатков наследства покойной графини, Геральт по старой привычке отправился высматривать работу на доске объявлений. Среди десятков бесполезных бумажек наконец отыскалось как раз то, что нужно. Ведьмак и без оплаты занялся бы этим делом. — Ну что ж. Кладбище, значит. Там, где мёртвые, там зачастую обитают и монстры — потому что на места захоронений слетаются трупоеды, как мухи на мёд. Конечно же, там могут быть и вампиры, которые перекусывают незадачливыми гостями. Потому не было ничего удивительного в том, что в пределах кладбища завелся гаркаин. Вероятнее всего один — иначе свидетель, рассказавший о сожравшем его спутника монстре, должен был бы упокоиться рядом. — Я пойду с тобой, — заявил Лютик, только услышав планы ведьмака на сегодняшнюю ночь. — Об этом и речи быть не может, — ответил мужчина, натирая снадобьем клинок. — Значит, по твоему мнению я буду мешаться, да? А ты не забыл, почему мы искали заказ на вампира? Ты не можешь зарубить его и посчитать, что дело сделано. Я должен выпить кровь. Или что, ты потащишь сюда целую тушу, или, может, подвесишь и подождёшь, пока вся кровь вытечет из его тела? Куда проще будет, если я буду рядом. Могу притаиться и даже тебе на глаза не попадаться, если хочешь. В словах Лютика было разумное зерно. Куда легче отправиться вместе с ним, оставив неподалёку, как они уже частенько делали раньше из-за безграничного любопытства барда. Однако, смотря на его вид, как у больного, не хотелось рисковать. Остался бы в таверне, выступил бы перед публикой, может, наконец-то соизволил выпить свежую, нормальную, кровь, а не только вино, которым давился последние недели. «Дожили, иду рубить вампира, надеясь, что другой найдет хороший перекус в городе». — Ладно, но чтобы не лез на рожон, — выдохнул Геральт, убирая клинок в ножны. На самом деле он не верит, что бард его послушает, но отвязаться вряд ли получится. Старое кладбище находилось всего в часе езды верхом. Его окружали кривые вязы и осины, проросшие в твёрдой как камень почве, по которой когда-то проходило множество людей ради того, чтобы почтить память усопших у их могил. Те времена ушли, а следы минувших дней остались — никакие дожди так и не смогли вернуть былую рыхлость земле. Из неё торчали затёршиеся надгробия, имена и даты на которых уже не разобрать, и где-то должен обитать старый гаркаин, так и не покинувший своей территории, несмотря на голод. Вокруг тишина. Лютик остался далеко позади вместе с Плотвой, там, куда бы гаркаин лезть не стал. Всё же, хотя сейчас ночь, он предпочитает оставаться среди склепов и надгробий, выжидая свою жертву. Геральт идёт вдоль старых могил, поросших мхом и можжевельником, стелящимся по земле так, словно по невысоким кустикам регулярно проходят чьи-то ноги… или лапы. Несмотря на тёмную ночь, глаза под воздействием «кошки» прекрасно всё видят, способные отличить гаргулью на крыше небольшого фамильного склепа какого-то дворянского рода от реальной опасности, которая пока не спешила показываться. Из странностей в округе можно было заметить лишь слишком яркие блики, отраженные серебренным клинком. Да, месяц сиял на небе насмешливой улыбкой, но его света не хватило бы на столь яркие всполохи. «Странно…» — успел лишь подумать ведьмак перед тем, как заслышал шорох. На расстоянии пятнадцати шагов с крыши одного из склепов посыпались камни вперемешку с сухой травой. Всего горсточка попадала вниз, на одну из могильных плит. Будь на месте Геральта одинокий путник, он бы предпочёл спихнуть всё на случайность: мало ли из-за чего старые камни откололись от стены? Но ведьмаку было ясно, что в округе не было никаких животных и птиц. Всё зверьё боялось заходить на территорию главного здешнего хищника. Особенно когда тот ведёт охоту. Тупоголовым тварям невдомёк, чем обычный путник отличается от ведьмака. Они не догадываются, что в их руках блестит не сталь, а серебро, смазанное снадобьем, по венам течёт эликсир чёрной крови, и те сами ждут появления монстра. На одной из крыш заметно шевеление — округлая тёмная фигура приподнимается над скатом, маяча в ночи. Вслед за ней появляется контур плеч и нечеловечески длинных рук, в предвкушении царапающих песчаник. Всего на мгновение замерев, огромная фигура прыгает в сторону ведьмака, уже уверенная, что мощные лапы вцепятся в чужое тело и разорвут его на части. Геральт ловко уходит от атаки. Гаркаины может и хорошо прыгают, но тело их не приспособлено для бега. Они крупные монстры, превосходящие в размере большинство других вампиров, для неподготовленного воина станут смертельной погибелью, но ведьмак знает, что делать, пока резкий монстр, которому не хватает ловкости вкупе со скоростью, будет стараться дотянуться своими мощными руками с когтями на кончиках уродливых зеленоватых пальцев. Длинные клыки на выдвинутой вперед верхней челюсти устремляются вперёд, пытаясь вцепиться в плечо, защищённое лёгкой бронёй, но Геральт проскальзывает под руку высокого монстра, попутно оставляя на его морде глубокую царапину, промахнувшись мимо шеи. Времени сожалеть об упущенной возможности нет, остается лишь создать новую. Перед очередным рывком монстра ведьмак успевает поразить того серебром в ногу. Неприятная рана не может быстро заживиться даже ночью, спасибо маслу против вампиров. Взревев, существо отступает на шаг, стараясь привыкнуть к новому положению дел, и решает ринуться напрямик, то и дело взмахивая грязными когтями в попытке зацепить свою цель. Но Геральт славился быстротой своей реакции. Мускулистые, длинные, как у обезьяны, руки с каждым ударом лишь получали новые ранения, не достигая ведьмака, пока в один момент он не пытается нанести удар сверху. В этот раз Белый Волк даже не пытается уклониться, используя манёвр монстра против него самого: широкая кисть совсем как грязная мокрая тряпка пролетает над парочкой могил, с глухим стуком приземляясь на травяную кочку. Чудовище шипит и ревёт из-за потери конечности, но для него лучше было бы не отвлекаться, ведь всего мгновенная заминка — и сердце, находящееся глубоко в грудине, за толщей костей и мяса, пронзает меч. Гаркаин трепыхается несколько секунд, пытается разорвать ведьмака в клочья, но наносит оставшейся рукой лишь лёгкие царапины вдоль линии скул. Геральт лишь цыкает, вгоняя серебро ещё дальше. Так, что то пронзает насквозь, и с неприятным чваканьем, проворачивает его в покрытой зеленоватой грубой коже груди. Наконец бьющееся в конвульсиях тело обмякает, полностью падая на землю. Теперь можно вытащить оружие, очистить от чужих внутренностей и сходить за бардом, пока труп не растерял большую часть крови. — Зрелище, конечно… то ещё, — послышался знакомый голос с крыши склепа, с которого ранее спрыгнул гаркаин. В процессе битвы они отошли довольно далеко, однако совсем не в том месте должен был сейчас находиться менестрель. — Лютик, зараза, какого чёрта ты там забыл?! — вспылил ведьмак, взмахом меча раскидывая вокруг остатки кусочков внутренностей и капли крови. — Ну а когда бы ещё можно было взглянуть на то, как ведьмак закалывает, как его там… гаркаина, да? Ни разу не натыкался на этих тварей и, честно, надеюсь, никогда и не придётся, — сделав шаг с крыши, он аккуратно приземлился на обе ноги, словно то была лишь ступенька, а не высота полутора этажей. — Я говорил «не лезь на рожон», а ты что?! — А я и не лез. К тому же, ты меня даже не заметил, так что всё нормально. «Ну конечно, — вспомнил ведьмак отблески в лезвии меча. — Надо было сразу догадаться, что он решит стать невидимым». — А если бы тебя зацепило? — смягчившись, посмотрел на подошедшего барда мужчина. В чёрных от «кошки» глазах нельзя было рассмотреть ни страха, ни беспокойства за чужую жизнь. — Это да, камзол было бы жалко, — беззаботно пожал плечами менестрель. — В конце концов, я мог даже стать приманкой, привычное дело. Всё равно бы ты всадил ему серебро в сердце раньше, чем эта туша выпила всю мою кровь без остатка. Хотя, будем честны, с тем, как эти безмозглые твари неаккуратно относятся к жертвам, я бы, наверное, в любом случае выжил. Нормально клыки использовать не умеют. Лютик говорит с небольшой долей отвращения, но таким беззаботным тоном, что Геральту остаётся только дивиться: неужели тому правда без разницы? Представлять, как барда могут рвать на куски, невыносимо. Повинуясь странному порыву, ведьмак берёт бледную ладонь в свою, покрытую мозолями и царапинами, руку, замечая, что и пальцы барда не без изъяна: кожа на боку указательного пальца правой руки огрубела от долгих ночей, проведённых с пером и карандашом в процессе работ над стихами, песнями и балладами. Голубые глаза смотрят с удивлением, но не спешат одёрнуть ладонь, несмотря на внешний вид ведьмака. В пыли, в грязи и внутренностях