Что такое любовь?

Я не собираюсь уступать даже своим мыслям. Мне нужно продолжить жить, как я жил. Не дать и шанса этому бремени утащить меня обратно в омут.       — Ромыч, ты где там-на?       Издали слышно блеяние овцы. Бяша. Снова подгоняет. Будто нам есть куда спешить. Он даже и наполовину не понимает, насколько нужно делать всё тонко. Ему хочется всего и побыстрее. Жизни он ещё не знает. В криминале нельзя спешить до тех пор, пока менты не выехали. Тогда уж и радиоактивную тягу включать можно. А до того момента — аккуратно. Чтоб не оставить улик.       — Не подгоняй меня, — я стараюсь выглядеть уверенно. Никто ведь не видит, что на деле у меня трясутся руки. Это останется секретом между мной и моей головой. Как и добрая сотня других моих тайн.      

На дворе глухая ночь, я из дома едва вылез. С батиным-то чутким сном… Фонарей почти нет, поэтому источником света служит лишь снег, да полуголый месяц. Идём тихо, да и снежные дюны глушат звуки нашего маленького ночного рейда. Всё должно получиться. Я ведь всё продумал.       Мы идём к гаражам. Присутствия чёрного гаража не предвидится. Он бы тут просто не втиснулся. В этом гаражном кооперативе хранили свое добро только те, чьи пожитки стояли чуть больше, чем пожитки обычного советского гражданина. Не намного более ценные, но продавать их было проще. Поэтому я решил, что лучший способ навариться на краже — именно тут. К тому же, у меня в свободном пользовании появилась отличная отмычка для навесных замков… Грех ее не испробовать.       Действуем как обычно, по строго налаженному мною плану: Бяша на шухере, проверяет, нет ли полуночных гостей, а я маюсь с замком и роюсь внутри. На самом деле, я без проблем мог бы ему дать сложную работу, но решил не рисковать. Ему спалиться проще, а себе я доверяю больше. Лучше уж мы сделаем всё чётко и будем крепко спать ночами. Да и Бяша сам гаражей сторонится… пусть и знает, что они совершенно обычные, а внутри нас ждут деньги. Я вижу, как у него дёргается глаз и меняется голос, стоит нам только оказаться среди гаражей. Ему стоит побороть свой страх, но мне не хотелось бы, чтобы он в очередной раз переживал тот шок, что и при встрече с черным гаражом. Такого и врагу не пожелаешь.       — Стой тут и осматривайся. Если что — ты знаешь, что делать, — я уже открывал замок. Без этой волшебной отмычки мне приходилось тратить драгоценные минуты на отпирание. А с ней получилось даже быстрее, чем я думал. Услышав характерный щелчок, я тут же протиснулся между створок дверей гаража, чтоб не тревожить снежный покров. Чёртов снег — на нём отлично видно все следы. Надежда осталась только на поднимающуюся метель. Вот бы за ночь она всё скрыла. Такую же метель хотелось иметь и внутри головы.       Внутри темно, но в руках фонарик. Я и не надеялся что нам повезет с первого гаража. Думал, придется отпирать и остальные, но в первом оказалось достаточно добра. Я нащупал рукой выключатель сверху от двери. Решил не нажимать. Не рушить тихую темень. Пусть это был лишь самообман, в темноте, казалось, всё можно простить. Я нашёл несколько вещичек, которые можно было легко продать через барыгу. Кое-что — на радиорынке, кое-что — из рук в руки. За такое золото можно было бы получить прилично деньжат. Запихнул аккуратно в льняной мешок, который достал из кармана куртки. Старался вести себя тихо и иногда поглядывать на щель дверей гаража: проверять Бяшу. А то мало ли.       Сердце стучало громче обычного. Я, наверное, должен был к такому привыкнуть. Но из раза в раз адреналин подскакивал всё выше. Я вспоминал, как было в участке. Под презрительные взгляды милиционеров. Это ощущение, что я не могу контролировать ситуацию сводило меня с ума. От мысли, что стоит мне только вернуться домой — на моей коже тут же оставят миллион следов от ремня, меня бросало в панику. Ремень хороший был, кожаный. И бляшка была массивная, ребристая. Главное, чтобы ею не били. Так гляди, и кости переломают. Больно будет. Даже если меня устраивает эта боль. Дело было закончено. Я сложил всё, что только можно и нельзя, в мешок. Он весомо потяжелел. Нести его будет сложно, но оно того стоит. Спрячу потом в сарае, как делал каждый раз до этого. Главное, чтобы батя не заметил.       