вилкой в глаз, точно?

Дайн целовал его второй раз в попытке оправдаться? Альбедо какое-то время сверлит себя взглядом в зеркале уборной, прислушивается к шуму вентиляционной системы и, не углядев никого в помещении, заходит в кабинку, разворачивает крохотную бумажку, свернутую в трубочку и спрятанную в капсулу – послание, переданное Дайнслейфом с поцелуем. Где он умудрился достать иглу... Четыре убористые бордовые строчки на каэнрийском явно высечены чем-то острым и тонким. "Пожалуйста, узнай, как себя чувствует Кэйа. Только прошу, не говори, где сегодня побывал и что слышал. Он обязательно натворит глупостей. Мы скоро встретимся, котик." Как же, думал Альбедо. Хитрый жук, однако. Устроил ему проверку, и только уверившись в чем-то своем, передал послание. Неприятное чувство недоговоренности резало по избитым нервам только из-за ноющего неудовлетворенного сердца. Альбедо не имеет цели пресекать его намерения. Почему он так уверен, что имеет? И все-таки, Дайнслейф явно оправдывался, когда льнул к его губам второй раз за короткую встречу. Признавал – первый раз целовал его не потому, что соскучился. *** Кэйа еще какое-то время любовался картиной безмятежного утра, после чего прикрыл глаза, по кусочкам собирая воспоминания прошлых лет. Теплый спертый воздух, ощущение затекших ото сна в обнимку конечностей. Было у него когда-нибудь такое утро? Может, было, но Кэйа годы назад запретил себе помыслы вернуть желанную близость. Они уже не дети, чтобы без неловкости закидывать во сне друг на друга ноги – но Кэйа все так же очень способен причинить Дилюку боль. Намеренно. У него еще есть такой шанс, и время для этого – самое что ни на есть удобное. Может такой расклад стать менее травмирующим для них обоих? Удивительно. Осознание, каким он стал эгоистом, если не похуистом, даже слабо не волновало. Просто потому, что рядом сладко сопел в подушку Дилюк, к которому хотелось льнуть, пока есть возможность. Крупица времени, зато какая! Кэйа понял, что последние дни урывками грабил эмоции будто в предчувствии, что очень скоро все плохо кончится – снова, и уже на долгие годы. Он хотел обжигающих ощущений, и не каких-нибудь, а вполне определенных. Болезненная эрекция, вспышки неловкой нежности, адреналиновый шок. Тех, что можно испытать, если склониться над теплым телом в простынях, отвести прядь волос с чужих губ и близко-близко шепнуть с большой любовью что-нибудь страшно подлое и тайное. Вроде того, что отец доходчиво втолковал Кэйе, за какие ниточки следует тянуть, когда появится необходимость натравить друг на друга конкретные политические партии, а то и целые государства. Вроде того, что в нем растили двустороннего агента, и карьера Кэйи в Ордо рассматривалась как хороший вариант для сбора многовесных архивов про Мондштадт, слабые и сильные точки в его правительстве. Вроде того, что всякий раз, когда Кэйю выпускали из дому на новом месте, он со средней школы несознательно старался вести себя и думать несколько иначе, чем за порогом отцовского дома. Кэйа действительно изо дня в день словно примерял чужой характер, стоило выйти на улицу. Только какой из них чужой – до сих пор мало ясно, ведь с обоими Кэйа спокойно свыкся и даже научился не путать роли, для удобства создав себе подручное средство: дома Кэйа писал левой рукой, за пределами его – правой, так было удобнее концентрироваться. А тогда и разницы не было – ни отец, ни Дилюк не узнают. Не приведи Архонт, они когда-нибудь встретятся... Дилюк, правда, отмечал постоянное легкое напряжение в его плечах, часто нервозно сжимаемые кулаки, но расспрашивать не думал, предпочитая не бередить кэйины личные границы. Как безрассудно... Они ведь так и не поговорили по-мужски с момента той ужасной ночи. Кэйа отчего-то хорошо знал, что самые грубые, неотесанные слова врезаются в память острее холодного оружия самой искусной выделки. И вот теперь, опершись руками по обе стороны от разметавшихся рыжих прядей, Кэйа с дрожью в легких склонился к теплым приоткрытым губам и невесомо коснулся своими, ощутив, как желудок сжался в спазме от острого запретного желания. Братец всегда из огня в полымя – ход его мыслей не предугадать, зато всегда есть удручающая возможность наткнуться на бешеный огонь правдивого слова, сказанного резко и лицом к лицу. Что, если бы Дилюк сейчас услышал какую-нибудь из всех этих грязных вещей и не стал бы холодно молчать, безмолвно припоминая обиду того злополучного апрельского дня? Что, если бы Дилюк в этот раз поддержал бы его тупорылое безрассудство? Это богохульство, и Кэйа, уличенный, ожидаемо рдеет до кончиков ушей и чуть ощутимо вздрагивает, когда чужие сухие руки оседают на его пояснице горячим кольцом, прижимая к затвердевшим мышцам торса. – Опять исподтишка творишь свои грязные дела? – льется в ухо хриплое со сна бормотание. Кэйа оказывается прижатым к телу снизу и может только потихоньку дышать в теплую чужую