монстра, с кровоточащими отметинами на лице, но самое главное — с глазами, не пылающими привычным янтарём, с абсолютно чёрными белками, пугающими многих людей. Как часто бывало, что даже знакомые вздрагивали, отводили взгляд в сторону, стоило мужчине принять «кошку»? Однако Лютик смотрел в эти два идеальных обсидиана, окаймлённых сеточкой почерневших вен, без единого намёка на отвращение. Только лишь замер, ожидая, что будет дальше. — Может и не умрёшь, но тебе будет больно, — произнёс ведьмак, проводя большим пальцем по линиям на чужой ладони. Бард лишь горько усмехнулся. Так, как делают обречённые люди. — Не будет, — практически шепотом произнёс он, но в замеревшей тишине ночи слова оглушили ведьмака. — Я ведь не чувствую ни холода, ни тепла, ни боли… — помедлил бард. — Ни твоих прикосновений. Теперь понятно, почему менестрелю плевать на то, когда тот себя резал в замке и без раздумий хватался за острое лезвие, от которого его раны заживают куда медленнее. Потому даже в прохладное время тот ходит в одной рубашке, а спит без одеяла. Лютик походил на живого мертвеца день ото дня не только внешне — он и сам чувствовал себя подобным образом. Геральт утробно зарычал, сильнее сжав ладонь барда и притянув того ближе к себе, чтобы высказать всё, что он думает. Ведь ясно как белый свет, почему с ним происходят совсем ненормальные вещи. — Так зачем ты пичкаешь себя этой дрянью?! «Мёртвая кровь», говоришь? Так иди и найди себе живую, хватит себя истязать! Чёрные глаза начали бледнеть, выставляя напоказ желтые радужки, в которых плескалась смесь из злости и беспокойства, столь зажигательная и взрывоопасная, что бард сам отступил на шаг, выскальзывая из захвата Геральта. Ему казалось, что ещё чуть-чуть — и сердце забьётся, а вместе с ним и воспылает душа, которая лишь всё испортит. — Я и сам бы не хотел пить эту дрянь. Знаешь ли, на вкус она не более приятная, чем внешний вид монстра, по чьим венам и сосудам она течёт. Однако в ином случае, Геральт, тебе придётся сделать выбор, и выбирать придётся не разумом, а душой, и, я боюсь, результат нам обоим не придётся по нраву. Так что лучше оставить всё, как есть. А пока… — Лютик развернулся к лежащему на земле трупу. — Может, посмотришь, как там Плотва? Я привязал всё на том же месте. Ведьмак понимал, откуда появилось такое предложение, и, задержавшись всё же на секунду, пошел прочь, пробурчав что-то в ответ. Ему хорошо знакома причина, по которой бард хочет сейчас остаться один. По той же причине, почему Геральт когда-то жмурился в присутствии посторонних. Лютик не хотел, чтобы в нём видели монстра, чудовище, которому требуется кровь для жизни. Особенно по гордости барда била вынужденная мера прислонить собственные губы к грязной чёрствой плоти и начать пить. Любой бы ужаснулся, увидев подобную картину. Кроме Белого Волка. Увидя своего барда с запачканным кровью, которую не сможет нормально оттереть, лицом, он лишь пожалеет о том, что не может помочь никак иначе, кроме как рубить вампиров, чтобы Лютик хотя бы не падал с ног от усталости.

***

Костёр давно потух, лишь тлеющие угли напоминали о ярком очаге, некогда пронзающем тьму ночи. На земле вокруг него устроилось двое путников. Один спал, набираясь сил для дня грядущего, другой, положив на ноги тетрадь, кусал кончик карандаша. Ему не нужен был свет, чтобы прекрасно видеть, да только на бумаге пока не было толком ничего, кроме множества зачёркнутых фраз. «Нет, так не пойдет», — каждый раз думал Лютик, завершая новую строчку. После их встречи с Геральтом вдохновение, подгонявшее писать о ведьмаке, словно бы сбилось с пути. Очень хотелось написать о нём, как в старые времена. Не думая о безответной любви или собственной смерти. Самому барду было нужно что-то лёгкое и счастливое, уводящее мысли от несбыточных мечтаний, возвращающее всё в привычное русло. Да только выходило из рук вон плохо. Серебряные волосы, сверкающие в свете луны, янтарные глаза, нынче спрятанные за закрытыми веками, фигура ведьмака, спящего в траве у корней дерева, — вызывали лишь навязчивые мысли, от которых даже мёртвая кровь избавить не под силу. Ведь, как известно, не существует на самом деле заклинаний на подавление эмоций — только на затуманивание разума. Кровь вампиров дает мертвое тело, вместе с ним — менее восприимчивое сердце и душу, но не более. Нельзя просто вырвать эмоции под корень: даже ведьмаки, о которых ходит такая молва, на самом деле лишь толстокожие упрямцы с большим сердцем — по крайней мере, Геральт уж точно. Несколько дней назад они покинули Мурривель, получив вознаграждение за голову гаркаина. Лютик тогда ещё шутил, мол «в этот раз сумки хоть гадостью всякой не запачкаешь», ведь тело обескровлено. О других жидкостях бард как-то не подумал. Теперь они вновь передвигаются днём. Тот монстр был достаточно крупным, надо думать, размером не меньше двух Геральтов, чтобы морой мог насытиться впрок. Такими темпами он может и до следующего заказа на вампира без проблем дотянуть. Лишь бы солнце не палило слишком ярко по пути и пышные кроны давали тень. Этой ночью он не собирался ни блуждать по окрестностям, ни играть на лютне. В его планы входило лишь написать стихи, прославляющие борца с монстрами, но каждый раз, бросая взгляд на свою музу, он не мог этого сделать. Желания и воспоминания потихоньку наполняли сосуд терпения барда. То, как совсем недавно янтарные глаза смотрели с нескрываемым беспокойством, а рука обхватила его ладонь; Геральт победил для него вампира, на которого Юлиан сам бы точно не пошел охотиться. Ведьмак заботился о нём, и это был неоспоримый факт, который нельзя было не заметить. От того хотелось писать совсем неподходящую к случаю романтику, но даже она не смогла бы выйти правильной. Потому что Белому Волку никогда нельзя будет позволить услышать рвущиеся из нутра барда строки, равносильные признанию в любви. Кроме того, не следует ему знать и о том, как того, пьяного и очарованного до бессознательного состояния, Лютик поцеловал, не контролируя свои эмоции из-за пары глотков человеческой крови перед охотой. От последнего воспоминания начинает кружить голову, ведь Геральт тут, совсем рядом. Его грудь размеренно поднимается и опускается, сердце хотя медленно, но бьётся, его тело подчиняется законам живых, и где-то глубоко внутри просыпаются почти утопленные в крови инстинкты: напоить своей кровью, пронзить сердце, обратить! И так же быстро смолкают, ведомые природой. Ведь морой чувствует — попытавшись обратить ведьмака, он того лишь погубит. Пристыженный своими мыслями, Лютик чертыхается, откладывает тетрадь с карандашом в сторону и уходит. Теперь в его планах погулять как можно дальше от Геральта, выкинуть из головы омерзительные идеи и вернуться до рассвета, сделав вид, что всё нормально. Беззвучно ступая по начавшей желтеть траве, он вглядывался во тьму. После обращения ночь приобрела совсем другой характер. Несмотря на то, что тело ничего не чувствует, бард прекрасно ощущает ночь. Её текстуру, похожую на плотный туман, сквозь который всё прекрасно видно. Она похожа на удивительное покрывало, под которым тепло зимой и прохладно знойным летом. Свободная и непредсказуемая. В бытность человеком ни одно время суток не ощущалось подобным образом. Тогда всё было чуть более обычным. Утро, день, вечер, ночь. Никакой на самом деле разницы, можно было жить в любое время, наслаждаясь плюсами каждого без исключения, но дело было вовсе не в том, как высоко стоит солнце, а в людях — всё зависело от них. Просыпаешься — завтракаешь, днём дела, вечером гулянки, ночью постель одинокая или в обществе девушки. Сейчас же ночь похожа на новый элемент, крайне значимый, дающий силу. Практически отдельная молчаливая личность, с которой можно поговорить — но она никогда не ответит. Пройдя чуть меньше, чем треть версты от стоянки, Лютик услышал далёкие звуки, как будто крупный зверь кружит на месте. Конечно, то могло оказаться животное, но чуйка подсказывала, что всё не может быть просто, ведь проблемы к нему так и липнут. Потому в мгновение он исчез для чужих глаз. Только натёртое до блеска серебро могло бы выдать его, отражая в себе серебряные блики. Долго искать источник беспокойства не пришлось. Стоило пройти с десяток шагов вперед, как в поле зрения замаячило несколько крупных фигур, смутно похожих на человеческие, но передвигающиеся на всех своих конечностях. Их гнилые тела источали слабый сладкий запах разложения, а на том, что можно было назвать лицом, не было никаких эмоций. Лишь обрубленные носы внюхивались в воздух в поисках падали или же живности. Не в первый раз Лютик видит этих тварей, да и будь она одна — как-нибудь справился бы, наутро похваставшись своими деяниями. Только