Уж было хотел выходить наружу, как внутрь заскочил трясущийся Бяша. Он не мог сказать ничего вразумительного, только «акал» да «мекал». Ворота он захлопнул за собой, поэтому мне пришлось их слегка приотворить, чтобы понять его странное поведение. За 20 метров от гаража в сторону леса по снегу плыл мужской силуэт. — Това-арищ Сини-и-цын… — заикаясь, проскулил мой сообщник. Товарищ Синицын. Все его знают, как человека сидевшего. Мужик суровый. И вряд-ли он тут ошивается ради обычной ночной прогулки. Готов поспорить, что его цель мало отличается от нашей. Пусть он и был несколько лет примерным гражданином, это же не значит, что не продолжал свои темные дела? Он мог просто делать всё очень тихо.       Синицын шёл, периодически осматриваясь. Я делал щель между створками ещё меньше, чтобы он ненароком нас не заметил. Но затем, через секунду, его звериный взгляд упёрся прямо в меня. От испуга я плотно закрыл ворота, затаив дыхание.       Второй проблемой был шум, исходивший от Бяши. Он панически дрожал, издавая нечленораздельные звуки. Если нам повезло и ночной путник нас еще не заметил, то странный шум из гаража точно привлечёт его внимание. А что он может с нами сделать, это история отдельная. Нужно срочно как-то заткнуть источник шума и не дать ему впасть в истерику.       Я не придумал ничего лучше, чем прижать его к стене над выключателем и зажать ему рот рукой. Он тут же меня обслюнявил, но ладонь я не убирал.       — Дыши, Бяш, — старался говорить очень тихо и спокойно, чтобы привести его в чувства, — давай со мной. Через нос. Вдох и выдох. Вдох. Выдох. Всё хорошо, нас никто не заметит.       Он начал постепенно успокаиваться. Вся моя ладонь была мокрой, но мне не было противно. И я знал почему. На секунду мое сознание покосилось, заставив реальность измениться. Перепуганное лицо Бяши вдруг превратилось в чужое. Его чёрные глаза стали светло-серыми, ресницы побелели. Из-под шапки выбивалась уже не темная чёлка, а светлые пряди. Лицо вытянулось, стало… красивым. Глаза стали больше и нос ровнее. Я прижимал его к стене и чувствовал его мокрые губы на коже. Дыхание мое зашлось вальсом, а сердце неумолимо куда-то спешило, даже кровь стала циркулировать как-то не так. И глаза его светлые — такие красивые, словно сон. Как бы я хотел сейчас видеть именно это лицо… но видение почти сразу рассеялось. Бяша снова стал Бяшей. И полностью успокоился. Поэтому то, что я уже добрых две минуты закрывал ему рот рукой выглядело как минимум странно.       — Фу бля, — пшикнул он, оттолкнув от себя. Опять проявляются эти мои замашки. Чёртов Антон Петров. Это всё из-за этого мелкого очкарика. Я уж было избавился от этих ненормальных мыслей, как в моей жизни появился этот вечно краснеющий идиот. Я снова скатываюсь в бездну, и в этом виноват только он. Стоит только вспомнить, сразу теряюсь. Я снова немного приотворил ворота, чтоб не зацикливать внимание на том, что произошло только что. Снаружи уже никого не было. Слышно только гулкий ветер и гуляющие снежинки, словно песок в пустынных барханах. Но стоит пару минут ещё отсидеться, чтобы перестраховаться.       — Прикол не понял-на, — я только обратил внимание на Бяшу. Он, нахмурив брови, смотрел вниз на мои штаны. А я так надеялся, что он не заметит.       — Чё пялишь? Это нормальная реакция на адреналин, — я придумал самое реалистичное оправдание, которое только можно было представить. Бяша глупый, он во лжи не уличит. Не догадается. Да я и сам толком не понимаю, — тело пытается справиться с новыми эмоциями. Ничего странного.       Я опустил крутку пониже, но она все равно была слишком короткой. Мои уши горели, я физически чувствовал, насколько сильно они пылают. Потерять лицо перед другом? Нет уж, извольте. Пусть и дальше ничего не знает об укладе в моей голове. Он все равно ничего не поймёт.       Мне осточертело просто позорно стоять в этом чертовом гараже. Я схватил мешок с «позаимствованными» вещами и смело вышел наружу. Мне было немного больно, но я старался это игнорировать.       То, что творилось внутри моей головы желательно отложить до лучших времён, но мысли контролировать я не мог. Меня сейчас куда сильнее беспокоил факт моей ненормальности, нежели то, что было в мешке — а это большая проблема. Мне нужно держать всё в узде и не отвлекаться на всякий бред. Но мои мысли жили будто бы отдельно от меня. Как же всё это задрало.       Снаружи никого не было. Ветер обдувал лицо, а снежинки больно щипали щеки. Мне срочно хотелось в тепло. Но мешкать было нельзя, ибо я заметил, что замок упал на снег, а не остался висеть на створках. Значит, если товарищ Синицын видел эти ворота, то видел и то, что кто-то находится внутри. Какая же идиотская ошибка. Всё из-за Бяши и его истерики.       А вот на что способен Синицын — это вопрос. Я даже не знаю, что бы он сделал, если бы нас заметил. Может, он уже побежал в милицию. А может, он знал хозяина гаража и уже нажаловался ему. Или самое страшное — пошел за арматурой, чтобы справиться с малолетними нарушителями. Решил линчевать нас без разбора и следствия. Он даже мог спрятаться в соседнем гараже, чтобы сейчас нас быстренько прихлопнуть. Ещё и вещички забрать. Мне лично не нравится ни один из вариантов. Новая административка мне не нужна, все конечности я хочу оставить при себе и жить ещё пока хочу.       Я понял, что мы конкретно облажались, когда из темноты соседнего гаража на нас вышел грозный зэк. Он — с топором в руке, безумным взглядом оглядел сначала меня, затем Бяшу, который только вылез из гаража вслед за мной. И тогда я осознал. Это был гараж Синицына.       Мозг работал молниеносно. Бросить вещи и бежать — первая мысль. Крикнуть Бяше «Беги!» — вторая. А вот куда бежать — ещё не придумал. Домой нельзя — слишком далеко. А заныкаться где-то надо. В голову пришло бежать в лес. А в лесу и дом очкарика недалеко. Там можно и перекантоваться, он пустит. Куда денется.       — К очконавту домой! — крикнул я. И мы сорвались на бег. По снегу, который казался зыбучими песками. Но мне было легко. Я знал, что где-то сзади бежит Бяша. Ещё позади за нами мчался товарищ Синицын. Или не мчался. Назад я так и не посмотрел. Лёгким не хватало воздуха. Эх, зря я курил.       Если по началу было легко, и я бежал, словно летел, то сейчас стало очень тяжело. Моя скорость уменьшилась и в груди болело. Так и знал, что сигареты до добра не доведут. Но нет же, нужно мне было к ним пристраститься. Какой же я идиот.       Впервые обернулся назад. Буквально на секунду. Позади меня и правда был Бяша. За ним и правда стремительно нёсся сиделец. Адреналин снова пронзил тело. Я снова ускорился.       — Быстрее! — выкрикнул я назад, но не факт, что меня услышали. Продолжил переставлять ногами по снегу настолько быстро, насколько мог. Мимо меня пролетали деревья и проносились ветки. Пару раз я даже чуть не споткнулся, но каждый раз удерживал равновесие, координируя движения. Дорога была неблизкая, но всё равно ближе, чем ещё чей-то дом.       Я пробежал ещё несколько метров и только заметил, что у меня начала болеть нога. Что-то в ней начало колоть. Сначала меня это чувство мало беспокоило, но с каждым метром оно становилось явнее и явнее. Пока я отчётливо не ощутил, что что-то вонзилось мне в ступню. Бег был невозможен. Каждое движение доставляло режущую боль.       — Чё там? — кричал мне Бяша, наконец со мной поравнявшись. От быстроты всего происходящего я и не заметил, как вцепился ему в плечо.       — Мне прут какой-то в ботинок попал! — говорил я ему, пока, хромая, продолжал бег. С Бяшей под рукой было проще, но всё равно тяжеловато. До дома Антона осталось не так много. Да и Синицын, кажется, отстал. Главное сейчас спокойно добраться и не попасться под топор. Ну, и убедить Тоху пустить нас. Но я включу свое великое обаяние и проблем с этим быть не должно.       