Скорбь

Это оказалась она. Внешне всё прежняя, только помятая, но всё-таки какая-то уже чужая чем-то внутренним. Не должно так выглядеть молодым девушкам, не положено иметь им такого ошалелого взгляда и так дрожать… Рене и Абрахам молчали, наблюдая за её приближением. Мысли союзников разнились. У Рене первая мысль была в облегчение: он теперь не один с Абрахамом! Вторая уже полна презрения: что за вид у Стефании? Как она так быстро низко пала, наплевав на себя? Где умудрилась так испачкаться? Третья была совсем уже мрачной и касалась отсутствия Базира. Абрахам же в первую очередь заметил отсутствие Базира, а затем только обратил внимание на запуганный, затравленный вид болезной несчастной магички. Она ещё шла — какая-то угловатая и нелепая, а он уже что-то успел понять по её взгляду и общему виду, понять по этому отсутствию и понятое отпечаталось в лице его разочарованием. -Это вы… — у Стефании от облегчения подкосились ноги, она не устояла на ногах и разрыдалась, оказавшись на земле, от облегчения. Абрахам не приблизился к ней, он оставался стоять над нею, возвышался и оставался суров. Он походил на каменное изваяние античного бога — таких очень любили помещать в учебники начинающих церковников, показывая зарождение истинной веры. При этом античные боги всегда были показаны порочными и лживыми, суровыми и кровавыми… обычно церковники-наставники любили подчёркивать это: -А наш бог милостив и добродетелен! Счастье — служить ему. Тогда Стефания даже не понимала, как можно преклоняться перед суровостью карающего античного божества, а теперь понимала. Страх гнул её к земле. В глазах Абрахама она прочла презрение и разочарование: она вернулась одна. Рене же был человечнее и не таил этого. Вечный офицер, ныне навсегда уже опальный, присел перед Стефанией, быстро оглядел её: -Ты не ранена? Стефания затрясла головой. Нет, физически она не ранена, только устала и ощутила теперь внезапную жажду, сцепившую горло неприятным жжением. Но физическая рана — это ещё не всё. Это всего лишь тело, а тело страдает, живёт, ломается, исцеляется и, в конце концов, истлевает, поддавшись смерти и гниению. А что делать с душой? С той рваной раной внутри, которую не перекрыть ничем? С чувством вины, с ощущением несмываемого позора, с этой невидимой грязью предательства? Но Рене больше волновало физическое состояние — душу он признавал только свою. Абрахам, не снисходя до неё, спросил: -Где Базир? Стефания могла солгать. Могла сказать, что они попали в переделку, что Базир пожертвовал собой. Или, хотя бы, могла попытаться себя оправдать, сказав, что Базир пытался её споить и лишить чувств, что уговаривал её пить, а после пытался спрятать в комнате трактира. Но она понимала, что, во-первых, её язык не повернётся к этой лжи, во-вторых, может быть Базир и пытался её споить, но она сама была не против. Во всяком случае. В самом начале, Стефания подсознательно понимала, что он делает — это она осознавала сейчас с ещё большей ненавистью к себе. Осталось только признаться — себе и им. И она призналась: -Я струсила. Абрахам уже знал. Горечь, разочарование и холодное ехидство разлились по его чертам. Он не вымолвил и слова, не произнёс и звука, пока Стефания, глотая слезы, кое-как пыталась рассказать все обстоятельства дела. Она не смотрела ни на кого, зная, что не встретит ничего хорошего, что ждёт её лишь осуждение. Ей сложно было даже объяснить, чьего осуждения она больше боится — Рене ли, с его насмешками? Абрахама ли с его молчанием? Но Стефания была наивна. Последнюю часть своих злоключений о поездке в телеге и неприятном разговоре она обрисовала в общих чертах, не углубляясь в детали. Но и этого хватило союзникам, чтобы сделать свои выводы с лихвой. Абрахам нарушил молчание. Суровый античный каратель снизошёл до Болезной. Речь его была убийственна: -Я не ждал от тебя подвигов и хоть какой-то пользы, но трусость была перебором даже