the taste of blood

Достать со дна весь мрак, весь страх, и он — в твоих руках.

***

По пустому и тихому, лишь слабо освещенному настенными лампами длинному коридору раздавался неприятно громкий и резкий топот одного из санитаров. В других палатах можно было расслышать слабый вой или плачь пациентов, а кто-то даже при звуке шагов подрывался к тяжелой железной двери и со всей силы молотил по ней кулаками. Мужчина средних лет упорно и серьезно смотрел только вперед, не обращая внимания на посторонние звуки и крутя в ладони связку ключей. Сколько их там висело - невозможно было посчитать так сразу. Каждый мог открыть одну из более сотни палат и это только в одном корпусе психиатрической лечебницы. Хотя можно ли было назвать это место тем, где тебя спасают и помогают вылечиться? Вряд ли. Здесь в основном держали опасных преступников или людей, которые могли хоть как-то угрожать остальному человечеству. Здесь держали отбросов общества, неизлечимых или брошенных еще в юных годах отморозков, которые успели натворить в свое время немало злодеяний. Лишь в очень редких случаях пациентов могли выпустить на свободу, и то если за них платили неплохие деньги или ручались за то, чтобы не допустить больше от этого психопата угроз обществу. Попасть в эту клинику - значит до конца жизни быть обреченным на страдания и муки, в итоге все заканчивая самоубийством в своей же палате. На памяти врачей были лишь единичные случаи, когда пациент действительно мог умереть от старости или во сне без каких-либо попыток суицида. Куда больше было больных, которые уже после первой недели пребывания в этом жутком страшном месте не выдерживали и умоляли, чтобы их самих обрекли на смертную казнь. Для которых сесть в электрический стул было чуть ли не подарком судьбы, и этого многие ждали больше, чем свободу. Коротко говоря, это была не простая психушка для душевно-больных, которых еще можно было спасти - здесь царила только смерть, боль и мучения. Кто-то даже пустил слухи, что в самого владельца и по совместительству главврача вселился дьявол, который держал здесь своих жертв и собирался отправить каждого до единого в загробный мир. Подойдя к палате 444, которую все считали проклятой из-за несчастливых в Корее цифр, мужчина заглянул в маленькое окошко на двери, прищурив свои темные глаза и разглядывая внутри палаты кровать, на которой лежал пациент. Найдя необходимый ключ и на всякий случай нащупав у себя за поясом шокер, санитар отпер дверь с характерным скрипучим звуком, который тут же привлек внимание лежащего на постели брюнета. — Чон Чонгук, - мужчина с пренебрежительностью выпалил это ненавистное и мерзкое ему имя и коротко оглядел практически пустую палату, замечая на стенах непонятные кровавые рисунки и слова. Не все можно было разглядеть и разобрать, но в каких-то фразах проскальзывали угрожающие слова "вы все сдохните", "ваши жизни ничего не стоят" и будто бы обращения к самому Сатане. Но подобные выходки молодого мужчины санитара уже не удивляли, он видал дерьмо и похуже этого, хотя он сам себе немного врал, что сейчас ему было абсолютно не страшно вот так просто стоять напротив этого человека и собираться сказать то, что ему совершенно не хотелось говорить. Однако выбора не было и сам главврач, который сейчас наверняка спускал полученную им большую взятку на свои прихоти, дал добро на освобождение этого пациента. — На выход. Сперва Гук даже опешил, приподняв одну бровь в удивленном взгляде и продолжая лежать на постели, будто ему просто послышалось. Но когда санитар обреченно вздохнул и достал из кармана тяжелые наручники, словно они вдвоем сейчас были не в лечебнице, а в тюрьме, он сам подошел к парню и вздернул его руку за запястье вверх. В следующую секунду брюнет резко убрал вторую ладонь и зло посмотрел на санитара, одним взглядом говоря "притронешься еще раз и ты труп", но каким бы сильным себя не чувствовал Гук, у мужчины за спиной был шокер и шприц с какой-то дрянью, которая могла вмиг парализовать все тело, и проходил бы этот эффект не одни сутки. Сказать какую-то колкость или наорать на мужчину у Гука не было возможности. На лице, а конкретнее, ниже носа в области рта у него была тяжелая, сжимающая челюсть и не снимающаяся просто так железная маска, которую можно было открыть единственным ключом, сейчас находящимся в руках только у одного человека. Гук мог лишь издавать невнятные мычания и рык в маску и походил он на злого агрессивного пса в наморднике. К слову, некоторые санитары так и прозвали его бешеным псом. Не хотя, чтобы к нему прикасались, парень сам протянул вторую руку, позволяя застегнуть наручники и отводя усталый, но озлобленный взгляд в сторону открытой двери. Он мог бы сейчас отпихнуть от себя этого мужчину и вырваться, выбежать и попытаться спастись, но все равно его положение в данный момент было невыигрышным. Пока на нем была эта маска, которая мешала ему воспользоваться своими острыми зубами и клыками, а на руках уже были тяжелые оковы, он был слаб. И он не понимал, какого черта сейчас творилось и почему его собирались вывести на выход. У Гука не было уже порядка пятнадцати лет никого, кто даже смог бы его навестить. Он находился тут почти половину своей жизни и те люди, которые когда-то были его семьей в далеком прошлом, уже наверняка гнили под землей или попросту не вспоминали о его существовании. Достав прикрепленный к поясу небольшой шприц и показав его Гуку, мужчина ядовито усмехнулся, напрямую угрожая, что если парень проявит хоть каплю сопротивления, то эта острая игла окажется у него в шее. Брюнет чувствовал и без того вялость во всем теле, неспеша поднимаясь с кровати и вставая на ватных ногах рядом с санитаром. Ему безумно хотелось есть и пить, потому что кормили его раз в день и то, по его мнению, настоящей отравой, которую сложно было назвать едой. Такой даже тех же дворняг на улице было невозможно кормить. Хотелось вкусить настоящего сочного мяса, почувствовать на языке приятный горячий вкус крови, утолить ею жажду и может тогда силы бы наконец вернулись к нему. Гук мог спокойно обойтись без такой еды и неделю, но дабы давать ему хоть какой-то шанс на жалкое существование, главный в этом корпусе позволял раз в неделю предоставлять ему на ужин кусок стейка с кровью. И это немного спасало положение, но сам вкус животного мяса для Гука все равно не значил ни черта по сравнению с человеческим.

***

Впервые Гук ощутил настоящую страсть к людской крови и мясу, когда еще в младенчестве, присосавшись к материнской груди, увлекся так, что практически вырвал ей с куском мяса сосок. Роды у госпожи Чон проходили долго и мучительно. У нее была двойня и это было уже стрессом для ее слабого женского организма. Двое мальчиков, появившихся на свет с небольшой разницей во времени были словно ангелы, снизошедшие на семью Чон, так им казалось, по крайней мере. Счастью молодых родителей тогда не было предела, они мечтали о том, чтобы их сыновья выросли красавцами, добились немалого успеха в жизни и при этом были счастливы. И если младший Чон родился без каких-либо изъянов и проблем, то когда врач спустя пару часов с угрюмым и одновременно печальным взглядом зашел в палату к женщине, сообщая, что старший сын родился с небольшим дефектом, госпожа Чон не совсем понимала, что случилось. Она была насторожена, пока лично в руки не взяла малыша, замечая у него едва выделяющиеся острые зубки, не типичные для обычных людей. Это было не то, чтобы патологией, что ребенок появился на свет с зубами; у Гука были клычки, маленькие, но острые - это было за гранью возможного. Но женщина не растерялась, для нее это было даже чем-то необычным и интересным - тогда она еще не думала о том, чем все обернется. Когда малыш вгрызся клыками в чувствительную мягкую плоть, прокусывая и с жадностью отрывая ее от груди матери, он тут же услышал истошный женский вопль и чуть ли не оказался небрежно откинутым на пол, благо в это время глава семьи был рядом, забирая младенца на руки и с ужасом наблюдая, как его супруга хваталась за окровавленную грудь и рыдала, требуя, чтобы мужчина вызвал скорую, а это "отребье", вырвавшееся из ее уст, которым она оклеймила старшего сына, оказалось сейчас за пределами их дома. В ту роковую ночь женщина попала в больницу, а господин Чон, разрываясь между женой и детьми, которых нельзя было оставлять одних, позвонил своему отцу, прося, чтобы он на какое-то время посидел с мальчиками. Старик не мог отказать, к тому же он был единственным родственником, оставшимся у семьи Чон, хоть и не подозревал, что один из внуков и стал причиной того, что их матушка получила серьезную травму. И только когда отец вернулся под утро из больницы, по его лицу было видно, что он даже плакал, но было неизвестно от чего именно. Было ли дело в пострадавшей жене, или все-таки он за все это время обдумывал не самую лучшую мысль, думал о плохом и это выводило даже такого статного серьезного мужчину на непрошенные слезы. Объяснив все своему отцу, что вот случилось страшное и все это по вине Гука (однако он не был виноват, что родился таким), но то, что он теперь мог быть угрозой или сам в будущем поплатиться за то, чем обладал уже будучи младенцем - не давало покоя главе семьи и он всеми силами кое-как уговорил отца, чтобы тот забрал старшего Чона себе на попечительство. Учитывая, как отреагировала его мать и после еще по дороге в больницу в слезах просила мужа избавиться от ребенка, потому что он монстр и вырастет монстром, если что-то не сделать, по выписке она вряд ли будет рада вернуться в дом и увидеть одного из своих чад. И как бы сильно поначалу госпожа Чон не была счастлива, не лелеяла в первые дни своих мальчиков, ей было страшно, что когда они будут взрослее, Гук сможет что-то сделать со своим близнецом. Дед братьев Чон был не против и даже наоборот без раздумий согласился забрать старшего под свою опеку. Одним из его многочисленных хобби как раз было изучение эстетики у людей с необычной внешностью или какими-то врожденными изъянами. Он когда-то мечтал быть ученым или врачом, но в тот момент он просто доживал свои годы в небольшой деревушке неподалеку от города, занимался сельским хозяйством и чувствовал себя одиноким вдовцом, так как супруга погибла еще когда самому отцу братьев Чон было меньше десяти лет. Он долго ждал, когда на свет появятся внуки, поэтому когда стало известно, что сноха будет вынашивать ребенка, он еще не подозревал, что в итоге у нее будет двойня. И он бы забрал и младшего, но господин Чон резко прижал второго мальчика к груди, целуя в макушку и моля всех богов мира, чтобы в будущем мальчик вырос таким, каким его хотели бы видеть оба родителя, и где-то в глубине души он хотел бы, чтобы младший вообще не знал о том, что у него был брат-близнец. И кинув одновременно тяжелый и сожалеющий взгляд на Гука, который громко плакал и не мог успокоиться в руках дедушки, он попросил как можно скорее уезжать из этого дома, но держать в курсе того, как в дальнейшем будет вести себя мальчик - каким бы странным он не родился, он все еще был его родным сыном. Перед самым уходом своего отца с ребенком мужчина, после того, как уложил младшего в кроватку, подошел к старику, опустив взгляд на чуть успокоившегося младенца и рискнув провести большим пальцем по его губам, слегка приподнимая верхнюю и разглядывая маленькие острые зубы внутри. Но от воспоминаний того, как этот малыш совсем недавно с какой-то нечеловеческой и уж тем более недетской силой вонзился этими клыками в грудь матери, он резко отдернул руку и отвел взгляд в сторону. Пожилой мужчина с неким осуждением взглянул на него, но пообещал, что Гук будет расти в лучших условиях и хочет того или нет, но он будет знать и он будет видеться со своим братом, когда они подрастут. Он покинул дом семьи Чон, забрав к себе Гука, и несколько лет о них не было слышно.

***

Когда он уже был в более-менее осознанном возрасте, и дедушка предупредил, что с такой особенностью, как у него, ему нужно будет это профессионально скрывать, мальчик стал носить маски, почти не выбирался в людные места и сидел на специальных таблетках и витаминах, подавляющих потребность в еде. Нет, его не морили голодом, не запрещали ничего, но в какой-то степени препараты иногда помогали. Он не посещал детский сад и школу, почти ни разу не бывал в городе, а только ждал, пока дедушка вернется оттуда с гостинцами или с какими-то интересными новостями. Гук все свое время посвящал либо книгам, либо помогал старику с хозяйством. И пусть он еще был мал и неопытен во многих вещах, выходило у него все равно неплохо. Он обожал наблюдать, как дед прямо у него на глазах мог хладнокровно зарезать корову или свинью. Иногда ему даже позволяли лично потрошить внутренности курицы или индюшки, и то, какой детский восторг и улыбка были на лице маленького Гука, мужчину одновременно пугали и завораживали. Есть что-то кроме мяса мальчик не хотел, часто капризничал, когда ему давали что-нибудь сладкое или пресное. Вся еда была как пенопласт, и только когда старик сдался, перестав пытаться приучить Гука питаться чем-то помимо мяса и крови, он заметил, как внук спустя годы даже вкус животного мяса чувствовал не таким ярким, какой был в тот момент, когда он ощутил вкус молока и материнской крови. Он пытался ощутить новые вкусы, он мечтал попробовать мясо всех возможных животных, чтобы найти то, что смогло бы утолить его голод. Когда ему было пять лет, дедушка на пару дней оставил его одного в доме, запер и потребовал не выходить на улицу, так как там было опасно. Мужчина был уже довольно стар и по плохой памяти не оставил даже Гуку еды в доме. Маленький мальчик в первый день готов был лезть на стенку от неприятного ощущения в желудке. Он громко плакал и умолял, чтобы дедушка скорее вернулся, привез чего-нибудь вкусного, так как терпеть невыносимый голод было сложно. И только когда он, шмыгая носиком и пытаясь вытереть лицо от слез, заметил на кухонном столе маленький нож для чистки овощей, он поднялся с пола, медленными шагами ступая к столу и беря в руку ножик, с минуту осматривая его со всех сторон. В тот момент все мысли покинули его голову и им управляла только жажда крови. Долго думать он не был в силах, да еще и был слишком мал и любопытен, а что если... Одним слабым, даже не особо глубоким движением полоснув острием ножа по тыльной стороне своей ладони и тут же чуть зажмурившись от боли, хотя она не казалась ему какой-то невыносимой и неприятной, Гук заметил выступающие капли крови, тут же падающие на пол и попадая на его белые носки. Это было очень странно и ново для него. Он мог сам копаться во внутренностях животных, безжалостно убивать пойманных во дворе лягушек и змей, но сам ни разу не прикасался к себе. И вот тогда, смотря на собственную алую кровь, человеческую кровь, мальчик ощутил этот незабываемый приятный запах, а во рту скопилось обильное количество слюны. Прижав ладошку к губам и принимаясь слизывать с нее кровь, после жадно высасывая ее из раны, мальчишка упал на колени, закрыв глаза и тихо издавая стоны, будто ему дали попробовать нечто запредельно вкусное. И что было удивительным, он совсем не ощущал слабость в теле от потерянной крови, он перестал даже чувствовать боль, когда вонзился острыми зубами в кожу сильнее, оставляя новые следы от укуса и впервые пробуя себя на вкус. В тот день он не только утолил свой голод, но и наконец осознал, что ничего вкуснее человеческой крови и мяса он никогда не попробует, и пусть он мог поесть ту же говядину или курицу - все это было для него как падаль. С того момента, когда дедушка вернулся из города, а Гук, подбегая к нему и показывая свою ладонь с огромной раной и запекшейся кровью, рассказал, что он сделал, так как посчитал, что скрывать это от родного ему человека не было смысла, мужчина даже не смог что-либо предпринять. Он был шокирован тем фактом, что Гук сам себя поранил, сам бедный от голода пошел на такой риск, ведь не было известно, что могло случиться в итоге, и почему он так спокойно перенес это, ведь он был совсем маленьким. И понимая всю ситуацию, и что теперь всегда кормить его обычным мясом будет тяжело, старик ради всей любви к своему внуку позволял раз в неделю пробовать его собственную кровь и плоть, которую он начал срезать со своего тела. И если мальчик делал вид, что не стоило ради него так жертвовать собой, ведь наблюдать жестокую картинку, как почти на твоих глазах человек срезает со своей руки небольшой кусок мяса, которым собирается тебя накормить, а на лице его видно всю боль и мучения, то внутреннее "я" Гука в нем ликовало от предвкушения полученного лакомства. И это заставляло мальчика чувствовать себя монстром, пусть его дед и делал все это по своей воле и утешал его, что он никогда не был и не будет монстром, что он достоин жить как и все остальные. И он часто говорил и внушал ребенку, что он особенный, что он не просто жалкий человек, слабак и ничтожество - он словно божество, а люди, которые будут присутствовать в будущем в его жизни - хлам и мусор. И Гук ему верил. Он не видел другой жизни и людей, чтобы верить в то, что они чем-то лучше него. И больше всего он боялся, что вскоре дедушки не станет и тогда ему придется как-то выживать в жестоком мире в одиночку.

***

Впервые братья встретились на похоронах дедушки. Поначалу младший прятался за спиной отца, с детским любопытством и испугом таращась на точную свою копию. Только вот старший почти что не смотрел в сторону своего младшего брата, практически все похороны он провел у гроба с покойным в нем дедом, стараясь не поддаваться эмоциям, как его учили почти с рождения, дабы никто из присутствующих не смог обратить внимания на то, что он не был таким, как все. — Папа, этот мальчик... почему он так похож на меня? - подняв невинный детский взгляд на отца, Чон сжимал ладошкой его черный пиджак и то и дело поглядывал на второго мальчика. Мужчина поджимал губы, не отводя хмурого взгляда от второго сына, переживая в себе бурю мерзких плохих эмоций и не зная, как от этого избавиться. На похоронах было немного людей: пара старых хороших знакомых погибшего, его сын и внуки. Госпожи Чон не было с ними, но даже заметив это, Гук не подходил к человеку, который являлся его отцом, даже не поздоровался или не обнялся. Потому что он ни черта не чувствовал тогда. Его с рождения воспитывал только дедушка - кем были все эти люди вокруг ему было наплевать. Они были чужими, они все были очередными блеклыми пятнами, не заслуживающими его внимания. И даже при виде своего близнеца, узнав его лишь по внешности, так как несмотря на маленький возраст, Гук уже мыслил как взрослый и знал, что такое логика, собственно, но даже факт того, что рядом с ним в несколько метров находились члены его семьи - совсем не вызывали в нем какие-то радостные эмоции. Он собирался дождаться конца похорон, вернуться в пустой дом и там, дав волю своим внутренним переживаниям, после уже думать, как ему жить дальше без человека, который вырастил его, был опорой и поддержкой; который любил его и не отказывался, как это сделала его мамаша и эти двое людей, раздражающих уже тем, что смотрели на него, как на что-то странное, будто он был какой-то цирковой обезьянкой. Когда могильщики закапывали гроб под землю, Гук не выдержал, прикрыв лицо маленькими ладонями и тихо заплакав. Ему до конца не хотелось показывать свои слабости, но от осознания того, что он теперь остался совсем один - внутри все сжималось и сдерживать предательские слезы было сложно. Заметив это, господин Чон лишь тцыкнул языком, уже в какой раз пожалев, что в свое время так эгоистично повел себя и отказался от старшего сына, отчего теперь идти с ним на контакт было непосильной задачей. А вот Чон, до конца не понимая всего происходящего, так как сам с дедушкой видался пару раз за все время, когда тот приезжал в гости и тут же уходил с отцом в другую комнату, не мог понять всех эмоций брата, но почему-то внутри у него сердце тоже кололо и он будто переживал внутри что-то похожее. Он чувствовал боль близнеца, но не мог до конца осознать, почему так происходило. Однако он, вопреки запрету отца подходить к мальчику, все же не послушался, оказываясь рядом со старшим и опустив грустный взгляд, от страха и неуверенности тыкая носком ботинка в мокрую от недавнего дождя траву. Он не знал, что ему сделать или сказать, но он хотел как-то помочь или успокоить мальчика, который вроде как был ему родным, хоть он и не видел его практически с рождения. И только когда он все-таки решился хотя бы притронуться к старшему, тот резко дернул его сам за запястье и зло посмотрел в глаза, убирая с лица маску и слегка обнажая свои острые зубы, от чего младший вздрогнул и чуть не свалился на землю. — Не подходи ко мне, если жизнь дорога, - прошипев, Гук заметил приближающегося к ним отца и отпустил Чона из крепкой хватки, сглотнув и надев маску обратно. — Сынок... - попытав удачу, мужчина неуверенно протянул ладонь к Гуку, желая притронуться к его лицу, но мальчик резко отошел на пару шагов назад, вытирая с щек горячие слезы и нахмурившись. Он смотрел с ненавистью, смотрел так зло, что в глазах будто горело адское пламя. Опустив ладонь, господин Чон вздохнул и попросил младшего пойти к машине и подождать его там. Мальчик не стал спорить, лишь мимолетно взглянул на близнеца все так же удивленно и со страхом в глазах, а после поспешив к отцовской машине. — Сынок? Пха, - усмехнувшись сквозь черную маску, мальчик сжал ладони в кулачки, чувствуя себя так мерзко и отвратительно, услышав подобное от человека, который оставил его и ни разу за десять лет даже не приехал, не давал о себе знать. И он так просто сейчас смел называть его сыном. Хотелось заплакать и кинуться с кулаками на мужчину, но он понимал, что это ничего бы не дало, а если он позволит себе что-то большее, то проблем не избежать. Господин Чон тяжело вздохнул, но не растерялся, подходя к ребенку вновь и опустив тяжелую ладонь на его хрупкое плечо, едва ощутимо сжав. Ему хотелось извиниться за все и рассказать, почему он так поступил. Он за эти годы многое переосмыслил, да и изначально расставаться с Гуком было для него невыносимо и больно. Но только был ли уже смысл в том, чтобы просить прощения, потому что он мог бы навещать его сам, но не делал этого, он все свое время посвящал жене и младшему сыну, а когда заводил речь с супругой о втором ребенке, та не выдерживала и закатывала истерику. Что в итоге и послужило тем, что когда Чону исполнилось восемь лет, его мать решила развестись с отцом и завела новые отношения с другим мужчиной, уехав и оставив их семью. И поэтому он думал, что если всему преградой была бывшая супруга, то почему бы ему сейчас не испытать удачу и не забрать сына обратно домой. Мальчику все равно было некуда идти, да и он не имел права оставаться сиротой и жить самостоятельно, пока не стал совершеннолетним. Сейчас единственным выходом было именно то, чтобы забрать его и начать жизнь сначала. Однако он помнил из рассказов своего отца, что Гук с каждым годом менялся и рос куда активнее, чем другие дети. И дело было не сколько во внешних данных, сколько во внутренних. Он не скрывал от мужчины, что его сын хладнокровно убивал животных, мог есть сырое мясо или пить кровь; он рассказывал ему о том, что зубы у мальчишки становились острее ножа - стоило тому прикоснуться к ним и тут же выступали капли крови. Никакие клиники они не посещали, старик пытался уйти в изучение истории о подобного рода заболеваниях или врожденных дефектов у людей. И сколько не зубы волновали мужчину, ведь по сути можно было бы их в будущем исправить, сколько именно то, какую страсть имел мальчик ко вкусу человеческого мяса, и что он практически не ощущал боль, когда мог себя покалечить. И несмотря на это господин Чон все равно принял решение, что заберет старшего близнеца к себе и там уже он лично будет решать, что в дальнейшем делать с ним и его странными "способностями". Оставалось лишь только внушить самому Гуку, что он был нужен и дорог, и что без него они с Чоном не смогут жить дальше. Только вот сам мальчик не желал даже смотреть и разговаривать с родителем, что уж говорить про младшего брата, который чуть ли в штаны не наложил от увиденного и как трус, послушавшись папочку, побежал к его машине ждать. А может где-то в глубине души Гук надеялся, что его братишка от увиденного не сбежит, но как говорил дедушка "ты не монстр, но ты должен быть тем, кого должны бояться". И в целом его устраивала такая позиция. Позиция быть одиночкой по жизни и выживать в этом мире самостоятельно, а люди, даже если они твоя семья... они приходят и уходят, не было никакого смысла держаться за кого-то. — Ты поедешь с нами домой, сынок. И мы должны с тобой многое обсудить и решить. — О чем ты говоришь?! - чуть ли не задыхаясь от возмущения, мальчишка даже поднял голос на старшего, что сразу привлекло неподалеку стоящих людей. — Вы меня бросили, вообще забыли обо мне... ты, мама, этот... не знаю, как его зовут, - указав пальцем в сторону мальчика, стоящего все это время у автомобиля и смотрящего на родителя и брата, Гук опустил взгляд, раздражаясь сильнее и желая стянуть с лица неудобную маску. — Единственный человек, который был все время со мной - дедушка, и сейчас его нет. И после всего этого ты правда думаешь, что я вернусь к людям, которых считаю никем? Вы не моя семья, вы вообще мне никто! Мужчина от подобных высказываний весь побледнел, ощущая неприятный ком в горле и мелкое покалывание в кончиках пальцев. Ему было тяжело слышать эти слова из уст сына, но он понимал, что мальчишка был прав. Прав во всем. Потому что его предали, оставили, словно он сам был для них чужим. И, к счастью, Гук не знал или не помнил, как его собственная мать когда-то назвала его отребьем и чудовищем. Он подошел к сыну ближе и на этот раз схватил его за запястье, сжав крепче, чтобы у Гука не было возможности выбраться. Физической силы у него было немало, но он все равно был ребенком и против взрослого и такого же сильного мужчины он не мог пойти, как бы не старался. — Оставь меня! Я не хочу! - зажмурившись и пытаясь вырвать руку из сильной хватки, Гук закричал, чтобы привлечь внимание остальных на кладбище, но мужчина тут же схватил его на руки и убедил посторонних, что все в порядке - переживать незачем. — Да дай же мне объясниться! - сам повысив голос на сына, господин Чон крепче сжал худощавого мальчика в объятиях, таща к своей машине и вздыхая, услышав очень тихие всхлипы на свое плече. Подойдя к Чону и сказав ему, чтобы он сел в машину, тот тут же послушно кивнул, задержав взгляд на старшем брате, который тихо плакал на плече у отца, но ничего на это не смог сказать, так как понимал, что, кажется, он поедет вместе с ними. