Глава 4. «Арсенал возможностей»
29 мая 2026 г., 00:22
Город, конечно, красив. Спору нет. Улочки, башенки, флажки на ветру — всё как на открытке. Но вот беда: пока я любовался видами, до меня вдруг дошло, что я ни слова не понимаю из того, что говорят пони. Совсем. Ни единого звука.
«Ну замечательно, — подумал я, потирая затылок. — Вот тебе и культурный обмен. Ты им улыбку, а они тебе — набор непонятных звуков. И кто тут дикарь после этого?»
Я огляделся: пони оживлённо переговаривались, кивали, жестикулировали — а я стоял посреди этой идиллии, как тот самый турист с картой, развёрнутой вверх ногами. В голове крутилось: «Ладно, без паники. Где-то же должен быть выход. Корабль рядом, а там — запас всякой полезной ерунды. Может, найдётся какой-нибудь переводчик?»
По дороге к кораблю я всё ещё прокручивал в голове обрывки фраз. Судя по всему, обычные бытовые разговоры. Но для меня это звучало как код, который нужно взломать.
«А может, дело не в языке? — мелькнула мысль. — Может, я просто устал? Или этот воздух тут какой-то особенный? Нет, ерунда. Ты же не в сказке, чтобы магия мешала понимать речь. Всё проще: ты просто не знаешь языка. И пора это исправлять».
Я взобрался по трапу и шагнул внутрь корабля. Дверь скрипнула — старый звук, родной, привычный. Сразу стало чуть легче. Складское отделение встретило меня знакомым бардаком — будто тут не хранилище, а поле боя после абордажа.
Коробки громоздились пирамидами, некоторые вскрыты, из них торчали провода, детали, непонятная электроника. Ящики с запчастями стояли кривыми рядами, половина опрокинута, содержимое рассыпано по полу. Узкие проходы между штабелями — как щели в лабиринте: протискивайся боком, не задень висящие на проводах инструменты или вот-вот рухнувшие контейнеры. Один такой, с маркировкой «Оптические модули — класс А», покачивался прямо надо мной, угрожающе скрипел. Я замер, задержал дыхание — обошлось.
Щёлкнул выключателем — лампы мигнули, загорелись тусклым, дрожащим светом. Одна так и осталась моргать, будто подмигивая: «Ну что, опять разгребать?»
— Ну и бардак, — пробормотал я, оглядывая это великолепие. — Как всегда, в самый неподходящий момент… И кто тут всё так устроил? Точно не я. Хотя… Может, и я. Память — штука хитрая.
Пошёл вдоль завалов, начал перебирать коробки. Первая — скафандровые перчатки, набор отвёрток. Вторая — пакеты с сублимированной пищей и пустые фляги.
— О! Так у меня ещё и еда нормальная была… — Я достал один пакет, покрутил в руках. Упаковка потрёпанная, надпись выцвела: «Рацион № 7. Базовый питательный состав». Ниже — мелкий шрифт с перечнем компонентов: белки растительного происхождения, синтетические аминокислоты, витаминно-минеральный комплекс, углеводы на основе модифицированного крахмала, микроэлементы (железо, цинк, магний), стабилизаторы и влагоудерживающие агенты.
— Да это ж военный рацион, — хмыкнул я. Армия никогда не заморачивалась с гастрономией. Главное — калории, а вкус — дело десятое.
Пластик чуть шуршал под пальцами, внутри перекатывался порошок — светло-серый, почти пепельный. Стандартная упаковка для дальних перелётов: лёгкая, компактная, долговечная. Инструкция на обороте лаконична: «Содержимое пакета развести на 300 мл воды, тщательно взболтать до однородной консистенции. Употребить сразу после приготовления».
— Безвкусная, пресная, серая жижа, — вздохнул я. — Зато одна порция — и дня на три можно забыть про голод. Вот уж воистину: выживание важнее гастрономических изысков. Да и кто я такой, чтобы жаловаться? Лет сто шестьдесят, когда у меня закончился нормальный сублимат, пришлось пять лет питаться только концентратом «Энергия-М» — вот где настоящий кошмар.
Сложил пакеты обратно в коробку, прихватил фляги, аккуратно обошёл опрокинутый ящик с запасными аккумуляторами — те зловеще мигали красными индикаторами, будто предупреждали: «Не трогай, а то взорвёмся» — и взялся за следующую кучу.
Отодвинуть контейнер с батареями оказалось непросто — застрял между двумя штабелями. С трудом высвободил его и обнаружил за ним старый кейс. Смахнул пыль, открыл защёлки, заглянул внутрь.
Достал пару устройств, повертел в руках под тусклым светом. Первое — компактный голографический проектор. Бесполезно: он для построения трёхмерных карт, а не для лингвистического анализа. Второе — браслет с сенсорным экраном, экспериментальный нейроинтерфейс для управления дронами. Тоже мимо. На экране браслета мелькнули какие‑то символы, потом он погас.
— И ты не помощник, — вздохнул я, кладя его обратно. — Сколько же здесь всего… И почти всё — хлам. Или не хлам? В космосе любая железка может пригодиться.
Перешёл к центральному проходу. На полу — ящики с надписью «Утилизация — категория C». Один открыт. Заглянул — и невольно присвистнул:
— Ого, вот это раритет…
Внутри: наручные часы с механическим заводом — видимо, начало XX века. Стекло треснуло, стрелки застыли на 10:10. Я поднял их, поднёс к уху — тишина. Но механизм, кажется, цел. Может, починить? Когда-нибудь. Если будет время. Рядом — транзисторный радиоприёмник 1970-х, весь в царапинах, с отломанной антенной. На корпусе выцветшая наклейка: «Sony». Интересно, он ещё ловит что‑нибудь? Или это просто музейный экспонат?
Ниже, в картонных коробках, — детали от роботов: массивные сервоприводы с маркировкой «Модель SR 2045», покрытые рыжей ржавчиной; пара оптических сенсоров в пластиковых корпусах — один треснул, второй потускнел, будто его долго держали на солнце; несколько манипуляторов с пальцами-захватами, у одного не хватает двух фаланг, провода торчат, как оборванные нервы; голографический дисплей 2100-х — экран разбит, но корпус ещё блестит хромированным покрытием.
Возле дальней стены — старый верстак, заваленный ещё более экзотическими штуками: микропроцессор 2080-х в защитном кожухе — на корпусе следы пайки, будто его чинили прямо на поле боя; оптический кабель с позолоченными коннекторами (редкость для XXI века) — часть изоляции содрана, обнажая тонкие волокна; датчик движения 2230-х с разбитым сенсором — на корпусе наклейка: «Система охраны периметра, блок 7».
Я задумчиво оглядел находки. Всё это, конечно, интересно — с исторической точки зрения. Но не приближает меня к решению задачи.
Окинул взглядом склад ещё раз — и вдруг заметил в дальнем углу что‑то необычное. Очертания крупного объекта, накрытого выцветшим брезентом. Стоял почти у стены, за штабелями коробок — с других точек его не разглядеть. Брезент был весь в пятнах, будто кто‑то пролил на него масло или охлаждающую жидкость.
Пробираться пришлось буквально ползком. Узкие проходы заставляли извиваться ужом, чтобы не задеть болтающиеся провода и неустойчиво стоящие ящики. По пути то и дело натыкался на рассыпанные детали — то сервопривод с рыжей ржавчиной, то треснувший оптический сенсор. Но я упорно продвигался вперёд, проклиная тот день, когда решил складировать всё подряд.
Наконец, добравшись до цели, ухватился за край брезента и сдёрнул его.
Передо мной предстал космический зонд — «Вояджер 2». Потрёпанный, покрытый следами микрометеоритных ударов и космической пыли, но всё ещё узнаваемый по характерной форме и табличке с эмблемой NASA. Антенна слегка покосилась, стрела с оборудованием демонтирована, аппаратура лежит в контейнерах рядом. РИТЭГ тоже снят — наверное, где‑то тут.
— А‑а, ну да, — вспомнил я. — Я же сам его сюда затащил.
Я провёл рукой по корпусу — металл был холодным, шершавым от микрометеоритных царапин и въевшейся космической пыли. На табличке с эмблемой NASA краска потрескалась, но буквы ещё читались.
В памяти всплыли обрывки того дня, когда я его нашёл. Облако Оорта — ледяная окраина системы. Тогда я шёл на малой тяге. И вдруг — сигнал. Слабый, прерывистый.
«Не может быть», — подумал я тогда, проверяя данные.
Зонд дрейфовал в пустоте, словно призрак прошлого. Я подвёл корабль ближе, зацепил манипулятором, втащил внутрь. Тогда это казалось невероятной удачей. «Антенна дальней связи, — размышлял я, разглядывая находки на палубе. — Система ориентации. Инфракрасный спектрометр. Телевизионная камера. Всё это может пригодиться».
— Ладно, старина, — пробормотал я. — У меня сейчас задача поважнее.
Мне нужно было найти устройство для лингвистического анализа. Без него переговоры с новыми видами — как стрельба вслепую: может, попадёшь, а может, получишь зарядом в лоб.
Снова пробираясь между штабелей, я мысленно перебирал места, где мог его оставить.
Металлический сейф в углу комнаты манил меня, словно последний осколок прошлого, сохранивший хоть какие‑то ответы. Я подошёл ближе, чувствуя, как под подошвами скрипят осколки стекла и обрывки бумаги — будто сама земля здесь сопротивлялась любым попыткам что‑то отыскать. Дверца была приоткрыта. Осторожно потянул дверцу на себя. Петли скрипнули.
Внутри царил хаос. Скомканные листы бумаги, обрывки схем с выцветшими линиями и пометками, чьи‑то торопливые записи, уже нечитаемые. И среди этого хлама — несколько устройств, выглядящих так, будто их выбросили за ненадобностью.
Первым в глаза бросился компактный голографический проектор. Корпус в царапинах, на линзе — пятно засохшей смазки, будто кто‑то пытался его починить в спешке. Я провёл пальцем по царапинам — они были глубокими, неровными, словно их нанесли в темноте, на ощупь.
Рядом лежал странный предмет, напоминающий гибрид фонарика и дозиметра: цилиндрический корпус с треснувшим дисплеем и торчащими проводами. На боку — выцветшая наклейка: «Сенсор радиационного фона, модель R‑12». Провода были аккуратно зачищены, но не подключены — будто владелец собирался починить его позже. Позже так и не наступило, да?
Экспериментальный нейроинтерфейс для управления дронами валялся чуть дальше — браслет с разбитым экраном и обрывками проводов. Я поднял его, повертел в руках. Пластик был тёплым на ощупь, будто ещё хранил остатки энергии.
Стопка гибких микросхем в прозрачных защитных футлярах — некоторые оплавлены, другие покрыты окислами, будто пережили короткое замыкание. Я осторожно открыл один футляр: микросхема внутри была деформирована, дорожки почернели. Пожар? Взрыв? Или просто время, медленно разъедающее всё, что когда‑то работало?
Небольшой куб с шестью вращающимися гранями и антеннами — при встряхивании он издавал глухой стук, словно внутри что‑то болталось.
Плоский диск с ребристой поверхностью и разъёмом, напоминающим старый USB, — контакты окислились, но под слоем пыли проступала надпись: «Аудиоархив: записи экспедиций 2047–2051 гг.». Я провёл пальцем по надписи, стирая пыль. Голоса тех, кто шёл раньше. Их смех, их страх, их последние слова… Всё здесь. Если только получится его запустить.
Я провёл рукой по поверхности, ощущая пыль и холод металла. Каждый предмет на этом складе имел свою историю — обрывки чьих‑то надежд, попыток выжить, понять, что произошло. Но что‑то ещё манило меня, что‑то лёгкое, почти невесомое, спрятанное под стопкой пожелтевших инструкций.
Осторожно, будто боясь спугнуть удачу, я вытащил предмет. Очки дополненной реальности. Лёгкие, с прозрачными линзами и тонкой оправой, усыпанной микросхемами. На корпусе чётко читалась надпись: «AR‑визор модели X‑7. Для навигации и технического анализа».
В отличие от остального хлама, они выглядели почти новыми — лишь пара мелких царапин на дужке. Линзы были целы, а сенсоры не имели видимых повреждений. Я повертел их в руках, ощущая прохладу пластика и металла. Не переводчики, конечно, но база подходящая. Линзы могли отображать информацию прямо в поле зрения, а встроенные сенсоры улавливали звуковые волны.
«Если установить на них программу перевода…» — мысль вспыхнула, как искра в темноте. Я почти услышал, как щёлкают шестерёнки в голове, выстраивая цепочку возможностей. — «Да, это может сработать. Должно сработать».
Не дожидаясь, пока сомнения возьмут верх, я тут же надел очки и инстинктивно коснулся сенсорной панели на дужке — попытался активировать устройство. Ничего. Ни свечения линз, ни привычного гула системы при запуске. Только тишина.