шею, через легкие избавляясь от передоза нежности, собственничества и стыдливого испуга. Он ведь в итоге ничего не сказал? И хорошо, если да, потому что он определенно счастлив уже от терпких сгустков любви, мешающих дышать. Нужно ли еще что-то? Кэйа досадливо хмурится, понимая, что испытывает муки самоуничижения от одной только легкомысленной попытки укрыть от Дилюка кое-что – на его взгляд – важное. Дилюк тает от ощущения тяжести тела сверху, хочет вжать Кэйю в себя – и у него получилось бы, не ощути кожа нахмуренных кэйиных бровей. Трудно перебороть себя. – Хочу поговорить, – неуверенно произносит Кэйа в ответ на молчаливый вопрос в огненных глазах. – Сейчас? – озадаченно вопрошает Дилюк, спросонья трогательно хмурясь и теряясь взглядом. У Кэйи отлегает с груди, потому что это не тот тяжелый боязливый взгляд, которого он ждал с отчаянием. Скорее, это взгляд плута, стратегии которого грозит разруха. Хмыкает, замирает от ощущения неожиданной легкости в груди. – Что ты задумал? – А какие у тебя планы на день? Ох, милый алкобарон-трудоголик за пару дней, похоже, успел размякнуть рядом с Кэйей. Это льстило, поэтому Кэйа дал себе обещание оставить так нужные тяжелые разговоры до следующего утра. А пока что можно было наслаждаться вместе дилюковой выпечкой, рассматривать мечтательно, как понемногу Дилюк эмоционально оживал, очевидно, чувствуя себя в безопасности рядом. Смазанные неопределенные жесты и сонные полуулыбки, новые промежуточные интонации в голосе. Когда Дилюк старательно избегал тяжелых тем в контексте рассказа о делах на винокурне, Кэйа не сдержал порыва поющего сердца, перегнулся через кухонную стойку, едва не снеся кружки кофе, и с напором поцеловал его, возмещая разом всю трехлетнюю боль от вида замкнутого на трауре брата. *** Дилюк заметил, что он еще до рассвета выглядел усталым, но Кэйа в ответ лишь отмахнулся, дразнясь, натянул пушистый капюшон до носа и открыл дверь на переднее сидение дилюковой шеврале. Было слегка морозно, но солнечно и очень хорошо от свежести зимнего воздуха. Ладно уж, думал Кэйа, если Дилюк таит от него сюрприз, то и ему можно. Только кэйин сюрприз приятным назвать язык бы не повернулся, поэтому при мысли отшутиться по спине снова пробежались искры боязни. До странности покорной боязни. Пока он не разбудил Дилюка, в предрассветное время – лучшее время для работы – Кэйа, скрепя сердце, решил покопаться в отцовском архиве и испытал донельзя гадливое ощущение, когда понял, что за первые 15 минут без труда наскриптил подходящие пароли для трех архивов. Черт бы побрал папашу – до сих пор Кэйа считал безобидными игрушками парочку программ, работе с которыми его учили с младшей школы. Складывалось ощущение, что ко всем этим горам информации для Кэйи изначально вытоптали дорожку... Не поздно было в сердцах избавиться от ноутбука через окно, но за стенкой так грустно сопело сладкое рыжее недоразумение, что пришлось продолжить начатое. В одной из папок было много записей про фатуйские шифры. Заказные листы с планами на обход защитных программ. На первый взгляд показалось, что отец через посредников облегчал работу мондштадтским таможенным хапыгам и греб фатуйское добро на радость семейному капиталу. Контакты мондштадтских и каэнриах'ских нотариусов с подозрительно подробными записями об их частной жизни. Здесь Кэйа озадаченно помычал, почесывая колючий подбородок, но проскроллив еще пару файлов в том же архиве, озаренно хмыкнул, расплываясь в одобрительной улыбке. Иногда, при всей красочности своей детской травмы, Кэйе хотелось перенять что-то у родного отца. Нотариусы ведь действительно, как психотерапевты, знают много, но врачебную тайну обязаны сохранять. Знают много. Дальше Кэйа пробегал глазами ссылки на устаревшие форумы дарквеба – часть из них еще функционировала и представляла собой посты авторства необремененных моралью служителей закона. Красочные материалы с мест преступлений, обсуждаемые в комментариях пользователями по всему Тейвату. В голове, все-таки, поутру все мешалось, и Кэйа пообещал себе позже проследить связи между объединенными отцом ссылками. Одно бросалось в глаза. На каждую кровавую картинку в файле прилагалась письменная характеристика – краткая – кто убил/кого убили. Убийц отец расписывал обстоятельнее, и только одной вещи Кэйа удивился, а после замер и нахмурился. Киллеры – ясно. Какой шишке в правительстве не приходилось страховаться? Другое. Служитель закона, советник министерства иностранных дел Монда – зачем отцу, помимо контактов и характеристик наемников, понадобилась информация о маньячеллах и психопатах, засаженных за решетку? Искусав губу до крови, Кэйа машинально почувствовал потребность натянуть наглазную повязку. Если бы рядом был Дилюк, Кэйа бы стопроцено воровато вздрогнул. Еще одна примечательная вещь, от которой сжался желудок – одна из ссылок вела на пост... с убийством Крепуса Рагнвиндра.