Скорбь

Приход в сознание был неприятным, но что значило физическое неприятие в сравнении с фактом осознания пленения? Абрахам открыл глаза молча, также молча сел — он всё понял. Он узнал тот колдовской дурман, срубивший его, потому что уже сталкивался с этим дурманом и тоже тогда проиграл. Единственное, что удивило его, это то, что он был жив. На месте своего врага Абрахам не оставил бы себе жизни второй раз, да и в первый очень сомнительно. Но Абрахам был жив. Но это ещё ничего: жив был и Рене, и… Ронове? Да, это был Ронове. Он склонился над слабо шевелящимся Рене, оказавшись спиной к Абрахаму, и потому не заметил пробуждения мага. — Крест и пламя… — прошипел Абрахам, закашлялся. Ронове вздрогнул, обернулся к нему и выдохнул с облегчением: — Ты жив! Рене тоже сумел привстать. Ему досталось сильнее, похоже, вечного офицера тошнило. — Да уж не сдох! — Абрахам не был расположен к любезностям. Он быстро оглядел темницу Ронове, убедился в том, что сам цел и тогда спросил: — долго мы здесь? — Часа два, — Ронове пожал плечами. Он прятал взгляд от Абрахама, боясь, что тот прочтёт в его взгляде всё то, что Ронове сам боялся за собою признать. На помощь Ронове пришёл Рене, спросивший: — Мы вообще где? И что случилось? И тут же побледнел, сунул руку за пазуху, где лежал драгоценный свёрток с бумагами. Его лицо исказилось в страшной муке, брови изломились в страдании и ужасе. -Нет? — Абрахам был спокоен. Его даже не удивила утрата драгоценных бумаг. -Нет! — у Рене дрожали пальцы. Он в волнении обхватил голову руками, представляя, как всё в один миг потерпело крах. Все его планы, все мечты и амбиции стали ничем. Доказательства предательства Церкви Святого Креста канули в неизвестность, а слова…кто им верит? Даже заповеди и законы Бога и то записаны. — Это ещё не конец, — Абрахам понимал это яснее других. Он уже знал эту силу, и теперь было очевидно, что его и их оставили в живых для разговора, для цели. Значит, не всё потеряно. — В конце концов, это неважно. Сейчас вторично. — Да что ты?! — Рене отнял дрожащие руки от головы, и кривая усмешка изуродовала его лицо. — Ты ли рисковал за… — Вторично, — повторил Абрахам и перевёл взгляд на Ронове. — Рассказывай! Едва увидев, как к нему в комнату вносят два бессознательных тела, Ронове уже понял, что придётся рассказать ему всё немногое, но очень неприятное из последних пережитых моментов. Он отдал бы последние моменты своего счастья, лишь бы не рассказывать ничего, но… Но кто в последний раз спрашивал его желание? — Рассказывай! — повторил Абрахам уже с нажимом. Ронове только вздохнул — он знал, что этого не избежать, и понимал, как к нему отнесётся Абрахам после. Но увильнуть некуда. Даже Рене на миг вышел из своего горя и взглянул на Ронове с интересом: бешено пульсировали в его уме мысли, он пытался понять, как вывернуться из ситуации, ни один показатель, ни одна данность которой ему не была ещё известна. — Когда мы с Базиром столкнулись с вами, когда всё ещё только началось… — Ронове вдруг осёкся, взглянул на Абрахама, на Рене и оборвал сам себя. — А где Стефания и где Базир? — Базир был ранен ещё до того, как мы оказались здесь, и до того, как потеряли сознание, — сурово ответил Абрахам, игнорируя вопрос о Стефании, поскольку неизвестность о ней доставляла дискомфорт ему самому. — А Стефания? — Ронове ощутил тоскливый испуг за неё, ведь он так и не успел сказать ей ничего, он бросил её, испугался, и не успел ещё объяснить ей своей реакции на то, в чём она, как Ронове теперь ясно понимал и осознавал всем сердцем, не была виновна. — Она дралась. Потом я потерял сознание. Верно, она тоже, — Рене понял, что он