Сердце колотилось, как сумасшедшее.       К дому подобрались. Бяша позаглядывал в окна и нашёл нужное, пока я силился не упасть. Впился мертвой хваткой в обивку дома и крепко зажмурился, борясь с колющим ощущением.       Антон открыл окно не сразу. Долго копошился, долго думал, открывать ли. Сто лет не мог решиться, пока я не прикрикнул. Он выглянул наружу и поймал мой взгляд, потёр глаза, как заспанный котёнок. Такой лохматый и взъерошенный после сна. «Милый» — подумал я, но тут же утопил эту мысль. Негоже сейчас дурью маяться.       — Тоха, будь другом, пусти, а? Я себе ногу проткнул. Пиздецки больно. И за нами тут один хмырь летит. Как товарища тебя прошу. Внутри всё объясню.       Противиться он не стал. Почесал белую макушку и таки пустил. А я ж говорил: куда он денется!       Мы заползли через окно, как старые домушники на пенсии. Кряхтя и спотыкаясь. Я даже зацепился за окно разок, но внутрь таки залез. Меня поймали у самого пола и уложили на ковер.       — Так что случилось? — Тоша стоял рядом и смотрел на меня сверху вниз. Вопрос его я проигнорировал. Сначала бы с болью моей справиться, а потом уже объясняться. Я снял ботинок, чертыхаясь. Натрусил снег на ковер, но не страшно. Высохнет. Бяша стоял рядом, упираясь ладонями в колени и пытался отдышаться. Всё-таки настолько интенсивным спортом мы давно не занимались. Да и я всё ещё не пришел в себя. Перевернул обувь. Оказалось, гвоздь. И вошёл он не так глубоко, как казалось. Но рана всё равно сочилась кровью. Пропитала носок. Я тихо выдохнул, снимая его.       — Тоха, есть у тебя перекись какая? Не дай Бог столбняк подхвачу, — я осматривал рану, водя пальцами вокруг.       — Да, сейчас! — мальчик всполошился и помчался из комнаты, тихо прикрывая двери. Видимо, за аптечкой. Знал бы я, что он так будет за меня переживать, получал бы травмы чаще. Приходил бы к нему после каждой царапины.       Бяша присел на кровать за мной и под ним заскрипели пружины. Я снял свою верхнюю одежду и откинул куда-то в сторону. Теперь думал, стоит ли придумать для Тошика менее криминальную историю. Решил, что лучше рубить правду-матку. Бяша все равно не догадается меня поддержать.       — А у тебя… — вдруг начал мой соучастник, перейдя на шёпот, — адреналин не подскочил?       — У тебя все дома?! — спросил я раздражённо. Какие глупости он иногда говорит.       — Вроде да-на, никто на ночь не уходил.       Я не стал ничего отвечать и просто закатил глаза.       Тем временем мальчик-зайчик уже прискакал, и стоял всполошенный напротив нас с аптечкой в руках. Поставил ее передо мной и деловито упёр руки в бока.       — А теперь р-рассказывай, — дрожь в голосе сбила весь эффект от его нарочито уверенной позы. Мне уж было захотелось ещё чуть-чуть подразнить его, но я заметил эмоции, которые теплились в его взгляде. Слабая, но стойкость. И страх. Теперь важно узнать: он боялся ЗА НАС или НАС? Я и не думал, что опосля того, как мы начали приятельствовать он станет нас опасаться. Пусть мы и третировали того мальчика в коридоре, пусть мы и с позором выгнали из нашей четы Семёна. Посмертно (не с нашей инициативы, конечно). Всё равно. Неужели Антон ещё не понял, что мы его не обидим? Как минимум потому, что он — часть нашей команды «Вольтрона». У нас есть общие секреты. У нас есть общая цель. Я хотел бы, чтобы он нам доверился. Не только потому, что он ценный кадр в нашем отряде. Но другие причины, пока ещё, засели в «тихом омуте».       Я решил больше не мучать его и сделал краткий пересказ наших ночных похождений. Естественно, упустив деталь о том, что он привиделся мне в Бяше немного… нестандартным образом. За время рассказа успел поверхностно обработать рану, намазать йодом и перебинтовать. Хотел ради прикола попросить помощи у Антона, но так и не решился. Этот чертов очкарик забирает мою смелость.       — Ясно, — только и сказал он, присаживаясь напротив меня.       Я осмотрел комнату, пока выдалась возможность. Полки, заполненные книгами, большой платяной шкаф. Постеры каких-то мультфильмов и фильмов украшали стены, а над столом висело несколько рисунков. А Тоха и правда хороший художник. Было бы неплохо, если бы он однажды нарисовал и меня… Я бы этот рисунок хранил бережнее, чем вкладыш Turbo с Маздой Carol. А он мне был действительно дорог.       На одной из полок я заметил недавно отжатый позаимствованный Polaroid, который я в итоге проиграл Антону. Решил зацепиться именно за него.       — Тоха, а ты уже фоток много наделал? Покажи, а?       — Реально, Тох. Покажи, а? — вторил за мной Бяша.       Антон нехотя поплелся к ящику и выудил из него горстку фотографий. Передал мне. Через плечо заглядывал Бяша, тоже осматривая снимки. Их было всего несколько, но все они были сделаны очень хорошо. Я и не думал, что на обычный Полароид можно так красиво фотографировать. Сразу видно — сделаны человеком искусства.       Первая в стопке была фотография маленькой сестры Антона. Она сидела в какой-то другой комнате, похожей на эту. Девочка была снята в профиль, неотрывно смотрела в телевизор. И правда: они с Тохой очень похожи. Такие же светлые волосы и ресницы. Большие пытливые глаза. Только сестричка отличалась надеждой, которая все ещё не исчезла из взгляда. Детской непосредственностью, читающуюся в такой искренней девчачьей улыбке.       Вторая фотография была с изображённой на ней красивой и высокой женщиной, с хмурым лицом стоящей у плиты. Наверное, мама Антона. Глаза у нее были утомлённые и печальные, будто из нее всю жизнь высосали.       — Чё, Тох, твоя мама? Познакомишь? — я не смог себя остановить от колкого комментария.       — Ты ей не понравишься, — вдруг ответил Антон. Я не хотел уступать.       — А что я, свататься к ней собираюсь?       Вместо ответа он только нахмурился. Не понял мою шутку.       Я перелистнул на следующую фотографию. Это было просто изображение заснеженного леса. Ничего необычного, помимо звериных следов на снегу. Заячьи. Я сразу их узнал.       — О, Тох, твои? — спросил, хихикнув, Бяша.       — М-мои, — Антон выпустил скромный смешок, пока я с улыбкой перелистывал на последнюю фотографию. Довольная ухмылка тут же пропала с моего лица, как только я заметил знакомые очертания.       Но прежде чем я успел вглядеться, Тоха уже выдернул ее из моих рук. Я сразу понял почему. Там была Полина. Разгоряченная и раскрасневшаяся. На фоне был школьный коридор. Антон фотографировал Полину в школе. Мой живот тут же скрутился в спираль. Это было последнее, что я мечтал увидеть. Мне тут же захотелось выбить этот кадр из рук Антона, кинуть на пол, растоптать, порвать в клочья. А затем сломать этот чертов фотоаппарат, чтобы он больше НИКОГДА не снимал Полину. Внутренности сжимались в конвульсиях, будто меня прошибло током. Ревность ударила с новой силой. Ещё когда я в школе видел переглядки Антона с первой скрипкой школы, меня уже тогда не покидало чувство, будто мое сердце постирали. А сейчас оно усилилось трёхкратно.       Для меня все эти чувства были непривычны. Я и не думал, что могу что-то толком ощущать, помимо ярости. Как оказалось, ещё как могу. И это меня пугает. Мне стоит отключить всё это, пока не стало поздно.       Хотел сказать, что он очень хорошо фотографирует. И что я только рад, что фотик в итоге оказался у него. Даже несмотря на то, что им он запечатлел Полину. Но вышло не совсем то, что планировалось:       — Дурацкие фотки, — насмешливо сказал я.       — А как по мне, так хорошие, — отрезал Антон, смотря прямо мне в глаза.       — Дурацкие-дурацкие, — приказал Бяша. Мне хотелось на него гаркнуть. «Ничего они не дурацкие! Только я могу так говорить!». Но я стиснул зубы и снова перевел взгляд на Антона.       — А вы тут… надолго? — он нахмурил светлые брови и поправил очки за дужки.       — Мы… — начал Бяша, но я тут же его перебил. Я знаю, что он хотел сказать. И я совершенно не хотел, чтобы он это говорил.       — До утра, если ты не против. Уйдем на заре, нас и не заметят. Я просто боюсь, что Синицын нас в лесу поджидает. А я с такой ногой мало что смогу… — пошел по пути меньшего сопротивления, надавив Антону на совесть. Мог бы пригрозить, но решил в лишний раз не подрывать его доверие к нам. Он не должен отказать, когда его по-хорошему просят.       — Хорошо, оставайтесь… раз такое дело, — Тоха потупил взгляд в пол, затем добавил, — я тогда… за чаем. Тихонько.       Он вышел за дверь. Мы с Бяшей сняли ботинки и поставили их под батареей. Всё-таки, и без того бедлам натворили. Куртки кинули куда-то в угол.       — Тебе же домой надо-на. Твой батя…       — Не смей! Не смей говорить о бате при Антоне. Это только мои проблемы.       И правда. Мой батя не оставит просто так тот факт, что я не вернулся к раннему утру. Его снотворное работает обычно только до половины ночи. А затем он просыпается и всем становится плохо. Я обычно возвращаюсь домой задолго до того, как он проснётся. А сейчас… уже поздно. И мне точно будет не слишком весело, когда я вернусь домой. Но остаться дома у Антона — отличный шанс стать ему другом. И возможно, у меня больше не будет такого мощного предлога для ночёвки. А с отцом я что-нибудь потом придумаю.       — И Сии-нии-цын за нами уже не бежал.       — Бяш, ну мало ли он где-то притаился. Лучше перестраховаться.       Он пожал плечами.       — Жалко, товар проебали. Столько денег можно было бы наварить.       — Жалко-жалко.       Разговор сходил на нет. Мы всегда с ним находили, о чем перетереть. А сейчас что-то будто было не так. Даже недоходчивый Бяша заметил эту перемену. А я и подавно. Только вот понять не мог: где случился этот разлом? Во мне? В дружбе? Или в мире? Кто-то постучал в дверь. Я дёрнулся. Первой мыслью было: мама Тохи. Пришла проверить откуда шум в его комнате так поздно ночью. Но прежде чем начать искать место, где спрятаться, мы услышали голос Антона. Только потом до меня дошло, что он просто банально не мог открыть дверь с тремя чашками в руках.       — Надо было не закрывать ее, — сказал я, впуская хозяина комнаты внутрь.       Мы втроём сидели на ковре и обсуждали постеры в комнате Антона. На них оказалось много персонажей, которых мы все любим. Разговор получился живым и интересным. Признаться, меня даже удивило, сколько информации вмещается у Тохи в голове. Я и не сомневался, что он так много знает.       — Кстати, — вдруг перешёл на шёпот Бяша, — я недавно такие интересные кассеты у дяди нашёл…       Я уже заранее знал, о чём он скажет. Про эти «интересные кассеты» я слышал уже много раз. От ребят из старших классов, от мужиков в магазине. Многие о них говорят, но всегда шёпотом. Раз даже видел. На перезаписанной кассете с каким-то посредственным фильмом, которая всегда лежит в глубине ящика или прячется под полкой. Не у себя дома, конечно. Такой похабщины у нас сроду не было. Отец такое презирал.       — И там прямо… груди! И всё такое. И ничего никто не прикрывает! — он восхищенно шептал. Глаза горели.       — Да я такое уже сто раз видел, — я уверенно и лукаво выдал ложь, чтоб не отставать от Бяши, — даже вживую. С одной симпатичной старшеклассницей.       Я смело улыбался, отвечая на расспросы Бяши. Пусть такого в моей жизни взаправду и не было, перевести на себя внимание всё равно хотелось. Выдумать детали не составило труда.       А потом я посмотрел на Антона. И в тот момент, пожалуй, умер. Сердце застучало быстрее. Я физически чувствовал, как сильно оно хотело выбраться из груди. Дышал ртом, потому что воздуха стало сильно не хватать. Изнутри к груди поднялась тёплая волна. Она циркулировала по всему телу, пока я не мог отвести от Тохи взгляд. Лицо его раскраснелось, даже нос был красным. И он такой весь алый, с приоткрытым ртом. Тяжело дышит и внимает каждому Бяшиному слову. А я слушать уже перестал. Ибо слышно было только свое сердце. И почему это чувство называют плохим? Оно же так приятно. Я ни разу не чувствовал такого чуда. Так сильно — никогда.       — Ромыч, слышишь? Там прямо видно всё! Я только одним глазком смотрел, но всё равно видел! — Бяша блеял где-то фоном. Я все ещё не мог отвести от лица Антона глаз.       — А? — спросил я отстранённо. Тогда кто-то коснулся моего плеча. Я перевел взгляд на Бяшу. Он смотрел так осознанно. Я никогда не видел у него такого взгляда. Меня это даже удивило. Он мог понять? Парень прищурился ещё сильнее и напряг брови. Я не выдержал. Резко поднялся с пола, перевел вес на целую ногу. Рана уже почти меня не беспокоила.       — Так, ну, уже очень поздно. Давайте поспим хоть чуть-чуть.       Никто спорить не стал. Антон нашел для нас два стареньких одеяла. Мы с Бяшей решили не стеснять хозяина комнаты и лечь рядом с кроватью на ковёр. Я умостился чуть ближе к Тохе, подложил под голову свою мокрую от снега куртку. А что мне? Мне не впервой. И закрыл глаза. Но так и не смог уснуть.       Я снова думал. Обо всём, что только заползало в голову. Мысли–черви, прогрызли мне мозг и роились там, как в сыром чернозёме. Их было так много, что почвы уже не оставалось. Переплетаясь друг с другом, мысли освоили всё пространство моей черепной коробки.       Страх. Отца, себя, будущего. Что будет дальше, когда всё, что я могу — вести себя так, будто всё умею и знаю? Что дальше, если я — преступник? Не только из-за уклада жизни. Но и из-за уклада в голове. «Педерастия» — прошептал я почти беззвучно. И вот он, Я. Весь неправильный. Сам не верю в свою нормальность. Стараюсь игнорировать и избегать. Но оно всегда ко мне возвращается. И я знаю, что такое нужно лечить. Но может есть у меня ещё шанс? Может, переболит? Забуду, отпущу, оставлю в прошлом и всё это пройдет. Начну кого-то бить и оно сразу отойдет на второй план. Или когда сам боль чувствую — оно тоже забывается.       Но всякий раз, как смотрю на Антона, мысль о том, что это неправильно и ошибочно тут же маскируется. Прячется за чувство более сильное. Непонятное — да. Но такое большое и светлое, что заполняет всё тело до краёв. И вот, оно снова во мне проснулось. И понять бы его побыстрее. А потом и побороть можно будет.       — Антош… — хотел сказать «Тоха», но вышло что-то другое, — спишь?       Где-то сзади сопел Бяша, почти переходя на храп. Я поднялся на ладони, чтобы увидеть Антона. Надеялся, что спит, но глаза у него были открыты. Лежал на боку лицом ко мне, и выглядел совсем как спящая красавица. Широкие светлые глаза, ровный бледный нос. Уже не краснеет, но и без того очень милый. Спасибо луне, что так ярко светит в окно. Я могу увидеть его лицо так чётко, что мне становится не по себе. И откуда он такой красивый взялся?       Без очков он меня будто не видел. Вроде смотрел мне в лицо, но взгляд не был сфокусирован.       — Не-а, — прошептал он в ответ.       — Видишь меня? — спросил я также тихо.       — Плохо.        Вена на висках начала густо пульсировать. У меня появилась маленькая мысль, заставившая уши гореть. Я приблизился к Антону больше. Между нашими лицами оставалось расстояние в 20 сантиметров.       — А так видишь? — я выдыхал через рот. Лишь бы он сейчас сказал, что да. Потому что тогда я уже не остановлюсь.       — Всё ещё не очень хорошо, — шёпот вливался в уши. Руки, на которые я упирался, задрожали. Ебучий очкарик. Всё из-за тебя.       Я сократил расстояние ещё больше. Мы почти касались носами. Если бы я сдвинулся хоть на пол сантиметра, то смог бы дотронуться до него, совсем как в «эскимосском поцелуе»*.       — Тоша…?       — А?       — Спасибо тебе. За то что пустил, и что чаем напоил… за всё. Ты хороший парень, — я ловил его горячее прерывистое дыхание на своих губах. Слышал стук своего сердца и его тихие вдохи. Ещё бы немного и я смог бы ощутить его губы на своих. Тогда бы точно уверился, что это просто сон и всё мне мерещится. Как тогда, в гараже. И сейчас у меня появился шанс стать к нему ближе. И я наплевал на всё. На отца, на свои дикие мысли. Закрыл глаза. Вот сейчас…       — Ребят, спите? — прозвучало сзади. Бяша вошкался под своим одеялом. Я тут же отскочил от Антона, будто ошпаренный кипятком.       — Аг-га. Почти, — ответил быстро я и лег обратно на свое место, отвернувшись лицом под кровать.       Адреналин заполнил вены. Я так и не понял: был ли я благодарен Бяше или наоборот — зол на то, что он меня остановил. Мне вдруг захотелось залезть под эту чёртову пружинную кровать. Запрятаться под ней, совсем как в детстве. Сыграть в прятки с самим собой. А можно ли вообще от себя спрятаться? Наверное нет. Так бы я уж давно это сделал.       Закрыл глаза. Всю ночь не мог уснуть — только впадал в короткую неглубокую дрёму. Пару раз сквозь сон ощущал чьи-то пальцы в своих волосах. И было так приятно: чувствовать мягкие касания. И так тепло, что хотелось всегда под этим теплом жить. А затем вспоминалось Антоново дыхание: такое близкое и интимное, что хотелось почувствовать его ещё. И мысли об «извращении» становились поверхностными. Совсем неважными. А потом вспоминался отец. И тогда всё возвращалось на свои места. «Это неправильно. Хватит об этом думать. Ты просто больной». А воспоминания о его тяжёлых ударах отрезвляли. И правда. Правильно Бяша нас прервал. Тогда бы беде было не миновать.       Очнулся раньше рассвета. Помятый и наполовину убитый. Вот бы сейчас найти силы встать с этого колючего ковра и выйти на мороз. Остался бы тут навечно.       — Рома…? — где-то рядом шептал Антон.       — Я не сплю.       — А можно спросить? Ночью… — он не успел договорить, как Бяша себя снова проявил.       — Доброе утро-на!       Я снова потерялся. Он таки мой спаситель, или мое проклятие?       Собрались. Голова как в тумане. Снова вылезли через окно, сосновой веткой замели следы. Антон стоял у окна и смотрел на нас. Я в последний раз обернулся и поймал взглядом его глаза. Сердце пропустило удар, а в животе закололо. Таки да: со мной что-то не то.       Шли, заметаемые снегом. Я хромал на одну ногу. Ветер не беспокоил, в лесу было спокойно. Бяша шагал, не поднимая глаз. Смотрел только на свои ботинки. И я плёлся где-то позади, гонимый мыслями. Что бы для бати выдумать? Что-то. А «что-то» — это что?       Когда вернулся домой, там было тихо. Почти беззвучно снял ботинки. На носочках в комнату. Когда уже открыл дверь, сзади послышалось тяжёлое дыхание, которое я узнаю даже в следующей жизни.       — Где ты шлялся, долбоёб? — он держал руки сложенными на груди. Я старался не поднимать глаз, чтобы не поймать его тяжёлый взгляд. Я знал, что он смотрит на меня так, что выдержать не выйдет.       — Бать, я… — он подошёл прежде, чем я успел придумать оправдание. Схватил меня за руку мёртвой хваткой. Сжал до боли.       — Ты по ночам шляться будешь, когда я сдохну, гадёныш. Слышал меня?! — выкрутил мне руку до тех пор, пока я не вскрикнул. Запястье ныло, а сустав чуть не вышел из границ. Свободная рука сжалась в кулак. Рефлекторно хотелось ударить.       — Чтоб ещё раз… Живого места на тебе не останется. В больницу тащить не буду, будешь сам себе раны зализывать.       Он ещё немного надавил. Я думал, что сломает, но обошлось.       Я и не заметил, как рывком заскочил в комнату. Отец остался по ту сторону двери. Я начал потирать запястье, разминая. Вдруг снова заболела нога. Нужно сделать всё, чтобы он больше меня не застукал. Потому что батя всегда свое слово держит.       Я его уважал. Но страх иногда перекрывал это уважение. Я знал, какие жуткие вещи ему пришлось пережить в Афгане. Такие, что обычный человек сломался бы, не успев и глазом повести. Ему до сих пор снились кошмары о тех временах. Я как-то случайно увидел, как он бредил из-за этих жутких галлюцинаций. И тогда мне стало ясно, отчего он пьет так много. Он до сих пор находится в том аду, из которого вышел только телом. Головой он всё ещё в муках. И пусть я его страшился, для меня он всё равно оставался героем.