вот их здесь стая. Не меньше пяти, из-за чего изо рта вырывается сдерживаемый писк, который должен был быть громким и смачным ругательством. Однако, несмотря на то, что он попытался заткнуть себя, монстры навострили своё внимание. Может быть, не чуяли и не видели вампира, но тот бросился бежать обратно с максимальной скоростью, доступной ночью. Совсем скоро ведьмака будят трясущие его за плечи руки и знакомый обеспокоенный голос, пытающийся говорить шепотом, но выходит излишне громко. — Геральт, Геральт! — зовёт его бард, хотя мужчине хватило и прикосновения, чтобы нарушить его сон. — Чего тебе, Лютик? — всё еще слегка сонным голосом спрашивает он, однако, по привычке готовый к порции неприятностей. — К северу от нас стая гулей, давай, вставай, не время спать! Сна не осталось ни в одном глазу, и ведьмак меньше чем за минуту забросил вещи на беспокойно топчущуюся Плотву. По пути им не встретилось никаких следов трупоедов, так что могло пойти не так? Неужели монстры буквально двигались им навстречу? Конечно, их мог заставить двинуться с места голод. Не каждая тварь готова до последнего оставаться на своей территории. — Говоришь, на севере? — уточнил ведьмак, оглядывая окружающие их деревья. — Ну, может и не на севере, но в той стороне, — указал Лютик направление, откуда совсем недавно прибежал. — Это восток, — скептично взглянул на того мужчина. — И как далеко? Надеюсь тут ты ничего не напутаешь. — Бегом я вернулся за полторы минуты, так что довольно близко. — Уходить смысла нет, — произнёс Геральт, доставая меч из ножен. — Отведи Плотву подальше. — Ты опять хочешь, чтобы я только в стороне стоял? — начал было возмущаться бард. — Можешь потом вернуться, если хочешь. Но сначала Плотва, понял? В миг приободрившись, Лютик потащил кобылу в сторону от поляны. Может, она и слегка попривыкла к его постоянному присутствию рядом, но всё равно упиралась, с большим нежеланием переставляя копыта. — Ну давай же, Плотвичка! — тянул тот поводья. — Я бы с радостью и так пошел бы к Геральту, бросив тебя здесь, но так за твою кончину он мне таких люлей отвесит, что тот случай покажется сущим пустяком. — Сетует бард, прекрасно зная всю любовь Геральта к своим лошадям. Пробираясь по лесу с недовольной кобылой, он вслушивался в то, что творится позади. Всё же каждый раз, когда Геральту приходилось сражаться, у него дух захватывало. Лютик каждый раз был уверен, что ведьмак выйдет победителем из любой бойни, мог насмехаться над разговорами кметов, надеющихся, что «монстры» друг друга перебили и платить теперь не придётся. А потом Белый Волк возвращался, весь грязный и смердящий, но зато живой. В такие моменты менестрель с облегчением вздыхал, спеша тому на встречу. Его уверенность в победе ведьмака над любыми трудностями рождалась из простого желания увидеть Геральта живым. Сам он мало чем мог помочь, разве что отмыть серебряные волосы и натереть маслами так, что те потом лежали просто идеально ещё несколько дней, да придумать песни, благодаря которым простой люд хотя бы немного смягчился относительно ведьмаков. Увидя поваленное дерево, чьи корни щупами искали опору в воздухе, Лютик решил оставить лошадь именно здесь. Совсем рядом находится небольшой, чуть выше роста среднего человека пригорок, с одной стороны которого будто бы отрезали кусок земли. По получившейся стене полз изумрудный мох, покрывая грязную землю своим ковром. Крепко привязав поводья к одной из крупных веток, он залюбовался получившейся картиной: гнедая лошадь со звездочкой на морде на фоне яркой зелени и загадочного поваленного дерева. Красота! Из раздумий его вывели отзвуки рычания и борьбы, глухо разносившиеся по лесу, пугая его обитателей. Лютик мигом ринулся обратно. Может быть, помочь особо ничем, как всегда, не сможет, но присутствовать там он обязан. Ради ли вдохновения для боевой баллады или на тот редкий случай, когда ведьмак совсем забывается, переставая беспокоиться о ранах. До обращения бард бегал быстро, теперь же, оттренерованный когда-то скорым умыванием рук при опасности, он мог бежать со своей максимальной скоростью хоть до самого рассвета, ни капли не устав. Потому у места событий он оказывается очень скоро. Однако, как и ожидалось от Геральта из Ривии, большая часть незапланированной работы уже была сделана. Несколько трупов лежало по округе, истекая гадко пахнущей жижей из нанесённых рубящим мечом ран. На ногах осталось лишь двое монстров, отчаянно пытающихся прикончить ведьмака. Тот же уворачивался от их выпадов с невероятной ловкостью, которая с первого взгляда не должна быть присуща его мощному телосложению. Гули в стае действуют подобно волкам, загоняя свою жертву, но вооруженного ведьмака нельзя назвать таковой. Охоту всегда ведут они, даже когда их застали врасплох. Трупоеды бросаются с двух сторон, один — пытаясь вцепиться в шею, другой нацелился на ноги. Первому Геральт успевает отрубить голову и увернуться от летящего по инерции трупа. Второй же, разочарованно шипя, отскакивает в сторону, готовясь к новой атаке. Лютик наблюдает за происходящим из-за дуба, скорее по привычке, чем по необходимости. Он видит, как тварь и ведьмак оба готовятся к последнему рывку, переминается с ноги на ногу от волнения. Ведь Геральт, стоящий в боевой позе, заваливший нескольких гулей и готовящийся к последнему убийству, просто завораживает. В этот раз его глаза чистые, кошачьи, блестят в свете луны. На волосах грязь, но лежат они всё равно идеально заслугами барда. Всё зрелище вновь напоминает ему, что вот его идеал, который бард никогда ни на кого не променяет, даже разумом понимая, что не быть ему тем самым. Спустя долгое мгновение обе фигуры бросаются друг на друга, с рычанием и нечеловеческими хрипами. Острие меча входит в живот монстра, рубя того до самой середины груди. Мерзкое, но захватывающее зрелище, которому менестрель не может не поаплодировать. — «Браво, Геральт! И стоило ли беспокоиться о Плотве, если ты искромсал их в считанные минуты!» — воскликнул бард, выходя из своего укрытия. — Может быть, для начала станешь видимым? — поморщился ведьмак из-за неприятного ощущения голоса со всех сторон. — Ой. Совсем забыл об этом, — осознал Лютик. Первым делом прятаться он стал ещё человеком, теперь становиться невидимым, завидя любую возможную опасность, стало чем-то на уровне рефлексов. — А по поводу Плотвы, задумайся вот о чём: хочешь ли ты сам таскать всю дорогу свои манатки или нет, если с ней что-то случится. Всего трупов в округе оказалось шестеро, видать, не всех тогда заметил бард. От них воняло, как полагается трупоедам: удушающим запахом гнилой плоти, от которого рукав тянулся закрыть поскорее нос. — Какие же они мерзкие, — прокомментировал Лютик, пиная носком сапога одну из туш. — А ты попробуй, может на вкус всё не так плохо, — усмехнулся ведьмак, приводя меч в порядок. За многие годы он не раз рубил подобных тварей, теперь их смрад его мало беспокоил. — Фу, Геральт, не напоминай. Лет семь назад как-то решил: ну а чем трупоеды сильно хуже низших вампиров? Попробовал. Блевал после того дня три, не меньше; думал, так и подохну, — скривился Лютик. — Надо думать. Кровь гуля входит в состав эликсира против вампиров — чтобы те не могли перекусить ведьмаком во время битвы. «Так вот что за гадость тогда ты выпил», — вспомнил тот случай бард. Убедившись, что нежданных гостей не предвидится, они пошли к тому месту, где была привязана лошадь, попутно обсуждая тот факт, что в общем-то этой ночью уже можно не пытаться уснуть. Лучше найти какую речку или ручей, чтобы отмыться. Бард был бесконечно тому рад, ведь с одной стороны это значило перерыв днём, а с другой — от ведьмака перестанет разить. Всё же острый нюх имеет и свои минусы, с которыми следует свыкнуться. К тому моменту, когда лес пронзает пение жаворонка, вставшего раньше самого солнца, они набредают на небольшой ерик. Спустившись к его берегу, можно было обнаружить довольно чистую воду и лежащие у кромки воды створки ракушек, блестящие перламутром. «Перламутр сверкает в чёрной грязи, Никогда простой илистой беззубке В резной девичьей шкатулке Покой не обрести…» Приговаривал бард, шагая по берегу, порой опускаясь, чтобы поднять скорлупки мёртвых обитателей ерика, осмотреть и бросить в воду. Очень на многих были острые сколы, портившие их красоту. Сам Лютик, в отличие от Геральта, уже отмывшего свои доспехи и одежду, не стремился лезть в воду. Предпочтя подождать денёк до трактира или таверны, он взял на себя гордую обязанность сторожить сушащиеся вещи и Плотву, пока ведьмак отмывал кровь монстра со своего тела. Гулять у ерика было довольно приятно, пока он не набрёл на неожиданную встречу с чёрным мохнатым пауком размером с серебряную