для тебя. Я полагал тебя храбрее и честнее. Базир сделал для тебя столько всего хорошего, он спас твою жизнь, поддерживал, а ты сбежала! Во взгляде мага полыхнуло что-то желтоватое и яростное. Стефания вжала голову в плечи, понимая, что заслуживает это и даже большее презрение. Но неожиданно на выручку пришёл Рене: -Полно, Абрахам! Взял девчонку с бумажной работы, выдернул в ночь непонятно куда и непонятно зачем. Напугал! И ещё подвигов ждёшь? Она не охотник. Она ребёнок, который впервые вышел на большую дорогу. Все ошибаются, все трусят… -Не все, — возразил Абрахам, пока Стефания обалдело взирала на своего защитника. -Но и не все, такие как ты, — Рене спокойно взглянул на Абрахама. — Ты из породы фанатиков. Она из породы нормальных, ну хорошо, не совсем людей. Она магичка, но жила и вела себя как человек. значит, и судить её должно только людям. Тон Рене был обманчиво мягок. Он вдруг повернулся к Стефании и уточнил: -Я не оправдываю тебя, хоть трусость твоя и объяснима. Но есть время, когда всякая трусость — преступление. -Базир жив, это спасает тебя, — Абрахаму не понравился тон Рене по отношению к Стефании. Он считал себя одного вправе судить и осуждать её, но не Рене — не этому интригану-бюрократу судить её! Поэтому мгновенно Абрахам проявил снисхождение. Хотя бы показательное. Этого Рене, искушённый в манипуляциях, и добивался. -Нам надо продолжать путь, — Абрахам похоронил в себе всё невысказанное Стефании до лучшего момента, — мы потеряли много времени. Идём! Скоро начнёт темнеть, нам нужно найти место для ночлега. Стефания поднялась с земли, готовая к пути и к неизвестности. Она знала, что Абрахам не простил её, и долго ещё не простит, будет всё время жалить её за эту ошибку, но теперь она была не одинока. И это заставило Стефанию подняться сквозь усталость. -Будь добра, не отставай, — Рене подмигнул ей и поспешил за Абрахамом. А маг уже уверенно прокладывал себе путь через колючие кустарники. Он не оглядывался — оглядка была ему ни к чему, и без неё он прекрасно знал, что и Стефания, и Рене идут за ним. Абрахам шёл, сминая мягкий, будто бы живой, податливый мох, и пытался понять, что он чувствует сейчас к Стефании и как к ней относится. Выходило не очень гладко и понятно. Он был и рад её встретить и полон разочарования в ней, в её трусости. В словах Рене был смысл, но Абрахаму этот смысл не нравился — сам Абрахам никогда не уклонялся от драки и не поступил бы так, не сбежал бы как Стефания. Но что она могла противопоставить трём охотникам? Ну хорошо, одному охотнику, одному недавнему ученику и нереализованной и озлобленной девице — Делин? Ответа на это у Абрахама не было, но он всё-таки был уверен в том, что сам не поступил бы так, как Болезная. Не струсил бы, организовал из трактира ловушку, превратил бы его в свой штаб, реорганизовав все имеющиеся методы, но для этого нужен опыт полевой самостоятельной работы, а у Стефании этого не было. нужно было учитывать все обстоятельства. Рене был прав в том, что Стефания всё-таки пошла за Абрахамом и, узнав правду их путешествия, не заторопилась прочь с Ронове, а осталась и даже попыталась совершить что-то достойное. Не получилось, конечно, всё стало лишь хуже — они лишились Базира, но разве сама эта попытка ничего не стоит? Для Абрахама всё было противоречиво. На словах он был категоричен, но в душе его творилось противостояние между осуждением без права помилования и осуждением со снисхождением. Но Абрахам никого не пускал в свою душу, а уклоняясь от любопытного и даже заискивающего взгляда Болезной Стефании, шёл, не оглядываясь. Стефания поглядывала в спину Абрахама, пытаясь понять, о чём он думает. Она догадывалась, что ничего хорошего в его мыслях нет относительно неё самой, но она не могла перестать думать об этом. Это привело Стефанию к досадному и нелепому запинанию о корягу. Устоять-то устояла, но Рене, шедший теперь за нею, весьма