единственный, кто может ответить Ронове. — ты о ней ничего не знаешь? — Нет, — Ронове побледнел. — Как думаете, она здесь? Цела? — Мы этого не знаем, напомнил Абрахам. — Мы знаем, что ты должен нам кое-что рассказать. И мы ждём этого. Со стороны могло показаться, что судьба девушки его никак не заботит. Рене и Ронове, пожалуй, так и решили, но истина была в том, что Абрахам был крайне озабочен отсутствием Стефании, но по привычке своего недоверия не мог выразить этого беспокойства, и предпочитал не тратить время на пустые вздохи и предположения, а получить всё-таки какую-то информацию. Отступать было некуда. — Когда я ушёл от вас… — Ронове подавил вздох сожаления. Он понимал, что клеймо ушедшего навсегда с ним. Сейчас он может сказать и сделать всё, что угодно, но есть факт — он ушел, и факт этот не изменить. — Когда я ушёл, то был растерян. Я не знал, что делать и Стефания меня напугала. Он слышал, как жалко звучат его слова — нелепое оправдание! Она не напугала Абрахама, но его нельзя напугать, не напугала Рене, но тот был озабочен проблемами иного толка, но Базира ведь не напугала! А он, Ронове? — Не то, чтобы напугала, — спохватился Ронове, — просто шокировала, и даже не шокировала… — Ты ушёл, ¬¬– напомнил Рене жёстко, — но ты здесь. Что произошло? –Я мучился, — признал Ронове, –не знал, что делать и куда податься. И тогда я решил вернуться к вам, найти вас. Мне всё равно нигде не дали бы жизни! А так хоть с вами. Я пошёл назад. –И встретил Марбаса? — предположил Абрахам с неприятной ледяной улыбкой. Ронове вздрогнул, и этим выдал себя — он вообще планировал как-то опустить эту часть истории, но куда скроешься от Абрахама? –Марбаса? — растерялся Рене. –Охотники говорили об убийстве Марбаса, вешали его на нас. Я не убивал, как ты, Базир и Болезная. Ронове не было в охоте на нас, значит, он не прибился к церковникам, а значит, есть вероятность, что Марбаса убил он! — с неожиданной охотой объяснил Абрахам. Похоже, ему было приятно падение Ронове. Рене перевёл взгляд на Ронове, ожидая его реакции, и по лицу, задолго до того, как Ронове признал, понял правоту Абрахама. –Марбас вынудил меня! — Ронове до последнего надеялся хотя бы для самого себя придерживаться этой веры. — Вынудил! Он говорил про Иас, про мою вину, про то… –Правду, — сократил путь безжалостный Абрахам. –Это вторично! — заметил мстительный Рене, — продолжай, Ронове! –Мне пришлось поступить так. Мне было трудно, но он вынудил меня и да, я это сделал. Пошёл прочь от тела, прочь из леса, за вами, но тут провал и что-то такое…– Ронове замолчал, переживая снова те неприятные секунды своего пленения. — Когда открыл глаза, то оказался здесь. Это логово вампиров. Вернее, они не называют себя вампирами, но это они. Рене выругался. Вампиров он боялся за их свирепость и смешение с людьми, за то, что их очень сложно было находить, а ещё за то, что те пили людскую кровь. Абрахам же и бровью не повёл — он уже знал, что здесь обитает. ¬–А я что…– и снова Ронове оправдывался сам с собою, — я всего лишь человек. что я могу? Они здесь служат все одному хозяину. Графу Владу. –Граф по имени? Без родового…– замечание Рене было неуместным, Ронове рассердился: –Уж простите, полную версию имени я не уточнял! –Дальше! — велел Абрахам отрывисто. –Мне сказали, что я убил Марбаса в лесах этого графа, и что моё дело будет разбирать он, мол, только он может убивать и охотиться в этих местах, а я нарушил территорию. –Какой собственник! — Рене нервно рассмеялся, но его смеха никто не поддержал. –Я думал, что меня сожрут! — Ронове не выдержал, в тоне его прорвалась мольба. Мольба виноватого. — У меня и сейчас нет уверенности, что