вилкой в глаз, точно?

Дилюк стоял в дверях в строгом темно-каштановом костюме и в короткой пышной куртке. - Аделинда тебя на три метра уроет за голую бошку и задницу, идиотина, - Кэйа стянул с него шарф, указал на вешалку и улетел на кухню открывать духовку, будто опасаясь реакции. На весь дом пахнуло печеной рыбой и тестом. А как со злыми котами по-другому. - Ты приторно заботливый, мне неловко, - донеслось из прихожей скорее с замешательством, чем язвительно. - Я подлизываюсь, не думай, - крикнул Кэйа честно. Гремя противнем, обернулся. Дилюк облокотился о косяк дверного проема, сложив руки на груди, смотрел открыто устало и обеспокоенно чем-то. Чуть припухшее и сероватое лицо, сведенные брови, и всё - глаза в глаз. Этого не видно было в прихожей за широким шарфом. Кэйа опешил, стоял, как обычно, хлопал ресницами, от растерянности руки в варежках-прихватках опустил. - Что не так? - Мой осведомитель имеет доступ к правительству, - полилась речь с хрипотцой. - Имел. Его нашли в канаве в спальном районе вчера вечером. Кэйа внутренне содрогнулся, увидев отчетливо, что Дилюк морально не справляется. Слишком юным он влился в отцовский бизнес. Зная все тонкости дела, теоретически прекрасно обученный торговле, молодой мастер Рагнвиндр был слишком молод для моральной ответственности. Кэйа думал тоскливо, что, может, это их последняя встреча. Один не вернется из Ли Юэ, другой - из больницы. Терять было нечего. - Ты... был дома сегодня? - сделал шаг навстречу. В ответ легонько мотнули головой, только выбившиеся прядки колыхнулись. Кэйа все понял и со злыми своими вопросами лезть не стал. Он имел полное право, но не время и не место. - Тебе покушать надо. Я приготовлю тебе одежду. Дилюк одарил его вымученным благодарным взглядом. Удивляться и язвить не было сил. Он чувствовал себя жалким и беспомощным совершенно, как когда-то в детстве. Но его во всем поддерживал отец. И старый Кэйа не оставлял его дольше, чем на десять минут. - Душ направо по коридору, если что. - Спасибо, - шепнул Дилюк, опуская глаза. Кэйа заваривал чай, резал пирог. Шум из ванной, шум кипящей воды, шум от мятной одноразки сливались в голове в единый белый шум. Он знал, что делать, но было страшно, как никогда, напортачить и не заметить. Сделать хуже. Он сделал три глубоких вдоха и успокоился. Дилюк вышел из ванной румяный и почти довольный - криво улыбался. Кэйа поймал и отразил его улыбку. Так гораздо лучше. Кэйина серая майка от бёрб с каплями от копны мокрых волос, узковатые в бедрах треники на плюше, шлепающие по теплому кафелю голые ноги. В груди потеплело. Кэйа нарезал сахарный имбирь, пока рыжее горе за спиной хлебало чай с рыбным пирогом. Он понимал, что Дилюку необходимо побыть с самим собой наедине, собраться с мыслями - не дольше десяти минут, но все-таки. Бессильно разведенные крылья лопаток, опущенная голова. Подошел со спины и аккуратно приобнял, сомкнув ладони на груди, следил за реакцией. Дилюк перестал дышать, но даже плечами не повел от неудовольствия. Кэйа чувствовал, как жар от соседнего тела волнами приливал к лицу и воздух в легких дрожал от волнительности момента. - Доешь и приходи в зал, если захочешь поговорить. Никто тебя здесь не достанет. Кроме меня, - шепнул, ехидно и смело улыбаясь. Кэйа разложил диван и устроился в одеяле под несчастный "Аркейн", снял повязку. Неловким жестом поманил Дилюка к себе, когда тот зашел и встретился взглядом с молочным бельмом на правом кэйином глазу. - Я навязался тебе? - спросил, не оглядываясь. - Нисколько, - честно ответил Кэйа. - Просто я увидел тебя поломанным, и заболела голова от воспоминаний. Дилюк кивнул понимающе. - Понял, почему на самом деле три года назад в крысу сбежал. Было страшно приобщиться к чужому горю, хоть это было отчасти и мое горе тоже. Ты словно осколками кричал. Было позорно страшно при мысли, что ты обвинишь во всем меня. - А должен был? - Дилюк обратил к нему немигающий, обманчиво безэмоциональный взгляд покрасневших глаз. - Я был уверен, что мой отец имел отношение к смерти Крепуса. - Зато через три года стал преследовать меня как ни в чем не бывало. Кэйа демонстративно обиженно на него посмотрел и отвернулся к стенке, надув губы. - Извини, - твердо сказал Дилюк. - Я еблан и ты еблан, два сапога пара. Мысли о твоем отце действительно долго не оставляли меня. Но я, выходит, совсем придурок по-твоему, чтобы искромсать братца на месте из-за каких-то подозрений. - Может, и так, но ты еблан все-таки, - пробубнил Кэйа в одеяло. И услышал за спиной ехидное фырканье уязвленной мужской гордости. - Невозможно с вами спорить, миледи. Но смех был хриплый, сдавленный. И в этой его фразе было столько беззаботности, так неподходящей ситуации... Вопиющее безразличие, отключенные рефлексы самосохранения. Кэйа развернулся к нему с желанием видеть усталое лицо. Глаза как тяжелые переспелые вишни в бликах гирлянды и телевизора. Протянул руку осторожно, коснулся дилюковой ладони. Не заметил явного сопротивления и переплел свои пальцы с чужими. Горе луковое. - Ты можешь поспать полтора часа до двенадцати, а потом обсудим дела?