выразительно зацокал языком. Стефания поняла, что так нельзя дальше. нужно отвлечься. Она попыталась думать о Базире. Без сомнения, та трактирщица выходит его, если Базир действительно у неё. Мысль о Базире оказалась очень неприятной и Стефания попыталась вспомнить, что её могло бы поддержать. На самом деле, имя давно уже пришло к ней в сознание, но она боялась позволить себе его заметить. Но когда прошла дума о Базире, уколов её совесть. Стефания ослабила контроль над сознанием, отвлеклась, и проклятое имя скользнуло змеёй, радостно заалев в мозгу: Ронове. Стефания сжала зубы. Ронове оставил их. Давно оставил. Как можно думать о нём? Он смотрел с презрением и ненавистью на саму Стефанию, боялся её, вся она сделалась ему ужасна и отвратительна из-за того, что Стефания не могла даже отменить или исправить в себе. И за одно это Ронове не заслуживал уже быть в её памяти, но он был. Ей вспоминались его руки, его неожиданная поддержка, заступничество, забота и редкие, полные её робости минуты, когда он оказался рядом, когда заметил тихую помощницу Абрахама, отвернувшись от своей яркой Иас. «Это было сказкой. Этого не было со мной», — Стефания упрямо хотела поверить в это. Сказка кончается. Сказка для тех, кто красив, талантлив и храбр. Она не для тех, кто оставляет своих защитников в неизвестных обстоятельствах и не для тех, кто замаран происхождением. Но сердце также упрямо не верило мыслям. Ныло. Прежде Стефания даже не думала о том, что такое возможно. Ей казалось, что можно думать о человеке, переживать, сочувствовать ему, но это всё где-то в мозгу, в чувстве долга и в природной жалости. Но почему же сердце не желало молчать?.. «А вот Иас бы так не поступила!» — Стефания попыталась отвлечься от боли по Ронове на своё, уже привычное страдание. Вышло неубедительно. Стефания не могла знать, как поступит Иас. Она могла лишь предположить. Но на предположении далеко в самобичевании не уйдёшь. Отвлечения не вышло и сердце снова напомнило о себе и дьявольским происком отозвалась в голове Стефании всё одна, всё та же, единственная тоскливая мысль: «Где же сейчас Ронове?» Но вся проблема Ронове была в том, что он сам не знал, где находится. Сначала Ронове лежал (это он понял), прислушиваясь к своим ощущениям. Память воскресала в нём быстро — вспомнился лес, Базир, встреча с беглецами, ссора, затем разделение. Вспомнились и муки, и последовавшее за ними решение вернуться, и встреча с Марбасом, и вынужденное его убийство, а потом Ронове что-то потащило через темноту, настигло и вырубило. И вот здесь у Ронове были уже вопросы. Тело не болело, лежать было удобно, но вопросы не проходили. Он приоткрыл глаза, ничего не понял и совсем раскрыл их. Над ним возвышался когда-то белоснежный, а ныне от времён уже посеревший потолок с искусно выложенным барельефом. Барельеф изображал сцену охоты — были и охотники, и гончие, и добыча в виде застреленного оленя. Ронове подумал, решил, что пялиться на охоту не так уж и интересно и осторожно приподнялся на локте. Выяснилось два обстоятельства: он в комнате и комната пуста. Тогда он решительно поднялся, заметил, что находится в прежнем своём виде, только карманы теперь пусты все до одного, и даже в обуви уже нет никаких лезвий — крайних средств защиты. Это дурной знак, но Ронове решил пока не делать однозначного вывода и принялся изучать комнату. Она была большой. Раза в три-четыре больше его кельи охотника в Церкви Животворящего Креста. Кровать — широкая, с удобным матрасом, горой подушек, скованных приятной тканью, возвышалась на покрывалах. Ронове на такой кровати прежде не лежал — вся мебель в Церкви была простой — это исходило из нехватки казны. Комната же, в которую его поместили, отзывалась по меркам Ронове, роскошью. Только вещной шкаф из тёмного дуба, при ближайшем рассмотрении, пустой совершенно, занимал половину стены. Ещё стол — блестящая лакированная поверхность блестела