Я нахмурился, поправил дужку, снова нажал на панель — на этот раз сильнее. Снова ничего.
«Чёрт. Не может быть.»
Осмотрев очки внимательнее, я заметил едва заметную трещину у основания крепления аккумулятора. Аккуратно поддел крышку отсека — пластик хрустнул, поддаваясь. Батарея была на месте, но контакты окислились, покрылись зеленоватым налётом, а один из проводов был оборван у самого соединения. Понятно. Питание прервано. Кто‑то уже пытался это починить — следы пайки видны, но сделано наспех, неаккуратно.
«Сколько раз такое уже было? Находишь что‑то ценное, что может изменить всё, а оно ломается прямо в руках. Но нет. Не в этот раз.»
***
Коридоры корабля встретили меня привычным гулом систем и мягким светом аварийных ламп. Я шёл быстро, но осторожно — каждый шаг отдавался эхом в пустых отсеках. Протез слегка гудел на сгибе локтя — старый сустав требовал смазки. Ничего, потерпишь. Сейчас займёмся делом. Ремонтный отсек встретил меня запахом металла, озона и едва уловимой примесью флюса. Помещение оказалось куда просторнее, чем я помнил: высокие потолки, широкие проходы между станками. Вдоль стен выстроились массивные стеллажи с запасными частями — маркированные ящики с микросхемами, катушки с проводами разных калибров, контейнеры с крепежом. В центре отсека доминировал верстак — огромная столешница из композитного материала с магнитной подложкой и встроенной системой фиксации деталей. Над ним висели три регулируемых лампы с холодным спектром и голографический проектор для вывода схем и инструкций. На поверхности верстака расположился электронный микроскоп. Слева от верстака возвышался 3D‑принтер для печати металлом — внушительная конструкция с закрытой рабочей камерой и цифровым дисплеем, отображающим статус задания. Рядом с ним — универсальный ЧПУ‑станок с поворотным столом и набором сменных головок: фрезер, сверло, гравировальный модуль. На панели станка мигал индикатор готовности. Я включил верхний свет — лампы мигнули, разгоняя тени по углам. Положив очки на верстак и, поудобнее устроился в кресле я приступил к ремонту. Предплечье руки негромко зажужжала — блок из трёх цилиндров провернулся и остановился с нужным инструментом. Кисть руки сложилась и из запястья выдвинулся блок из трёх ЭСК-клешей. «Штука — огонь, честно говоря. Можно и как обычные манипуляторы юзать, можно — как сверхточные захваты для микрокомпонентов. Хочешь — контакты „позваниваешь“, хочешь — напряжение меряешь. Ещё и паяльник встроен. В общем, инструмент настолько незаменимый, что уже и не представляю, как раньше без него обходился — без этой малышки в нашей работе точно, как без рук!» Сложенные придатки вытянулись и изогнулись в разных направлениях. Аккуратно подцепили крышку корпуса. Пластик слегка потрещал, поддаваясь, и открылся доступ к внутренностям устройства. Один из зажимов переключился в режим тестера и подключился к контактам аккумулятора. Экран на запястье выдал: «Напряжение: 0 В. Обрыв цепи. Окисление контактов». Так я и думал. Я аккуратно зафиксировал очки на магнитной подложке и пододвинул микроскоп, по привычке проверил фокус. Линзы чуть дрогнули, поймав нужную чёткость — всё, как всегда, но каждый раз это ощущение будто заново: будто заглядываешь в другой мир, где всё состоит из крохотных деталей, каждая из которых решает судьбу целого механизма. Затем два придатка сложились, оставляя в работе лишь один. Третий придаток ожил: пальцы кисти вывернулись в обратную сторону — хруст суставов, лёгкий свист сервоприводов — и вот уже из отростка выезжает тонкое жало паяльника. Мгновение — и оно раскалилось до нужной температуры, едва заметно подрагивая от внутреннего напряжения. «Красота», — подумал я, наблюдая за ровным свечением металла. Жало паяльника коснулось окисленного контакта. Лёгкий дымок, характерный запах канифоли — и дело пошло. Кончик жала точно лёг на повреждённый участок — не слишком горячо, не слишком холодно, в самый раз. Я чуть замедлил дыхание, стараясь синхронизировать движения с внутренним ритмом: раз — лёгкий нажим, два — плавное смещение, три — короткий отрыв. Повторить. Окисление поддавалось неохотно: сначала лишь краешек контакта освободился от тёмного налёта, затем ещё кусочек… Пластик корпуса чуть подрагивал под пальцами — не от вибрации инструментов, а будто сам по себе, словно устройство ещё цеплялось за остатки жизни. Одна из клешней аккуратно подстраховал плату с обратной стороны, фиксируя её в нужном положении. Второй придаток подал крошечную каплю припоя. Металл растёкся по очищенной поверхности, образуя гладкую блестящую дорожку. Я на мгновение замер, разглядывая результат. Всё чётко: соединение ровное, без наплывов, переход плавный. Никаких микротрещин, никаких воздушных пузырей. Идеально. — Вот так, — выдохнул я с облегчением. — Теперь ты точно протянешь ещё пару циклов. Так. Теперь диагностика. Подключил тестовый модуль через интерфейс протеза. Один за другим на экране запястья загорались зелёные индикаторы: сенсор положения — ОК, аудиомодуль — ОК, дисплей — ОК. Работает. Почти. Я снова надел очки и коснулся сенсора. На мгновение — ничего. А почему? В груди зашевелилось знакомое чувство — смесь досады и азарта. Ну уж нет. Мы с тобой ещё повоюем. Снял очки, положил обратно на верстак. Взгляд скользнул по аккуратному шву пайки — идеально, никаких дефектов. Может, проблема глубже? В голове автоматически выстроилась цепочка возможных причин: сбой прошивки, повреждение шлейфа, неисправность проекционного модуля… — Ладно, — пробормотал я себе под нос. — Пойдём по порядку. Я наклонился, вглядываясь в плату. Линзы микроскопа дрогнули, фокусируясь. Вот она — едва заметная микротрещина у основания коннектора проектора. Крошечная, почти невидимая, но достаточно коварная, чтобы нарушить контакт. — Попалась, — усмехнулся я. — Думаешь, спрячешься от меня? Одна из клешней аккуратно зафиксировала плату, вторая подключилась к контактам. Экран на запястье мигнул: «Обрыв на линии». Так и есть — контакт то появляется, то пропадает. — Ну что ж, — я выдохнул, настраиваясь. — Разберёмся. Жало паяльника снова раскалилось, едва заметно подрагивая. На этот раз движения были ещё точнее — меньше размаха, больше концентрации. Раз — лёгкий нажим, два — плавное смещение, три — короткий отрыв. Металл растёкся по зачищенной поверхности, соединяя разорванные дорожки. Снова надел очки. Коснулся сенсора. И снова — тишина. Ни сетки интерфейса, ни даже короткого сигнала загрузки. — Да что ж такое?! — Я сжал кулак, сдерживая вспышку раздражения. — Ладно, спокойно. Ещё раз. Отключил очки, подключился напрямую к батарее. Экран запястья выдал: «Напряжение: 0,02 В. Критический износ». — Батарея… — выдохнул я. — Конечно. Как я сразу не проверил? Встал из-за верстака и направился к стеллажам. Взгляд скользил по маркированным ящикам: «Микросхемы», «Конденсаторы», «Стабилизаторы»… Вот они — источники питания. Руки быстро перебирали коробки: литий-полимерные, твердотельные, резервные… Ничего подходящего. — Так, так, так… Повернулся к третьему стеллажу у стены — тому самому, что стоял чуть криво, будто его недавно двигали. На верхней полке — ряд аккуратных коробок с жёлтыми метками «В». Но мне нужно было что-то другое. Опустился на колени, осматривая нижние секции. Здесь царил почти идеальный порядок — редкость для ремонтного отсека. Каждая ячейка подписана от руки, буквы слегка выцвели от времени. «Аккумуляторы общего назначения», «Резервные блоки», «Элементы питания малой ёмкости»… — Не то, не то, опять не то… — бормотал я, выдвигая ящики один за другим. В четвёртом ряду обнаружилась коробка с повреждённой этикеткой. Внутри — несколько старых батарей, покрытых тонким слоем защитной смазки. Я достал одну, покрутил в руке — нет, напряжение слишком высокое, да и габариты не те. Взгляд зацепился за небольшой контейнер — его прикрывала защитная сетка с кодовым замком. Я подошёл ближе, провёл пальцем по поверхности замка. Экран мигнул, высветив запрос: «Введите код доступа». — Ну конечно, — усмехнулся я. Обхватив замок правой рукой и надавив большим пальцем, проламываю механизм замка. Раздался короткий треск, замок искрил пару мгновений, а затем сетка с лёгким звоном отошла в сторону. За ней компактная ядерная батарейка. На крышке — гравировка: «Ресурс: 200 лет». Под ней — маленькая эмблема корпорации «Росатом» и серийный номер, выгравированный микрошрифтом. Аккуратно вскрыл упаковку. Батарейка оказалась миниатюрной — размером с монету, с гладкой свинцовой оболочкой и парой контактных площадок, покрытых защитным слоем оксида. Вернулся к верстаку, быстро демонтировал старую батарею. Новая батарейка встала на место идеально, контакты щёлкнули с тихим удовлетворённым звуком. Ещё один тест. Подключил тестер — «Напряжение: 5 В». Надел очки. Коснулся сенсора. Перед глазами мгновенно вспыхнула привычная сетка интерфейса. Система стартовала, выдав короткое сообщение: «Обнаружен неопознанный источник питания. Рекомендуется замена аккумулятора». Неважно. Сейчас главное — проверить основную функцию. — Есть! — я не смог сдержать улыбки. — Живы, родимые. Проверил ещё раз: проекция устойчивая, отклик мгновенный, никаких артефактов. Всё работает как надо. Откинулся на спинку кресла, позволяя себе пару секунд просто дышать. Руки чуть дрожали от напряжения, но в груди разливалась знакомая тёплая волна удовлетворения…
***
Рубка управления встретила меня привычным гулом систем и тусклым мерцанием индикаторов. Руки сами нашли гибкий кабель, пальцы, чуть подрагивая от нетерпения, вслепую нащупали разъём очков. В архивах отыскалась программа, способная анализировать незнакомые языки. Осталось только загрузить собранные данные о языке. — Бортовой компьютер, — произнёс я, — найди в архивах программу для анализа и перевода незнакомых языков. С генерацией субтитров в реальном времени. Голос ИИ откликнулся почти мгновенно — без паузы, без намёка на колебания: — Принято. Анализ доступных ресурсов… Программа обнаружена. Вероятность совместимости с вашим устройством — 98,7%. Начинаю оптимизацию для полной совместимости. Оценочное время завершения — 32 минуты 47 секунд. Желаешь получить промежуточные отчёты? — Нет, — я покачал головой, хотя знал, что ИИ этого не увидит. — Просто сообщи, когда закончишь. В архивах отыскалась программа — древняя, судя по метаданным (дата создания: 2147 год), но удивительно продуманная. Способна анализировать незнакомые языки, строить модели, генерировать субтитры в реальном времени. Переводить текст. Так что с чтением местной литературы проблем быть не должно. Пока система устанавливается, стоит изучить данные, которые компьютер собрал о мире. — Компьютер, покажи мне собранные данные об этой стране. Всё, что есть: география, политическая структура, культурные особенности, социальные нормы. Да-да, каждую мелочь, даже ту, что кажется незначительной. В таких делах мелочей не бывает. — Доступ к базе данных открыт, — отозвался компьютер, его голос прозвучал ровно, без единой эмоции — как всегда. Передо мной развернулась голограмма — трёхмерная карта города и прилегающих к нему территорий, а также путь, проделанный мной от северного полюса до города. «Негусто». Я шагнул ближе, почти вплотную, и осторожно провёл пальцами по проекционным линиям. Ощущение было странное — будто касаешься чего‑то реального, но в то же время совершенно иного. Холод не шёл ни в какое сравнение с теплом настоящей карты, но мозг уже начал привыкать к этой иллюзии. — Увеличь центральный регион, — приказал я. Карта послушно изменилась: город вспыхнул метками данных. Я находился в Кантерлоте — столице Эквестрии В стране доминирующим видом являлись пони ну или на их языке «Онони» — основная часть населения, разделённая на четыре подвида: земные пони, пегасы, единороги и Аликорны. Хотя не редко можно встретить представителей других рас. — А что с политической структурой? — В политическом устройстве Эквестрии функционирует Диархия, — сообщил компьютер. — Верховная власть принадлежит принцессам Селестии и Луне. Региональное управление делегировано местным советам. Я хмыкнул, невольно потирая переносицу: — Что ещё? Религия, традиции, социальный строй? — Религиозные верования носят пантеистический характер с акцентом на почитание небесных светил. Хотя религией это можно назвать с натяжкой, считай, что её нет. Социальная структура Эквестрии оказалась сложнее, чем можно было предположить по первым данным. Пони жили кланами и семьями, где возраст и опыт ценились превыше всего. У земных пони сильны традиции общинного труда. Пегасы контролировали погоду. Единороги же тяготели к «магии». — А что насчёт Аликорнов? — уточнил я, не отрывая взгляда от голограммы. — Какова их роль в обществе? — Аликорны — наиболее редкий подвид, сочетающий черты единорогов и пегасов, — отчеканил компьютер. — Фактически они занимают элитарное положение в социальной иерархии. Большинство Аликорнов занимают ключевые посты в управлении. Однако их малочисленность ограничивает прямое влияние на повседневную жизнь обычных пони. — И насколько их мало? — На данный момент зафиксировано только три особи. Все одно пола. — Я как же они размножаются? — В книгах зафиксировано лишь два случая появления аликорна за последние тысячелетия. Никто не знает, как и откуда они появились: ни одна из книг не даёт ответа на этот вопрос. Теории варьируются: от божественного вмешательства до мутационных всплесков так называемой «магической энергии». «Три особи… и все одного пола? Да как такое вообще возможно?» — Предполагаю, что это редкий вид с небольшим шансом рождения. Я замер, обдумывая услышанное. Магическая энергия… Звучит фантастически, но в этом мире «магия» явно была реальностью. Учитывая способности некоторых особей к телекинезу. — Хорошо, — сказал я. — Но раз уж мы говорим о «магии» … Расскажи подробнее о том, как она влияет на общественную жизнь Эквестрии. В частности — на военную сферу. Есть ли у Эквестрии армия? Как она организована? Пауза длилась чуть дольше обычного — видимо, компьютер собирал разрозненные данные в единую картину. — Согласно собранным сведениям: Армия как таковая в привычном понимании почти отсутствовала. Вместо постоянной профессиональной армии Эквестрия опиралась на несколько уровней защиты: Королевская гвардия — элитные отряды, охранявшие первые лица государства, а также ключевые объекты в Кантерлоте. В основном состояла из единорогов и пегасов: единороги использовали боевые заклинания — защитные барьеры, световые вспышки, оглушающие импульсы; пегасы обеспечивали воздушную поддержку и мобильность, патрулировали небо над столицей. Местные стражи — смешанные отряды в каждом городе и деревне. Комплектовались из добровольцев всех видов: земные пони — отвечали за наземное патрулирование, охрану границ поселений; пегасы — контролировали воздушное пространство, доставляли срочные сообщения. Отмечу ещё одну важную деталь: концепция войны в Эквестрии была глубоко связана с её культурой. Здесь не стремились к завоеваниям — защита понималась как сохранение гармонии. Даже в учениях акцент делался не на атаке, а на защите мирных жителей и инфраструктуры. Полчаса показались вечностью. Но вот индикатор загрузки заполнился до конца, моргнул зелёным — готово. — Оптимизация завершена. Совместимость – 100%. — объявил Искин. Я надел очки, пальцы на мгновение замерли над панелью активации. — Работает, — выдохнул я, чувствуя, как внутри что‑то сжимается от восторга почти до боли. Ладони слегка вспотели, но я не обратил на это внимания. Всё внимание — только на устройство. — Я внесла несколько изменений в систему: теперь устройство способно переводить твою речь на эквестрийский и озвучивать её. — добавил Искин, и в её тоне мне почудилась едва заметная нотка гордости. — Серьёзно?! — я даже не попытался скрыть восторг. — Круто! — и, не дожидаясь ответа, активировал режим перевода. Глубоко вдохнул и произнёс первое тестовое предложение: — Привет, как дела? Из динамиков донёсся голос, плавно перетекающий из моего тембра в непривычные, но гармоничные интонации эквестрийского языка: — И‑го, нкла́а? — Невероятно… — прошептал я, с восторгом разглядывая мерцающие голографические индикаторы на очках. Сделал глубокий вдох, пытаясь унять волнение, колотившееся, где‑то под рёбрами. Воздух пах пластиком панелей и едва уловимой пылью — привычными запахами корабля. Но сейчас всё это отступило на задний план. Теперь я смогу понять их. Услышать то, что они говорят, без барьеров, без догадок. Мир вокруг будто стал чётче, резче, будто готов был раскрыть свои тайны — если я буду достаточно внимателен, чтобы их услышать. «Завтра снова идём на прогулку, заодно и денег заработаю».