этого не произойдёт, понимаете? Понимаете? –Ты встретился с этим графом? — Абрахама мольбы Ронове не тронули. Ронове кивнул. О да, он встретился с этим графом Владом — таинственным кровососом Сарматского или как говорили люди — Карпатского — владения. И кивком своим Ронове бессилен передать всё то, что пережил в момент этой встречи. Ещё до неё он успел напридумывать себе ужасов, что его непременно сожрут, жестоко порвут в клочки и опустошат! А потом он увидел графа. Тот был внешне молод и даже привлекателен, и хотя в чертах его залегла вампирская болезненность, она не портила его и не выделяла среди людей. Граф был учтив и голос его — очень мягкий и очень вкрадчивый обезоружили Ронове. Ронове, готовый погибнуть на поле боя, в столкновениях с нечистой силой, оказался не готов погибнуть в плену вампирского отродья. Страх породил в нём унижение, очень стыдное для охотника, ведь каждый, кто вступает в ряды охотников, должен перестать бояться смерти, а Ронове лишь жил иллюзией собственной храбрости. Оказавшись лицом к лицу с древней силой, он повалился перед нею на колени и был в слезах… И всего этого не передать одним лишь кивком. –Что он спрашивал? — Абрахама нельзя обмануть, он ясно видел страх, пульсирующий в глазах Ронове, но пока не определился с тем, насколько его следует за этот страх укорить. –Всё…– Ронове прикрыл глаза, чтобы прогнать непрошенные образы. Да, голос графа был вкрадчивым и мягким, а манеры учтивы, но тот взгляд, которым он награждал Ронове, те его расспросы о Церкви, об обстоятельствах убийств одного церковника другим, о предательстве нескольких церковников — всё это было страшно и унизительно. Вопросы были цепкими, отступать Ронове было некуда, да и не думал он об отступлении, а желал лишь уцелеть. –Про то, почему я убил Марбаса, что делал так далеко от Церкви Животворящего Креста, сколько нас и куда мы, то есть вы! — направляетесь. –А ты ещё Стефанию обвинял в трусости! — Рене фыркнул. — Она девчонка, а он охотник. –А что со Стефанией? — напряжённо спросил Ронове. — И нет, я не трус! –Верно, — согласился покладистый Абрахам, — ты не трус, ты много хуже. Тебе не хватило мужества и чести умереть, но не выдавать нас врагу. А теперь что? Мы в плену у вампиров? Мы потеряли бумаги? И мы не знаем, где часть церковников, в том числе Стефания! Ронове молчал. Упрёк был справедливым. Он сам не знал, куда делась его собственная душевная твёрдость, почему он так малодушно рассказал всё, что знал, про бумаги, про предательство Церкви Животворящего Креста. Выходило, что Стефанию, Рене и Абрахама нашли из-за него! –Твоя магия работает здесь? — Рене овладел собою. Деятельная натура жаждала действия. –Да, — Абрахам отозвался с мрачностью, которая даже для него была слишком уж вычурной и очевидной. –Так в чём проблема? — не понял Рене. — Сделай что-нибудь! –Не получится, — Абрахам прикрыл глаза. Он чувствовал магию повсюду, она была в стенах, в полах и даже в потолке. Всё здесь было пропитано магией, и отовсюду какие-то силы, какие-то ручейки заклинаний стекались, продолжая питать и удерживать клетку. — Это как… Он не нашёл сразу же определения. Сложно говорить с людьми о том, что им непонятно и не доводилось испытывать. –Как пытаться вычерпать воду из лодки, не устраняя течь, — сравнение было не очень точным, но это было лучшее, что придумал Абрахам. — То есть, с каким количеством воды справиться можно, но течь не устранена и лодку заливает. Я могу пробить пару слоёв местной защиты, но здесь всё кипит от магии. –И что делать? — Рене растерялся. Ощущение ему не понравилось. Он почувствовал себя беспомощнее, чем чувствовал себя прежде, ведь мало того, что