приятной чернотой и металлической обивкой. Кресло, придвинутое вплотную к столу, и простор. Простор комнаты! Ронове внимательно осмотрел узкое окно. Оно не было зарешечено, но снаружи его закрыли доской или плотными ставнями. В комнате царил полумрак, света было недостаточно, но предметы различить было можно, значит, на улице было солнечно, и стоял день или что-то около полудня. Дверь же оказалась плотной и закрытой. Что ж, Ронове не ждал иного. Он ещё раз обошёл комнату и сел на постель. Сидеть на такой мягкости оказалось неуютно, и Ронове переместился в кресло. Кресло было удобнее, он даже на миг замечтался, что поставит такое же… А потом вспомнил, что ставить ему негде и вернулся из мира грёз. Но на самом деле, подумать было о чём. Прежде всего, Ронове был в бегах. По своей воле или нет — это случилось. Он убил Марбаса — собрата-охотника, этого ему не простят. Кто-то принёс его незнакомо куда… Зачем? Хотели убить? Убили бы. Допросить? Допросили бы. Так какого черта его поместили в роскошную темницу и заперли? Сидеть без дела было невыносимо, к тому же хотелось есть — желудок предательски отозвался требованием, да и хотелось посетить туалет. Ронове промучился ещё минут пять, но не придумал ничего лучше, чем подойти к дверям и побарабанить в них. Дверь не поддалась. Прошло целых две томительных минуты прежде, чем в замочной скважине началось движение. Через мгновение дверь распахнулась, являя на пороге тонкую белокурую девушку. -Добрый день, — тонко приветствовала она. -Где я нахожусь? Кто вы? Что вам нужно? — спросил Ронове сразу же. В тоне его была раздражительность. В былое время он бы разглядел бы девушку — её точёные, как из мрамора, черты лица, тонкую фигуру и болезненный вид с сероватыми кругами под глазами, но сейчас ему не было до этого дела. -туалет и купальня по коридору, — ответствовала она. Ронове попытался оскорбиться, но момент был неподходящий. Он рванул к спасительным дверям через маленький проход коридора, но успел заметить, что указанные ему комнаты образовывали троедверие, похоже, одной клетки, потому что четвертая дверь была зарешечена и закрыта. Значит, тюрьма двойная. Ронове вернулся быстро. он оглядел роскошную просторную купальню, полки с разным душистым мылом и маслами, стопку полотенец, выложенные витражами стены, заметил отсутствие окон…делать было больше нечего. Только возвращаться и выяснять, что происходит. -Кто вы? Где я? Что вам нужно? — повторил Ронове свои вопросы. Белокурая девушка стояла в отведенной ему комнате, похоже, ждала. -Я — Аме, — ответила девушка, — я приставлена для того, чтобы у вас было всё необходимое. -Кем приставлена? — не понял Ронове. — Какое необходимое? -Хозяином, — просто ответила Аме. — Еда, вода, доступ в купальню. Пока вы были без сознания я не решилась отпирать двери, но теперь вы можете перемещаться между ними свободно. -Я хочу выйти. — Ронове сжал руки в кулак. — Выпусти меня! -Не могу, — Аме бесстрастно взирала на Ронове. — И я не рекомендую вам пытаться вырваться силой. Не получится. -Кто ваш хозяин? — Ронове сомневался в том, что хрупкая девица способна оказать ему сопротивление, но он не знал, кто и что за дверями, поэтому решил сгладить её угрозу и подойти с другой стороны. — Зачем я здесь? -Этого я сказать не могу, — ответила девушка. Ронове с трудом подавил приступ бешенства. Аме, уловив его настроение, поспешила объяснить: -Я не знаю всех обстоятельств. Мой брат принёс вас сюда из леса. Сказал, что нужно дождаться хозяина, и я приставлена к вам. Ронове затряс головою. он никогда не был внимателен к логическим задачам и не любил загадок, а эта Аме, весь его плен был сплошным потоком неясностей и загадочностей. -Твой брат охотник? -Вроде того! — Аме вдруг весело улыбнулась. Улыбка у неё получилась неприятная. -А хозяин? -И хозяин охотник, — подтвердила Аме и улыбка пропала с её лица. Ронове стало чуть легче. Значит, охотники! Может