крону. Лютик случайно задел паутину, с помощью которой тот ловил комаров и наел себе пухлое брюшко. Несмотря на свои размеры, этот «комарик» не жаловал никакой противно выглядящей твари, будь она даже такой крошечной. Брыкаясь так, словно прилипшая к камзолу паутина может его убить, он, отряхиваясь, поспешил вернуться обратно. Стоило только отодвинуть ветку рябины на обратном пути, как взору предстала фигура ведьмака по пояс в воде. На практически таком же бледном, как у вампира, теле красовался не один десяток шрамов, крупных и мелких. Стрыги, водяные, кикиморы — куча чудовищ успела оставить на нём свои метки перед тем, как издохнуть. Шрамы были просто ужасными, наверняка некоторым из них предшествовали болезненные ранения, которые обычный человек не выдержал бы. Только Лютик замирал, рассматривая их — и так каждый раз. Ему они казались восхитительными. Каждый из них хранил в себе захватывающую историю. Тело ведьмака было буквально книгой, написанной болью и сталью, а бард желал перевести её на общий язык, рассказать всем и каждому о подвигах Геральта — но вот его самого, первозданный оригинал, он бы не хотел отдавать никому. Вероятно, почувствовав на себе взгляд, мужчина развернулся и вопросительно посмотрел на Лютика, держащегося за ветку рябины, выводя того из транса, заставляя сделать ненужный и бесполезный вдох, когда-то ставший привычкой, в попытках успокоиться. Да только в лёгкие вместе с илистым запахом гниения листвы и веток, попал ещё один. Совсем лёгкий, но пряный и зазывающий. Так пахла ведьмачья кровь, изменённая мутагенами и не одной сотней выпитых токсичных эликсиров. — Эй, Геральт, тебя что, всё-таки задело? — забеспокоился Лютик, подбежав ближе, и в подтверждении своим догадкам увидел совсем лёгкие царапины на шее. — Всё нормально, нога почти не болит. — Так ещё и нога?! — воскликнул бард, обращая внимание того на отметины на шее. — А если трупный яд или что похуже? Мало ли какую заразу переносят гули, с такими вещами не шутят. Вдруг ты у меня здесь в горячке зайдешься, а я даже не знаю, куда тебя везти! Так, ладно, где «иволга»? Ты ведь её вроде в поясе всегда носишь, — затараторил Лютик, просматривая сушащиеся на ветке вещи. И пока он беспокойно перерывал всё в поисках желтой склянки, Геральт лишь устало выбрался на берег, накинув на себя сухие брюки, и, подойдя к Лютику, дотронулся до его плеча. — Я же сказал, всё нормально. По-твоему, я дурак, который полез бы в драку с гулями, не выпив заранее противоядие? Ведьмак не ожидал, что как только бард развернётся, он увидит в голубых глазах страх, граничащий с ужасом, словно бы тот уже представил себе ужасный сценарий развития событий. — Ты ещё тот идиот, если не помнишь, что такое уже случалось, — ответил бард. — Я учусь на своих ошибках, — постарался подбодрить того Геральт. — Ага, но, надеюсь, ни одна из них не заведёт тебя в гроб, по крайней мере, пока я жив. Мне ведь потом не захочется умирать от рук какого-нибудь другого ведьмака. — Лютик… — Давай, собирайся, Геральт. К полудню нужно будет сделать привал и отдохнуть, пока солнце в зените. Бард, как всегда, затронув тему смерти, постарался улизнуть от обсуждений.

***

В Оксенфурте наступает особая пора, когда в город сливается куча любителей музыки и поэзии. Уже следующий день ознаменуется конкурсом бардов, на который приехал и сам Лютик. Неделю назад он остановился в одном относительно тихом постоялом дворе, насколько то вообще возможно в городе вечных гуляний. Будь любое другое время, менестрель бы и сам пошел кутить и веселиться, однако совсем скоро стартует немаловажное событие, к которому он не то чтобы готовился. Только попав в город и распрощавшись с отправившимся выполнять какое-то задание в местных катакомбах ведьмаком, он наведался в несколько таверн, из вежливости посетил Университет и поприветствовал старых знакомых, и только потом понял, как быстро летит время. Весь год бард отбирал те песни, которые могли бы стать теми самыми, что принесли бы ему победу. Сейчас же ни одна из них ему не нравилась. Хотелось переделать их, выбросить ненужные строки, кардинально изменить всё. В одних недостаточно экспрессии, в других слишком много сантиментов. Нужна такая песня, которая в первую очередь зацепила самого Лютика. А в его голове много мыслей слишком личных, таких, какие не принято показывать посторонним или выносить на чужую оценку. Очередная ночь подходила к концу, и это, наверное, впервые, когда бард совершенно не готов к предстоящему событию. Однако за целую неделю он так ни разу не прилёг, обходясь лишь одним избеганием прямых солнечных лучей, высасывающих из него силы днём. Бард страдает над работой до полудня, пока наконец не сдаётся, ложась в кровать, в которой он раз за разом чувствует себя всё менее комфортно.

***

За последние несколько дней Геральту, откровенно говоря, осточертело шастать по всевозможным подземельям, канализациям и катакомбам Оксенфурта, вытравливая из них василисков, попутно натыкаясь на утопцев, которых оказалось немало. С одной стороны ему, конечно, хорошо платили за шкуры ядовитых тварей, да только не за тем он отправился в эту клоаку. Ходили слухи о низших вампирах, порой появляющихся в городе и утаскивающих нерадивых студентов, но, похоже, то были лишь слухи, а юные дарования скорее сами сбегали или нарывались на проблемы во время гулянок. В общем, время он провёл с толком, но цели так и не достиг. Всё это время ведьмак жил в небольшой таверне на окраине, откуда было удобно выдвигаться в путь без особых проблем, попутно не мешая заниматься Лютику работой или какой-нибудь похабщиной. Порой тот легко совмещал эти два аспекта своей жизни. Получив надбавку за кучу угробленных утопцев, он решил всё же заплатить за ванную. Раньше он бы без проблем заявился к Лютику, благоухая всеми возможными ароматами подземных нечистот, потому что в прошлом тот лишь пошутил бы над внешним видом ведьмака и предложил тому самому помочь с купанием. Сейчас он делает всё то же самое, не забывая превращать седые волосы из жесткой соломы в шелковистые пряди, да только Геральт понимает, что нюх барда изменился, став чувствительным. Теперь не хочется огорошивать того, только подходя к постоялому двору. Идя ранним вечером, пока солнце ещё не село, по относительно тихому району, в котором находятся по большей части дома зажиточных ремесленников и заведения, из которых слышались тихие лирические песни, он со вздохом подумал о завтрашнем дне. Лютик собирается тащить его на конкурс бардов — вероятно, самое любимое своё мероприятие за весь год. Геральт не просто не может отказать: он хочет посмотреть на менестреля, купающегося в лучах славы. Ведьмак уверен — тот обязательно победит в конкурсе, иначе быть не может. Лютик может впутываться в неприятности, путать север и юг, будучи ловким вампиром споткнуться и упасть на ровном месте, но, если дело касается музыки, тут ему нет равных. Даже ведьмак знает об этом, хотя когда-то с упорством отрицал. Потому что бард казался шумным, и его хотелось заткнуть любыми ненасильственными методами. Он банально отмахивался от всего, что тот принёс в его жизнь нового, боясь, что, однажды получив желаемое, ведьмак со временем то потеряет. Потерял, но виноват был только он сам. Осознал, но стоило ли возвращать, он не был уверен. Сколько страданий и мучений он пережил за последние десять лет? Довольно много, и праздного Лютика в них не хотелось вплетать. А тот ведь нашел свои собственные проблемы. «Не хотел впутывать, и в итоге не уберёг». Геральт открывает тяжелую дубовую дверь трактира, уже представляя себе, как бард будет завтра злится за отсутствие у него чего-то более или менее парадного, как в ноздри ударяет резкий запах, скрывающийся за ароматами кухни и женского парфюма. Сладковатый, но горький, с крохотной примесью железа. Ни с чем не перепутаешь — запах вампирской крови. — Какого чёрта?! — рычит ведьмак, пугая некоторых праздно проводящих время внизу гостей, для которых в помещении не было ничего особенного. Расталкивая гуляк, он взмывает вверх по лестнице, не без ужаса понимая, что запах лишь усиливается и его апогей находится у двери комнаты, в которой остался бард. Её хочется скорее выломать, но тот вовремя вспоминает о ключе, данном ему со словами «Приходи, когда надоест жить в том клоповнике. Ночью кровать всё равно свободна». — Лютик! — пытается тот дозваться, проворачивая предмет в замочной скважине, но ответа нет, однако слышится лёгкое шуршание, словно кто-то лишь неудачно дёрнул рукой. Дверь наконец поддалась, являя за собой картину, от которой дыхание ведьмака перехватило, а обычно лениво перегоняющее по венам кровь сердце забилось сильнее. Геральту редко бывает страшно, но это