он находился в плену у вампиров, так ещё и маг, на которого Рене так уповал, бессилен! –Граф, — неуверенно начал Ронове, — он не выказал никакой агрессии, когда я ему рассказал про вас. Сказал, что это интересно и что он вернётся к этому вопросу. Я думаю, что нужно ждать его решения или аудиенции с ним. Лучше бы Ронове молчал. –А быстро ты друзей заводишь! — Абрахам не пытался даже скрыть свою ненависть. — Обвинил Стефанию в магической принадлежности, оставил её, а сам якшаешься с явным врагом! Ещё и нас сдаёшь ему от собственной трусости. Абрахам рывком поднялся с пола, принялся мерить комнатку, ставшую тесной для троих, шагами. Был в раздражении и шаги не скрывали этого. –А что мне оставалось? — Ронове рванулся следом. — Я не… –Трус! — согласился Рене. Подняться он ещё не мог, утомление настигло его неожиданно и попадание под дурман ослабило от этого утомления ещё сильнее. — Теперь из-за тебя мы в плену у врагов, не имеем доказательств о своём деле и потеряли Стефанию. А ты думал о том, что её могли убить? Или нас могли убить? А ты уверен, что не убьют? Что все останутся живы? Да, на нас до этого дурмана было нападение, но это были наши…когда-то наши собратья. И мы справлялись. А о них ты не обязан думать, но ты не подумал ни о ком! Кроме, конечно, себя… Рене осёкся, ему стало тошно от одного взгляда на Ронове. Он вспомнил, как выглядела и как вела себя Стефания в чувстве вины, как боялась взглянуть, как робела и как сама себя казнила в мыслях, а этот? Сдал всех, выкручиваясь, и ни стыда в его лице не мелькнуло толком! Мысль о том, как поступил бы сам Рене в таких обстоятельствах, бывший вечный офицер настойчиво отгонял. Он сам не был из породы храбрецов и в чинах церковников ходил именно из-за своего умения договариваться с совестью. Но теперь, когда Ронове поступил также, ещё и неумело… что ж, это было повод к тому, чтобы презирать его, чтобы свалить на него вину всей неудачи и позорной задержки. А может быть, и просто губительной. –И когда же явится твой дружок? — тон Абрахама был полон ядовитого презрения. –Он мне не дружок! — попытался слабо защититься Ронове. –Хозяин, — подсказал Рене. — Когда придёт твой хозяин? В глазах Ронове полыхнула ярость, он рванулся к Рене, но остановился, сам от себя поражённый, сам себя презирающий, понимающий, что справедливы их издевательства. –Но не может же всё быть кончено так? — Ронове хотел, чтобы его переубедили, разуверили, объяснили, что он, конечно, виноват, но есть спасительное средство, гарантирующее, что всё будет хорошо, и так, конечно же, и будет… Но тишина была беспощадна. В самом деле, почему бы вампирам не убить прямо здесь, без всякого суда и расспросов своих врагов? Им-то что до бумаг, которые берёг Рене? Что им до какой-то войны меж церквями и до их путешествия? И уж тем более, что им до них самих как личностей? Оставалось ждать развязки, прихода хозяина и презирать друг друга, а больше того — себя. Абрахам презирал себя за новое поражение прежнему врагу, Рене за то, что не смог уберечь бумаги, а Ронове за трусость, которую прежде в себе и не предполагал и за неизвестность, в которую погрузил других этой самой трусостью. Во всём вампирском логове графа Влада — хозяина нескольких слабых вампиров, что обитали в этих землях, во всех этих стенах, скрытых и подпитываемых магией, не было того, кто был бы в большей безопасности, чем Стефания. Но она не знала этого. Она ещё была в дурмане, напущенном вампирами. Её не разместили в комнате с прочими пленниками, не отвели в подвал, как других церковников, для единственной цели — быть живым кормом для оголодавших вампиров. Подвал вообще был страшным местом — оттуда не предполагалось спасения и никакого побега быть не могло. Подвал уходил глубоко в землю, и представлял собою три комнаты, в каждую из которых могло набиться до десятка человек. предназначение этих людей было в том, чтобы подпитывать ослабевших и не имеющих возможностей к охоте, а также просто пребывающих в дурном настроении вампиров. Людей из подвала не выпивали до конца. Им всегда оставляли столько крови, чтобы функционирование тела продолжалось, но не настолько, чтобы тело оставляло за собою подвижность. И это существование могло длиться очень долго, пока тело не предавало человека, не переставало восстанавливать кровь и не умирало окончательно, освобождаясь от страшного подвала. Но Стефания не могла знать этого места и даже о самой себе она ничего не знала. Сознание покинуло её спасительно, и это было благом в сложившихся обстоятельствах. убежище Влада представляло собою двухэтажный особняк с большим подвалом. Все комнаты этажей обитания были связаны между собою потайными дверями, которые прятались за гобеленами или картинами. Влад знал расположение и проход к каждой комнате и знал самые безопасные места. Сам он обитал на втором этаже, тут же разместил он и обширную библиотеку, и кабинет, а также пару комнат для своих фавориток и ближайших друзей. В одну из таких комнаток Влад и поместил Стефанию. Первый этаж был предусмотрен для редких гостей и для прислуги. И там сейчас содержались пленники-церковники. Для того, чтобы скрыть своё убежище, вампир тратил много сил. Он ещё давно выменял на вечную жизнь вампира у одного мага мощный амулет и разрядил его в начале войны с церковниками в свой же дом. Теперь нужно было точно знать расположение этого дома, чтобы найти его в однообразной гористой местности. В противном случае можно было заблудиться на самой равнине или потерять контроль над рассудком и долго стоять, глядя в пустоту. Местные, из числа людей, не забредали сюда. Да и гор боялись, зная, что живёт там нечто нечеловеческое. Влад держал себя хозяином над местными вампирами, и его власть была высшей для них, именно он и распоряжался о том, чтобы охота в этом краю была упорядоченной, и для пропитания вампирам приходилось отправляться дальше ближайших деревень. Конечно, не всегда все следовали этому, иной раз голод оказывался сильнее страха, и деревенские не досчитывались кого-нибудь, но Влад минимизировал этот риск и карал нарушителя. Но местные всё равно чуяли магию, щедро стекающуюся в этот край, и боялись, а периодические странности, к которым имеет отношения магия, укрепляли местных в страхе. Утешением для местных стало то, что с одной стороны располагалась в отдалении, но всё-таки достаточно близко — в паре дней пути, Церковь Святого Сердца, а с другой — в трёх-четырёхдневном пути — Церковь Животворящего Креста. Это соседство с церквями укрепляло местные деревни, примыкающие к Сарматским горам, в вере и в надежде. И даже то, что обе Церкви за последние пятьдесят лет едва ли десять раз появились в этих краях, даже когда явно были обнаружены трупы от вампирских охот, не так тревожило местных. Они предпочитали не замечать равнодушие церквей к этому месту. Стефания лежала в кровати, которую при пробуждении сочла бы непременно роскошной и даже вычурной. Матрас был очень мягок и толст, и лежать было так непривычно! А ещё подушки, покрывала — все расшитые какими-то цветными нитками (шёлковыми, на самом деле, но Стефания шёлк не видела в глаза и вряд ли бы угадала состав!), а ещё балдахин — чудо из чудес для бедной церковницы! Но она пока была в полусне и не могла оценить того окружения, в котором оказалась. Она не видела ни балдахина, ни