быть, он в плену у других церковников? Ронове решил, что это так, объяснение его удовлетворило, и он поинтересовался: -А когда я встречусь с твоим хозяином? -Этого я не знаю, — признала Аме. — Мой брат, может быть, знает об этом. Когда он вернётся, я скажу ему, что вы очнулись, и он зайдёт к вам. Это понравилось Ронове ещё больше. Ему представилось, как лихо он проведёт беседу с этим непонятным братом, как прояснится всё легко и просто. Настроение его улучшалось, он даже заметил тонкость фигуры Аме и мягкие белокурые локоны. -А пожевать что-нибудь будет? — аппетит снова дал о себе знать. Аме кивнула, последовала к дверям быстрым шагом, пересекла комнату, закуток коридора. Ронове последовал за нею, но всё равно опоздал — девушка оказалась слишком проворна, и Ронове не удалось даже увидеть кусочка другой комнаты. Он услышал, как провернулся в скважине ключ, запечатывая своего пленника. Но ему всё было ясно. Охотники, служанка…что ж, наверное, это просто другая Церковь. Может быть, чудаковатая, но не явные враги. Аме появилась через пять минут с подносом. Несмотря на поднос, она ловко справилась с дверью, опять поразив своей быстротой Ронове. Ключ исчез в её руке — это охотник заприметил, но он пока не предпринимал ничего, понимая, что не имеет всей картины перед глазами. Аме принесла ему тарелку с холодной курятиной и овощами, пару кусков пшеничного хлеба и небольшой кувшин с вином. На подносе даже обнаружились нож и вилка. Ронове хмыкнул: видимо, ему доверяют, раз дают оружие. Аме, однако, заметила его усмешку и промолвила: -Если вы проявите своеволие, вам не помогут ножи. -А где мои вещи? — лениво спросил Ронове. — Или вы их украли? -У нас не бывает воров! — девушка даже оскорбилась. — Ваши вещи вам вернут, если так будет угодно хозяину. -Сядь со мной, поешь, — предложил Ронове, желая сгладить обстановку. Девушка отвернулась: -Я не могу. -Я разрешаю! Да и ты же должна следить за тем, чтобы у меня было все необходимое! Так вот — мне нужна компания. Аме холодно взглянула на него. Неприятное, мелькнувшее в её улыбке, вернулось, изуродовав точёные черты лица: -Я сказала, что не могу. Она на самом деле имела такой вид, словно при одном взгляде на курятину её тошнит. Не дожидаясь, пока Ронове опомнится от её тона, Аме вышла прочь, снова провернулся в скважине за нею ключ. -Безумцы! — фыркнул Ронове, поражённый такой ненормальной реакцией. Но переживания оставили его. Они не возвращались пока он не насытился. Лишь когда прикоснулся к кувшину, снова провернулся ключ в скважине. -Вернулась! — хихикнул Ронове сам с собою, в общем-то довольный таким положением вещей. Но в комнату вошла не уже знакомая ему Аме, а молодой блондин высокого роста и довольно тщедушного сложения. В чертах нового гостя Ронове увидел такую же бледность и болезненность точёных словно бы из мрамора черт, те же мешки под глазами. Он сообразил, что перед ним брат Аме и поднялся гостю навстречу, полагая, что этот человек будет адекватнее своей сестры и объяснит Ронове всё. Гость, в самом деле, прошёл в комнату, слегка облокотился на стол, занимая удобное положение. Он действовал наглее и решительнее и Ронове это нравилось. -Вы брат Аме? — он первым решил нарушить молчание. Гость кивнул: -Вы можете звать меня Филипп. -А я Ронове. Я — Охотник Церкви животворящего Креста…- Ронове осёкся. Он не был уже охотником. Вряд ли Церковь Креста примет его теперь. -Я знаю, — ответил Филипп, разглядывая его лицо с какой-то странной щепетильной внимательностью. — Я полагаю, что вы удивлены? -Да, я… -И желаете прояснить ситуацию? — закончил Филипп тем же холодным, ничгео не выражающим голосом. -Да, — подтвердил Ронове, — я выполнял определённое путешествие в целях… -Вы были в лесах, примыкающих к границам владения моего хозяина, — Филипп и в этот раз не дал Ронове закончить. — В самом лесу есть черта, где начинаются его владения. Вы перешли их. И вы