именно тот случай. — Лютик?! В мгновение он пересекает комнату, на убранство которой не обращает ни единого внимания, замечая лишь то, что множество вещей разбросано по полу, а окно открыто нараспашку. Бард полулежит на полу, опираясь на ту сторону кровати, на которую не падает свет уходящего дня. Глаза его закрыты, дыханья нет, сердце не бьётся, но вовсе не то заставляет его выглядеть самым настоящим трупом. Открытая рана пересекает живот. Такую можно нанести, если рубануть противника в бок мечом или же, наоборот, проткнув в самую середину и приложив не мало усилий, разрезая плоть, вытащить у самых рёбер. Вероятнее в сложившийся ситуации второе, но не обстоятельства волнуют ведьмака. — Лютик? Лютик?! — пальцы мужчины с нескрываемой дрожью стали оглаживать лицо барда. Тот выглядел как труп, ощущался, как труп, но ведь Лютик всегда бахвалялся своим мнимым бессмертием. Он не должен уходить сейчас, когда ведьмак вновь не доглядел, пропустил какую-то опасность, нависшую над бардом. Он не должен умирать ни сейчас, ни в будущем. «Я не могу вновь потерять тебя», — проносится в голове перед тем, как чужие лёгкие с трудом вобрали в себя воздух, а глаза щелочками приоткрылись, как у слепого котёнка. — Геральт… — прохрипел Лютик, попутно пытаясь рассмотреть рану, которую не мог полностью зажать собственным рукавом, кружева на котором окрасилась в тёмно-алый, практически чёрный цвет. — Подожди… скоро… скоро заживёт. — Какой нахрен «скоро заживёт»! — прорычал мужчина, про себя уже раздумывая, что бы сделать, чтобы этот идиот не окочурился прямо у него на руках. — Раны от серебра… хорошо заживают ночью… Солнце совсем скоро должно сесть… Закат правда совсем скоро, но Геральт боится, что бард до того момента не дотянет. Сколько он так уже пролежал? Сколько крови потерял? Судя по залитым простыням и полу — достаточно, больше половины. Ведьмаку не раз приходилось видеть кровь, свою и чужую, но только сейчас он приходил в ужас от тёмных луж, не стремившихся запечься из-за контакта с серебром, от едкого запаха. Да, пахнет кровью монстров, но это кровь Лютика. И, будь он обычным человеком, умер бы несколько часов назад, пока Геральт шлялся по чёртовым подземельям. Лютик истекает кровью, и ведьмак без понятия, как ему помочь. Эликсиры либо не помогут, либо всё только ухудшат. Найти чародейку? Да где он её возьмёт за считанные минуты, они не появляются по его желанью, как всем почему-то кажется. «Истекает кровью». «Кровь, вот, что ему нужно», — понимает ведьмак, придерживая одной рукой бледное холодное лицо, в голубых глазах которого практически не осталось осознанности, а другой — холодную и липкую рану, нанесённую смертельным оружием. Годами Лютик пил в основном лишь дрянь из жил монстров, а за последние месяцы и вовсе не притронулся ни к капле человеческой крови. А ведь она давала жизнь, так по крайней мере рассказывал бард. Не удивительно, что тот днями старается спать и при свете солнца не может использовать большую часть своих способностей, уподобляясь человеку. «Ему нужна человеческая кровь», — бьет в голову единственная идея, которая может помочь в сложившейся ситуации. Да, он может протянуть до ночи, восполнить силы от тьмы, но Геральт не собирается рисковать. Он не смеет ставить на кон жизни тех, кем дорожит. А бард занимает в его сердце особое место, предназначенное лишь для него одного. — Г-геральт…? — хрипя, зовёт ведьмака Лютик, когда тот поднимается с колен. — Куда ты…? — Приведу сюда хоть официантку, хоть бордельную шлюху. Первого, кто под руку подвернётся. Ты должен выпить крови! — развернувшись к двери, произнёс мужчина. То, что он собирался сделать, противоречило его принципам, но смотреть на такого Лютика было не просто больно или смерти подобно. Худшей пытки и представить было невозможно. Словно это не мороя разрубили, а его собственную душу, которой давно не хватает нескольких железных оков. — Не-несмей… идиот, — прошептал бард, пытаясь встать, зацепившись за край матраса, но рука соскальзывает, и тот валится на пол, как кукла, не выдавая ни стона боли. Услышавший это Геральт не смеет протянуть руку к двери и мигом бросается обратно, приподнимая Лютика за талию и шею. У того совсем не осталось сил, но пока в теле остается хотя бы капля крови, он не умрёт. На самом деле Юлиан даже не чувствует боли, лишь только то, как жизнь потихоньку утекает через рану в боку. — Хватит упрямствовать! Я не хочу, чтобы ты умер у меня на руках! — Какие… жестокие слова. А я ведь именно на то и рассчитываю, — находит в себе силы усмехнуться Лютик. Геральту такие шутки совсем не нравятся. Они пугают бесстрашного Белого Волка. — Да блять, Лютик, — многие считают желтый цветом жадности или страха, сейчас же некогда янтарные глаза трясутся в агонии. — К чёрту. Правая рука взметается наверх, хватая эфес меча. Геральт не находит иного решения в сложившейся ситуации, припоминая, что караулившие его в засаде бруксы и альпы, застававшие ведьмака врасплох, частенько прямо во время боя могли пить его кровь. Продолжая придерживать щурящегося барда, он проводит лезвием по своему плечу, давая крови свободно вытекать из сосудов. Воздух наполняется запахом железа, соли и капли магии, которую бард чувствует, как непередаваемую палитру пряностей. Рефлекторно тот тянется к ране, но не в силах даже подняться. Тогда руки ведьмака обнимают его, а мозолистая, но мягкая ладонь направляет прямо к местечку между шеей и плечом, куда сам себе нанёс порез. — Пей, Лютик, пей… — тихо шепчет Геральт, гладя мягкие каштановые волосы. Холодный язык слизывает крупную каплю, устремившуюся к руке, перейдя наконец на рану. Геральт чувствует, как бард льнёт к нему, притягивается ближе, хотя это уже невозможно. Обветренные губы присасываются к порезу, словно целуя, но не отстраняясь. Клыки, у которых украли их былую остроту, начинают щекотать кожу в вялых попытках вцепиться в плоть, найти вену, выпить свою жертву — но всё тщетно. Лютик глотает кровь, сначала медленно, находясь в полуобморочном состоянии, но спустя несколько глотков сам обхватывает чужие плечи, цепляясь за них, боясь, что его отстранят. Но Геральт не осмеливается прервать свою сладострастную пытку. В этот момент Лютик казался его, абсолютно, до каждой частички тела. Его кровь перетекала в чужие вены, возвращая былые силы его владельцу. Голова начала немного кружиться, но, чувствуя и слыша то, как чужое сердце забилось впервые за долгое время само, без вливаемого в организм алкоголя, создававшего иллюзию, он лишь углублялся в собственные мысли. «Что, если…» Что, если Лютик правда станет его бардом, а он — его ведьмаком? Что, если они начнут принадлежать друг другу? Бард в руках ведьмака, жадно глотающий тёплую, пьянящую, пряную кровь, способную сравниться с лучшим туссентским вином, буквально оживал, и Геральт это чувствовал. В каждом его сердцебиении, набирающем обороты, стоне удовольствия, случайно пророненном с алых губ, затянувшейся ране, лёгких, не нуждающихся в кислороде, но с обожанием вбирающих его запах. В конце концов, Лютик становится тёплым, живым. Но всё прерывается вскриком боли. Бард вздрагивает в его руках и отстраняется. Не потому, что не хочет продолжать, а из-за нахлынувшей по всему телу волны иголок. Он не чувствовал ничего много лет, теперь же боль ошеломляет, заставляет корчиться, выворачивать в агонии руки и ноги в попытках хоть как-то её облегчить — но всё без толку. — Блять… как больно! — кричит тот, чуть ли не выдирая волосы на голове, но чувствуя, как сильные руки пытаются его обнять и помочь, даже не зная, почему всё происходит так. Ведьмак боится, что его кровь всё же навредила барду. Что тот мог ею отравиться, и всё стало гораздо хуже. Чарующий момент прошел, вновь отдавая первенство панике и страху, когда следовало бы искать помощи у чародеек — в Оксенфурте точно найдется одна или две, может, и больше, — но он не мог покинуть барда в таком состоянии. — Лютик… — беспокойство в речи и глазах уже ничем не прикрыто, струится колким потоком, привлекая к себе барда, страдающего, но вполне осознающего происходящее. — Это живая кровь… Организм к ней не привык. Такое уже было, когда я в первый раз пил мёртвую, но эффект тогда проступил не сразу… Ааа, курва! — прошипел Лютик в грудь ведьмаку, до треска сжимая льняную рубашку. — Всё… нормально, скоро пройдёт. «Лучше бы ты как обычно ныл, а не храбрился», — думает Геральт, сжимая того в объятиях. Как и ожидалось, чем темнее становилось небо, тем меньше содрогалось тело Юлиана, и он переставал стонать и шипеть от боли, однако вновь начавшее биться сердце в его груди словно бы зашлось в бешеном танце, в котором дамы и их кавалеры стучат каблучками по полу. — Ты зря это сделал, — сказал Лютик, напоследок втянув запах тела Геральта и отстранившись. — Может быть уже хватит?! — произнёс мужчина излишне громко. — Что по-твоему я сделал не так? Прекратил твои самоистязания? — Ооо, нет, ты не понимаешь, — пошатываясь, поднялся с пола бард. — Я же говорил, что из-за живой крови придётся делать выбор. Я бы протянул до вечера, ничего не случилось бы. Но, чёрт возьми, надо было убийце появиться именно за день до конкурса? Почему не после! В творящемся хаосе Геральт только услышав слова об убийце понял, что проблемы не решены. — Нет предположений, кем был послан? — скрестив на груди измазанные в крови руки, хмуро спросил мужчина. — Да кем угодно! Сейчас над этим нет смысла гадать. Я той мрази-то глаза успел выцарапать, — довольно хмыкнул бард, — но, думаю, он хорошо знает город, раз вообще умудрился куда-то смыться. Через пару дней разберусь, в чем дело. Мужья убийц с серебром не подсылают. Тут кто-то явно догадывался о том, что я не человек. Лютик сидел на краю кровати, нервно грызя ноготь большого пальца вместо привычного карандаша или пера. Его взгляд то и дело останавливался на ведьмаке, вновь убегая в любой другой угол комнаты. — Тебе лучше уйти, — выдает бард, удивляя Белого Волка. — В такой ситуации ты предлагаешь мне просто развернуться и оставить тебя одного просто из-за какого-то эфемерного «выбора»? — Именно, — несмотря на время суток, устало произнёс Лютик: он всеми силами хотел избежать этого разговора. — И что, по-твоему, я ради тебя не смогу сделать? — Геральта злило неверие в него барда, однако он понимал, что после событий тринадцатилетней давности на него не могут полностью положиться. Юлиан взглянул на свою руку. Видно не было, но он чувствовал, как трясётся. Ему страшно. Так страшно, как не было за последние годы. А ещё он хочет Геральта, стоящего в паре шагов, того, чья пьянящая кровь наполнила его вены, того, ради кого он будет жить или умрёт, без разницы. Главное, чтобы не возненавидели. — Помнишь, что я рассказывал об Анжелике и о мороях в целом? В ответ ему последовал скупой кивок. — Без ответной любви долго не протянешь, но мы с ней дружили, ей бы хватило на десяток лет. Но сам я… умирал, и куда стремительнее неё. Потому она дала мне выпить себя, умертвить, чтобы я перестал чувствовать, чтобы заглушить мои эмоции. Морои не самоубийцы, Геральт. Мы будем вырываться из лап окончательной смерти до самого последнего, как бы не повернулась судьба. Но, если выпадет шанс вместо страданий умереть от руки возлюбленного, то мы с радостью пойдём на это, — Лютик дрожал от осознания того, что говорит. — Себя же я дал бы убить только тебе. Ведьмак нервно вдохнул, пытаясь успокоить сердце, бьющееся слишком быстро как для ведьмачьего, так и для человеческого. А всему виной послужили будоражащие слова барда. — Теперь выбирай: убьёшь или оставишь умирать в одиночестве? Лютик молил всех богов, чтобы случилось чудо, и ведьмак взялся за меч, но в этот раз чтобы тот не пускал себе кровь, а пронзил ему сердце. Тот подошел ближе, но не стремился схватиться за оружие, лишь только шептал слова, стремящиеся в самое сердце. — Я буду спасать тебя столько, сколько потребуется. Вытащу из любого дерьма, в которое ты так обожаешь вляпываться. Защищу и помогу. Но не смей меня просить тебя убивать, — мягкий голос с отзвуками рычания будоражил всё существо барда. — Я хочу лишь провести остаток жизни с тобой. И если я должен сделать выбор, то просто ответь мне: согласен ты или нет. Ведьмак совсем близко, стоит лишь качнуть головой — и пути назад не будет. — Всегда был, — шепчет бард, смотря в янтарные глаза. В них пылали чувства, на которые он даже никогда не смотрел со стороны. Геральт не был таким с Йеннифэр или любой другой девушкой. Только сейчас янтарь искрился любовью, нежностью, желанием и страстью, о которых он мечтал больше всего на свете. Губы соприкасаются в поцелуе. Теперь это не обмен кровью, а чувства, перетекающие от одного к другому. Мозолистые руки ведьмака скользят по коже, задевая и мочки ушей, и контуры скул, и позвонки на шее, а та чувствует каждое прикосновение, обращающееся тысячью мурашек по всему телу. Лютик скулит в губы ведьмака, ощущая позабытый жар. Он горит, желая большего, чем лёгкий поцелуй. Слишком томительными были долгие годы ожидания. Нижнюю губу Геральта прикусывают затупленные клыки, сводя с ума. Он углубляет поцелуй, повалив барда на кровать. Та всё ещё в крови, но никого не волнуют подобные мелочи. Кровь, кому бы она не принадлежала, для них слишком привычна и способна вызвать лишь толику отвращения — или безумное желание, разгорающееся пламенем. Некогда белая рубашка Лютика, белоснежная и накрахмаленная, алой тряпкой летит на пол, стоит сорвать с неё пару оставшихся пуговиц. Нависая над бардом, Геральт снимает свою, отбрасывая в сторону к остальному беспорядку. От одежды хочется избавиться как можно скорее, но отвлекаться друг от друга невозможно ни на секунду. Геральт никогда не был с мужчинами, но Лютик… Лютик был потрясающим и любимым им с ног до головы, от души до внешности, всеми сравниваемой с эльфийской — но бард опередит любого в своей свойственной мужчинам крепости тела и удивительной красоте. Песни, музыка, беззаботный нрав и скрытая за ним мудрость, мозоли на указательном пальце и его преданность: Геральт нуждался в этом всём, за годы изголодавшись по человеку, которого любил по-настоящему. Не одной лишь страстью на ночь, а мимолётными касаниями, совместными путешествиями, проблемами и ощущением изящных пальцев на своих волосах. Он любил Лютика и не мог остановиться, чтобы не услышать каждый его стон наслаждения. Тот кусался и царапался от удовольствия, ловил каждый рык Ведьмака, будоражащий тело. Нежный шепот его имени «Геральт!» прерывался вскриками и всхлипами. Тогда бард закрыл лицо, вызывая в ведьмаке беспокойство. — Лютик? — позвал тот, слегка отстранившись. — Это… Прости. Зрелище не из приятных, — отозвался бард, которому не нужно было заставлять лёгкие работать, но в голосе всё равно проскальзывали знакомые рваные промежутки. В ответ Геральт лишь нежно дотронулся до его руки и отодвинул ту в сторону. Он понял, почему после воссоединения Лютик старался больше не плакать. Голубые глаза слезились, подёрнутые туманом удовольствия, но слёзы не были прозрачными. По белкам глаз разливалась кровь, окрашивая их в алый, устремляясь к уголкам, пока по коже не прокатились две капли, оставляющие за собой розовые дорожки. Вместо слов ведьмак сцеловал алые слёзы, бывшие на вкус совсем как его собственная кровь.

***

Зайди кто посторонний в ту комнату, то лишь в шоке прикрыл бы дверь, надеясь, что более никто не совершит эту ошибку. Повсюду в беспорядке валялись вещи. Сквозняк из настежь открытого окна разметал по столу и полу листы бумаги. Везде — на кровати, ковре и стенах — были чернеющие пятна и целые лужи крови, словно это место было бойней. Но, как венец хаоса, на кровати в обнимку лежало двое мужчин, полностью голых. Один вжимался в тело другого, стараясь прочувствовать каждую секунду, проведённую в его тепле. Ночь всё ещё не кончилась, потому Лютику не спалось. С души, в связи с последними событиями, упал огромный груз, и теперь он чувствовал себя куда более свободным, но самое главное — любимым. И это взывало каждую частичку его существа к жизни. Душа расцвела, как и тело, не ведавшее годами ничего, кроме холода на сердце. Да только, глядя на обнимающего его Геральта, он не мог не задаваться важным вопросом. Последней ложкой дёгтя в бочке мёда, от которой хотелось избавиться, не дожидаясь утра. — Геральт, — позвал он ведьмака. — Геральт, ты спишь? — Чего тебе, Лютик, — послышалось недовольное бурчание. — Так что сейчас между тобой и Йеннифер? — наконец спросил бард, окончательно пробуждая Белового Волка от сонной неги. — Ты правда хочешь поговорить об этом сейчас? — готовясь к нежеланному разговору, тот сел, опираясь на спинку кровати. — Ну, раз уж на то пошло, со всем следует разобраться как можно скорее. — В таком случае, знай: за последние лет пять у нас с ней ничего не было, — ответил ведьмак. — Даже секса на одну ночь? — Это было десять лет назад. — Оу… — призадумался бард. — Но так получается, после ссоры на горе вы всё ещё как-то… — Да. Но наши с ней отношения строились на взаимном одиночестве, не больше. — Понятно, — выдохнул Лютик. Йеннифер для него годами оставалась той самой женщиной, о которой мечтал ведьмак, потому даже обычной встречи с ней он боялся, как огня. Теперь же он всё ещё предпочёл бы её не видеть, но страха не было. Но это не единственное, что беспокоило барда ночью. — О, святая Мелитэле! Сегодня конкурс! — воскликнул тот, вскакивая с кровати, оставляя Геральта наедине с подушкой.

***

В амфитеатре Оксенфуртского университета собралось немало народу. Зрители, успевшие занять места, судьи, напустившие на себя надменный вид, и конечно же участники состязания бардов, вишенкой на торте которого считал себя Лютик. Он выступал последним, настояв на том, что именно его песней должно закрываться мероприятие, ведь она непременно окажется самой лучшей! Бывалые жюри лишь со вздохом махали рукой, предполагая, что именно так оно и окажется. Театрально выходя на сцену, он тут же метнул взгляд голубых глаз к одному из самых выделяющихся гостей: желтоглазому ведьмаку в чёрной рубахе, надорванной на швах. Как и предсказывал Геральт, Лютик устроил тому взбучку на тему отсутствия приличной одежды, но на выступление потащил. Уж больно сильно хотел покрасоваться и показать лично ему результат своих трудов, вдохновлённых лишь событиями ушедшей ночи. Но именно получившееся произведение тот посчитал достойнейшим из имеющихся. Ему не нужно следить ни за струнами, ни за собственными пальцами. Тело помнит каждое движение наизусть, позволяя с улыбкой оглядывать публику, особенно заостряя внимание на одном единственном сереброволосом ведьмаке. Его звонкий голос чист и прекрасен, как всегда, когда начинают литься слова песни: «Говорят, конец — лишь только начало. Нагло врут людей языки. Мне одной лишь жизни мало, Я продолжу с новой строки. В полночь солнце, на рассвете луна, Насытились одиночеством сполна. Пламени тень, свет пустоты, Не горят наши с тобою мечты. Мы найдём пути! Загорятся дня и ночи огни! Рассекают тьму, гнев и свет, Мы дали всей жизни своей обет! Человек-загадка, человек-заря. Я полюбил тебя не зря. Луны серебряной святое наважденье, Моя жизнь, моя смерть, моё спасенье. Звёзд осколки ловят все, Стеклянный небосвод круша. Я стою, не шевелюсь, я в стороне, Взывает лишь к тебе моя душа. Мы найдём пути! Загорятся дня и ночи огни, Рассекают и тьму, и свет, и гнев, Мы дали всей жизни своей обет! Там, где сойдутся пути, Озаряют наши жизни огни. На восходе, закате, при полной луне, Я найду дорогу к тебе!..» Последние аккорды лютни замирают, оставляя за собой тишину лишь на пару мгновений. А потом амфитеатр наполняется возгласами, в основном женскими и девичьими. Однако на них плевать, хотя Лютик и машет всем с милейшей улыбкой на лице. Сейчас всё его внимание приковано к Геральту, задумчиво смотрящему в ответ, без особых эмоций на лице. Только проблема заключается в том, что ведьмаки не умеют краснеть. Лютик мог поклясться, что Белый Волк смущён, не зная, что сказать. Ведь эта песня, как и многие другие, — она про него.

***

— Да кого ты высматриваешь? — бурчит Геральт, пробираясь сквозь толпу. Ещё не закончились празднования очередной победы Лютика на конкурсе, проходившее в большом зале Университета, где вычурные учёные мужи и дамы расспрашивали друг друга об их последних работах и достижениях, как Лютик решил оттуда ускользнуть. Раньше, без магии отвода глаз, он бы ни в жизнь не смог просто так уйти: все бы просили исполнить очередную песню, скрасившую унылый светский вечер, да и сам бард предпочёл бы побродить, послушать последние слухи и сплетни от приглашенных гостей. Сегодня же он скорейшим образом ускользнул, и даже идущий рядом ведьмак почти не привлекал людских взглядов, ищущих барда, что на самом деле идёт совсем рядом. — О, одну замечательную барышню. У нас с ней случился разговор недолго после того случая с альпом. Тогда я и сказал, что барда Лютика можно будет встретить в этом году на конкурсе в Оксенфурте, — ответил он, осматривая окрестности прилегающего к зданию Университета сада, покрытого ровными зелёными газонами, посреди которых высились небольшие деревца и клумбы цветов, темнеющие в наступающих сумерках. — Барышню? — недовольно переспросил ведьмак, которого всё-таки пробило на толику ревности. — Уверяю, она тебе понравится, — усмехнулся бард как ни в чём ни бывало. — Сомневаюсь, — буркнул мужчина, надеясь, что ту самую девушку они так и не найдут. Они шли между каменных зданий с прилегающими к ним изящными сводами арок, возвышающимися над головами прохожих. Этим вечером в университете собрались не только профессора и их студенты, но и обычные обыватели, которым посчастливилось занять места в амфитеатре раньше остальных, а также несчастливцы, которым выпала участь остаться за бортом, но они просто наслаждались видами на закрытое для посторонних глаз учебное заведение. Однако, несмотря на десятки чужих незнакомых голосов, Геральт сразу узнал один единственный, обращающийся к нему из-за спины. — За такие слова я и обидеться могу. Обернувшись, мужчины сразу же увидели девушку с белыми волосами, миндалевидными зелёными глазами и шрамом на щеке. Несмотря на сказанное, та лишь забавлялась, глядя на реакцию Геральта, не вполне осознавшего, как так получилось, что она здесь оказалась. — Цири? — А кто же ещё, — усмехнулась девушка и буквально прыгнула в объятия ведьмака, а тот закружил её, будто та ничего не весит, хотя её физическая подготовка будет куда лучше, чем у стоящего рядом барда, с улыбкой наблюдающего за встречей отца и дочери. Отзвучал смех, и Цири вновь поставили на твёрдую землю, хотя та всё ещё облокачивалась на плечо Геральта. — Значит, бард Лютик? — скорее утвердительным тоном произнесла она, осматривая мужчину. — Твоя песня была хороша. — Собственной персоной! — поклонился бард, которому для пущего эффекта не хватало шапочки на голову, которую можно было бы снять. — Но миледи ведь узнала меня ещё в тот раз. — «Тот раз?» — спросил Геральт, который в первый раз об этом слышал. — Тут без выпивки не обойтись, — ответила девушка. — В таком случае я знаю прекрасное место, где наливают лучшие вина Туссента и Цидариса! А в честь моей блистательной победы я оплачиваю счёт! Весь вечер они выпивали и смеялись, вспоминая былое, говоря о настоящем. Лютику, прихлёбывающему в этот раз вовсе не сидр, приготовленный в глуши кметами, а благородное сладкое красное, доставляло удовольствие наблюдать за Геральтом и Цири, не видевшимися более полугода. С девушкой ведьмак всегда был другим, более улыбчивым и спокойным. Из воина он превращался в отца, и единственное, о чём жалел бард — так это то, что он не застал маленькую Цири, не видел то, как Геральт заботился о ней. Ведь когда-то он гадал, каким окажется ребёнок-неожиданность? Самому увидеть не удалось. После того случая королева Калантэ зареклась приглашать барда на свои пиры, а потом, после падения Цинтры, он не видел Геральта долгие годы — и девочку вместе с ним. Но сейчас он смотрел на девушку, прошедшую через многие трудности в своём юном возрасте, и на сердце становилось тепло. Она оказалась так похожа на Геральта. Не только волосами, но и нравом, и повадками. Оттого можно было спокойно выдохнуть — не все тринадцать лет ведьмак провёл в одиночестве. Его любили, и это приносило счастье в сердце Лютика.

***

Зима — время особенное и своеобразное, особенно для Севера, на котором морозы буквально погружают жизнь многих животных в сон, на разумных же существах они также сказываются. Люди готовят запасы на зиму, готовятся к зимовке. Ведьмаки тоже. Уезжают в далёкую, скрытую от посторонних глаз крепость на севере, у Синих гор, и ждут начала весны. Правда, не каждый год знаменуется собранием всех оставшихся в живых. По крайней мере, в этом Эскель твёрдо намеревался дойти до Каэр Морхена — также, как и в прошлом. Для него всегда было приятно встретить старых друзей, разделяющих тяжбу судьбы борца с монстрами, не сильно жалуемого народом. Он шел по знакомой дороге, припорошенной шуршащим под ногами рыхлым снегом. Чуть поодаль по веткам деревьев прыгала синица, привлекая к себе внимание желтым брюшком, наеденным еще осенью. Смотреть на совершенно обычную живность довольно приятно. В конце концов, в отличие от уродливой кикиморы или благородного волка, подобные вещи не опасны, и ими можно легко наслаждаться, идя по безлюдной дороге. Однако, несмотря на тот факт, что вокруг пусто, кто-то точно проходил здесь незадолго до него самого. Не более трёх часов назад, когда последний раз с неба падали снежинки, которые могли хотя бы отчасти скрыть появившиеся вмятины от чьих-то сапог. Следов было как минимум двое — людские и лошадиные, и мужчина не решался предположить, оставили их спешащие из одной деревеньки в другую кметы или кто из его собратьев-ведьмаков тоже сильно припозднился с появлением у стен крепости. Неизбежно наступали сумерки, и путник решил сойти с дороги, припомнив в чаще одно неплохое место, где при условии отсутствия снегопада можно переждать ночь и вновь отправиться в путь. Только вот чужие следы также повернули на тропинку, уходя вглубь леса, через заросли сосен и краснеющей на их фоне рябины. «Либо завсегдатый путешественник, либо точно ведьмак», — решил Эскель, шагая по тропе и периодически отодвигая лезущие в лицо ветки. Через несколько минут он завидел свет костра и сидящую напротив крупную фигуру, уже заметившую его приближение. Того, кто встал, невозможно было не узнать: высокая, крепкая фигура с серебристыми волосами, внешность, чем-то напоминающая его собственную, но не только лишь желтыми кошачьими глазами —многие считают, что они похожи, подобно близнецам. — Геральт! — воскликнул мужчина, увидев на чужом лице яркую приветственную улыбку. — Эскель, — по-братски обнялись эти двое, осматривая лица друг друга. С виду казалось, что за два года новых шрамов не появилось. На самом деле те просто уже успели зажить. — Не ожидал встретить тебя по пути. Думал, если и покажешься в Каэр Морхене, то явишься чуть ли не раньше всех. Ну, по крайней мере, раньше Ламберта, — похлопал тот старого друга по плечу. — Я бы сказал, меня кое-кто задерживает, — ответил Геральт, поворачиваясь в сторону того места, где до того сидел. Там, прислонившись у дерева, совсем незаметно, спал человек. Сверху на него был накинут тонкий плед, на голове красовалась вьющиеся каштановые волосы, чьи пряди ниспадали на лицо. Сначала Эскель даже поразился, почему не обратил на него внимания, лишь спустя несколько секунд заметил, что тот совершенно не шевелится, лежа бездыханным; точно труп. Но у трупов не должно быть лёгкого румянца, розовых губ и сердцебиения. В итоге ведьмак лишь с удивлением посмотрел на собрата, не понимая, где тот умудрился достать столь странную диковинку. Но не успел он произнести и фразы «А с ним всё в порядке?», как послышалось сонное шевеление и внезапный вдох. — Ммм, Геральт, мы же договорились что ты меня не будишь… А это ещё кто? — посмотрели на него вопросительно голубые глаза. — Лютик, это Эскель. Тоже ведьмак школы Волка. В мгновение сидевший на земле молодой мужчина вскочил, словно в нём прибавилось энтузиазма, и поспешил сам представиться. — О, я слышал о тебе! Приятно наконец увидеть своими глазами друга детства Геральта. А я же Лютик, бродячий бард. — Знаменитый бард Белого Волка, тот, кто сочиняет песни про ведьмаков. Что могу сказать, с твоим появлением работать стало куда легче, — ответил мужчина, припоминая все те песни, распеваемые в тавернах и кабаках множеством различных менестрелей, но автора, как бы то ни было удивительно, он видел впервые. Следующие несколько дней они шли в сторону крепости вместе. Как оказалось, бард направлялся хотя и не в Каэр Морхен, но в похожем направлении, и Геральт его сопровождал. Встретить друга на тропе было приятно. Геральт с годами не менялся, оставаясь верным своим принципам. Вообще среди всех известных Эскелю ведьмаков он был самым порядочным, в определённой степени благородным. Тем самым спасителем, о котором поют песни. Однако не без промахов — чего только стоили его вечные романы с чародейками, приносящие лишь хлопоты. Только за последние годы он о них не слышал ни слова, зато каждый встречный общий знакомый продолжал твердить: «что-то Белый Волк последнее время ходит поникший. Не от того ли, что барда потерял?» Сейчас же Геральт был на удивление счастливым. Нет, он всё так же угрюмо взирал на мир исподлобья, рычал и словно бы любил только свою Плотву, однако… Рядом с ним постоянно был странный бард, который мог говорить всё, что душе вздумается, получая в ответ по большей части улыбки, скрытые за лёгкими упрёками. Он мог прижаться к Белому Волку в любой момент, мимолётно касаться его среди дня и расчёсывать серебряные волосы гребнем, словно это его любимое занятие. И Геральт принимал всё это, возвращая в ответ свою помощь, когда бы и в какой бы глупой ситуации она ни понадобилась. Ворчал, когда тот что-то рвал или терял, просил остановиться отдохнуть днём, хотя солнце только вошло в зенит. Но помогал всегда, с нежностью и лаской, заметной даже со стороны. «У Геральта всегда были крайне проблемные любовницы в виде чародеек. Неужели на этот раз… бард?» — думал про себя мужчина. Ему кажется, словно первый критерий того, чтобы завести отношения с Белым Волком — это не быть человеком. То, что Лютик другой, стало понятно еще при первой встрече. Но чем дальше, тем страннее он казался. Ночами он то и дело либо писал песни, либо сочинял стихи, смотря в темноте на листы бумаги, либо бродил по округе, но никогда не спал. Он не ел дичь, не дышал, ходил в расстёгнутой на три пуговицы рубашке и распахнутом тонком кожаном плаще, не пах ничем, кроме самого Геральта и кое-каких цветочных масел. Как-то по пути Эскель спросил, с чего Белый Волк в этом году решил отправиться на зимовку. Так бард поведал историю о том, как обычно рассудительный ведьмак зарубил чародея, специализирующегося на изменении тел, пославшего за Лютиком наёмника, и менестрель настоял, чтобы ведьмак хотя бы на зиму затаился. А на вопрос, на что тому сдался бард, получил расплывчатый ответ: «Многим хочется изучить вымирающие виды». Догадки о нечеловеческой природе любовника Геральта подтвердились, когда, проснувшись ночью по природной нужде, Эскель заметил, что лагерь пуст, хотя Плотва и все вещи были на местах. Но стоило отойти в сторону, как в морозном воздухе появился запах крови. Заволновавшись и поспешив проверить его источник, издалека он увидел картину, не предназначенную для его глаз. Вдалеке, у ствола высокой сосны, в обнимку стояли двое. Обычно разница между Геральтом и Лютиком в росте не так сильно заметна, но второй слегка склонился. Одна рука ведьмака прижимала барда за изящно изогнутую поясницу, а вторая гладила того по кучерявым волосам, задевая мочку уха. Всё могло бы быть довольно невинно, если бы губы Лютика не льнули к внутренней части предплечья мужчины, издавая влажные звуки, а адамово яблоко не двигалось в верх и вниз. Эскель никогда бы не подумал, что увидит подобную картину: ведьмак, нежно прижимающий к себе вампира, добровольно, практически с наслаждением, кормит того своей кровью. Как можно скорее, в смущении, вернувшись в лагерь, он чувствует себя наутро третьим колесом и настаивает, что пойдёт другой дорогой. Оба ведьмака понимают, почему их пути разошлись чуть раньше положенного. Геральт и Лютик вновь продолжают путь только вдвоём. Один собирается в Каэр Морхен, другой, без особой причины, — в замок де Морей. Ему просто хочется быть ближе, а заброшенная крепость находится всего в нескольких днях пути от другой, ведьмачьей, скрытой в горах. — Может быть, пойдёшь со мной? Познакомлю с остальными, и, может быть, Цири заглянет, — в очередной раз предлагает Белый Волк. — Нет-нет-нет, ты меня не переубедишь. Будучи человеком — я бы с радостью. Но как подумаю о том, что с меня книжки по вампирам писать начнут — нет, увольте. Да и какая нечисть в Каэр Морхене — не порть репутацию! — вновь отказывается бард. Совсем скоро они доходят до замка графини, нынче принадлежащего разве что Юлиану да нетленному трупу в западной башне. Геральт хочет пойти вместе с ним, но боится, что только один шаг в комнату Лютика — и он не заставит себя оттуда выйти до весны, чтобы вновь продолжить путь по королевствам под звуки его песен. Они расстаются. За долгое время впервые больше, чем на неделю. Сначала кажется, что Геральт вот-вот появится вновь, и его можно будет увидеть из окна, помахав приветственно рукой. Потом он пытается работать, внушая себе, что в его нынче бесконечно долгой жизни какие-то два месяца — лишь капля в море. Ведьмаку нужно закончить свои собственные дела, он не может быть для него нянькой, присматривая сутками на пролёт. На второй неделе бард уже на стенку готов лезть от скуки, раздумывая, не пойти ли искать этот чёртов Каэр Морхен? Волки, холод, непреодолимые скалы? Пфф, он всё сможет, он что, зазря вампиром стал? Лютик сидит в башне, исписывая очередную нотную тетрадь, попивая вино из старых запасов, как на винтовой лестнице вдруг раздаются шаги. Тяжелые сапоги стучат по ступенькам в ритм его сердцу, заставляя, развернувшись, замереть, всматриваясь в темноту. Дверь открывается… — Лютик. …А за ней тот, кто должен был вернуться через полтора месяца, но не выдержал бессмысленной разлуки. В Каэр Морхене, может быть, сейчас и зимуют его братья, но то место — далеко не его настоящий дом. Для двух бродяг, идущих дальней дорогой, дом всегда будет лишь в сердцах друг у друга.