резной мебели, покрытой золотыми и серебряными узорами, ни ковра, брошенного в небрежности, привезённого из далекого заморского края, про который Стефания даже не прочла ни разу… она не видела ничего. и это было спасением. Измученное тело отдыхало в этом дурмане. Даже разум, замучивший сам себя, был сейчас тих и не вмешивал в этот дурман никакого страха или кошмаров — Стефания могла бы блаженствовать, но… она не знала этого. Она просто ничего не осознавала и не чувствовала. Зато Влад всё прекрасно чувствовал. И даже то, что он был мёртв уже давно для света и для жизни, и жив для одной лишь голодной тьмы, не отупляло его чувств. он жил не первый век и должен бы уже был стать циничнее и злее к жизни и так и было, но даже самое циничное, самоё мёртвое сердце может вдруг дрогнуть. И при взгляде на Стефанию, это для Влада свершилось. От этого ему было очень плохо. В последний раз ему так плохо было очень давно, ещё при жизни, относительно нормальной, человеческой, где он угодил в плен и проводил многие дни под палящими солнечными лучами Османии, во враждебной духоте, среди людей, которых уже не желал видеть и которым желал смерти. Тогда ему было плохо и дурно телом и духом, тогда у него не было ничего, кроме отчаяния и вся жизнь была перед ним кончена. А сейчас перед ним простирался ещё век-другой, но ныло в груди мёртвой выжженное не до конца чувство. И Влад — этот жестокий, запечатлённый в истории людей, и известный уже среди вампиров после смерти, не мог ничего с собою сделать. Он стоял над бессознательной Стефанией и не мог понять, чего желает больше: пробуждения ли её или дальнейшей бессознательности? Он знал, что нужно решить, как поступить с нею, ставшей ему врагом, с её товарищами, с бумагами, но не знал, стоит ли ему объясниться с нею и как это сделать лучше? Эта девушка — церковница. Как говорил Ронове, с магией в крови. Но это Влад, как вампир, и сам чует. Но оно иначе и не могло быть! И всё же — она стала ему врагом по идейному расхождению и что теперь будет, если открыть правду её происхождения? Может быть, неизвестность будет милосерднее? Может быть, ей самой будет проще жить и полагать, что просто у бога были другие планы? Впрочем, Влад уже давно не верил в бога. Как не верил в дьявола. Он верил только в голод и в память — неотступную и ядовитую память. Колебание оставило его — с девушкой надо поговорить! Этого хотела бы Эйша. Эй-ша. Эй-ша… мёртвоё сердце не может биться, так почему же оно не научилось молчать? Влад смотрел на бессознательную Стефанию и мысли его уходили в прошлое, в недавнее, по меркам его жизни, в далёкое, по меркам жизни людской. Сколько прошло уже с того момента, как он, отошедший от дел войны между Церковью и Цитаделью Магии, избрал местом своего убежища Сармат? Лет сто? Сто пятьдесят? А когда встретил Эйшу? О, недавно. В десятилетиях ещё легко вспомнить этот день. День, когда Цитадель Магии решила вывести в полевую работу юную ведьмочку, сидевшую до того на сплошной бумажной работе и развлекающуюся карикатурами на магистров Цитадели. Карикатуры были хорошие — Владу они нравились. Живые, подвижные, и выхваченные за самую суть человека. И Эйша, не имея никаких амбиций, коротала военные дни в бумагах рабочих и собственных. А потом кто-то решил, что не хватает рук и не дело ей прохлаждаться далее. И Эйшу отправили на первое в её жизни полевое задание — нужно было остановить предателя из ряда магов, который решил броситься к церковникам, перебежать на их сторону, приняв служителей креста за победителей. Эйша бросилась за ним, как умела, так и бросилась. Нагнала у подножия гор, попросила остановиться, но тот полез вверх, по самим склонам. Эйша за ним и Влад помнил это, помнил ясно, как не выдержал и пришёл на помощь несчастной, едва не сгинувшей ведьме. Она тогда испугалась его. Вампиры и среди магического сообщества имеют не самую блистательную репутацию, и Эйша по молодости лет решила, что её конец также близок, как конец неудачливого предателя, которого Влад убил вместо неё. Но Влад никогда — ни живым, ни мёртвым! — не был склонен к кровопролитию без причины. Сейчас люди иначе его помнят, а вампирская сущность издевается, но Влад научился жить с голодом и пожалел Эйшу. Та была красива, молода и совершенно непонятно для чего оказалась она в условиях, которые не были ей назначены! Так и началась тогда их странная дружба, прерванная ревностно и глупо… Влад вынырнул из воспоминаний — ему показалось, что дыхание Стефании стало тише. Он прислушался с тревогой, да, так и есть, действие дурмана заканчивается. Скоро она очнётся и испугается. Потребует ответов, а он… что ему сказать? Сказать о том, что он ей не враг? Так это не правда. Вернее, не та правда. Он ей не враг, а она ему? Она церковница. Он должен это учитывать. Он — хозяин местных вампиров и несёт ответственность за них. Убить? Влад не посмеет. Эйша пожертвовала собой для него, он не сумел спасти её, так неужели его благодарностью будет уничтожение её дочери? –Как ты похожа… — Влад не удержался и кончиками давно уже ледяных пальцев коснулся щеки Стефании. Она живая и её тепло обжигало, хоть и нельзя было обжечь вампирскую плоть. Он отдёрнул руку, отвернулся, вознамерился всё-таки выйти и оставить прежнее распоряжение: сообщить ему о пробуждении девушки, но она сама зашевелилась и тихий голос, так похожий на голос Эйши, нагнал вампира: –На кого похожа? –Крест и пламя! — Владу не хватило мгновения, чтобы исчезнуть и дать себе отсрочку от объяснений, от взгляда в лицо ожившему прошлому. Но что делать? Он обернулся, стараясь действовать как человек, но всё равно вышло быстро. Стефания уже сидела на постели, растрёпанная, неуместная в грязном своём одеянии на таких чистых и расшитых шелками покрывалах, и смотрела на него. Смотрела на него без страха чужими глазами. Глазами Эйши. –Я хочу предостеречь тебя от глупостей, — сразу обозначил Влад. — Я и сам пока не решил, что с тобой делать и как с тобой себя вести. Прошу не усложнять всех… кхм, обстоятельств. Она странно на него взглянула. В её лице не была страха, хотя он должен был быть. Но Стефания вдруг сказала: –Откуда я знаю ваш голос? –Из прошлого… — глаза Влада полыхнули красноватым вампирским огоньком. Стефания заметила, побледнела, но не сделала попытки защититься или что-то сделать глупое, как он смутно опасался. Лишь смотрела на себя, по сторонам, на него, что-то осмысливая, хмурясь о чём-то, но отмалчиваясь. –Не бойся, — поспешил заверить Влад, –я хоть и вампир, но на ведьм у меня несварение. Это была шутка между ним и Эйшей при первом знакомстве, и Влад не смог удержаться от того, чтобы не бросить этой шутки. Видимо, человеческое в существе не заканчивается с физической смертью. –Я не ведьма, — конечно, она не поняла этой шутки. — Я церковница. –Тогда бойся, — согласился Влад, он прошёл до кресла напротив её кровати, сел, понимая, что разговор будет сейчас и он может лечь костьми, что потеряли всякую ценность, но это уже ничего не изменит. Она проснулась и она начала диалог. Его долг перед Эйшей отвечать. Девушка прислушалась к себе и с отчаянием, сорвавшимся словно против воли с её губ, промолвила: –А я не могу бояться… мне отчего-то совсем не страшно. –Зато мне очень страшно! — Влад прикрыл глаза, вздохнул. Даже мёртвому нужно набраться мужества, чтобы говорить с живой.