совершили убийство — я видел это. Убийство церковника. -Это было выну… -И вы, — Филипп легко перебивал жалкие попытки Ронове заговорить, — как и подобает убийце, пытались сбежать. Я не дал вам этого сделать. Я настиг вас, ибо убийство, совершённое во владениях моего хозяина, но без его ведома, подлежит его судейству и разбирательству. Закон суров, но он таков. -Подождите! — взмолился Ронове. — вы ведь не знаете никаких обстоятельств! Понимаете, я — церковник. Я искал беглецов, которые предали Церковь. А тут один из моих спятивших соратников налетел на меня и требо… -Мне не нужны ваши обстоятельства! — отмахнулся Филипп. — Они могут понадобиться моему хозяину или вашей церкви. -Отпустите меня! — Ронове заглянул в холодное лицо Филиппа. — Могут пострадать люди. Я должен найти своих друзей. Я должен к ним вернуться. Филиппа слова Ронове не тронули. -Вы не сделаете отсюда и шагу, если того не прикажет хозяин. Нас не касается то, что вас так тревожит. Мы лишь охрана. Мы выполняем волю нашего господина, а он установил законы над нами. -Но я не… -Не дёргайтесь! — рявкнул Филипп неожиданно и что-то звериное отозвалось в этом рыке. — Сидите здесь и не пытайтесь устраивать сцен, мы их здесь не оценим. Мы не ваша церковь! Мы не ваши запуганные монахи креста! -Ваши?.. — Ронове не был из числа пугливых людей, но здесь пробрало даже его, и всё-таки ум зацепился за повтор отчуждающих «ваша» и «ваши». — Мы же на одной стороне! Мы все на стороне… Креста? Ещё до того, как промолвить последнее слово, Ронове почувствовал, что смешон. Он не понял ещё причины этого, но ощутил всей кожей своей этот липкий и плотоядный взгляд Филиппа — взгляд хищника, взгляд скота, поднявшегося над человеком. Не понимая своего порыва умом, Ронове вскочил. Кресло завалилось набок от его движения. Но на Филиппа это не произвело никакого впечатления, он продолжал, слегка склонив голову, разглядывать пленника. -Ваша сестра сказала, что вы — охотник! — Ронове чувствовал себя беспомощным. Пойманным, жалким, нелепым… -Это так. Мы все охотники. И даже Аме, — Филипп облизнулся и вдруг произошло страшное. Глаза его полыхнули желтоватым огоньком, а нижняя челюсть чуть подалась вперёд и зубы заострились, удлинились, демонстрируя обалдевшему и омертвевшему от ужаса Ронове треугольную их форму. -Исчадие-е! — завопил Ронове, бросился к постели, намереваясь отломить хоть деревяшку от спинки кровати, лишь бы было у него оружие против этой богомерзкой отвратительной твари. Филипп захохотал. Лицо его вернулось в прежний вид, он стал похож на человека — очень красивого, только холодного и скованного, такого же тщедушного. Ему было весело от страха Ронове, от ужаса затравленного зверька, находящегося полностью во власти самой смерти. -Не тряситесь, священник! — Филипп скривился, наблюдая за тем, как лихорадка бьёт всё тело Ронове, как безумно он рыщет по карман, ища распятие. — Никто вас без суда не сожрёт. Вот явится хозяин, с ним и говорите! А пока не дурите… мы шуток не любим. Ваших шуток уж точно. Филипп, уже не скрывая оскала, проследовал к дверям, не обращая внимания на всё ещё трясущегося от омерзения и страха Ронове. Но у самых дверей, растягивая садистское своё удовольствие, обернулся и посоветовал приторно-ласковым тоном: -Знаете, наш хозяин очень любит формальности. Услужите ему, если не хотите попасться на его клыки в первые же два мгновения, обращайтесь к нему как того требует этикет. Вам, он может быть незнаком? Что же, я подскажу. Называйте его «ваше сиятельство», как и подобает называть графа или же «господин», как полагается человеку слабому, находящемуся на краю гибели. И Филипп исчез из клети Ронове в прекрасном настроении. Ронове взглянул на потолок, смаргивая слёзы: -Боже…боже, за что ты так со мной? боже… От перенапряжения и потрясения сознание спасительно оставило его, и Ронове обмяк, рухнул прямо на пол, скошенный ужасом и безысходностью.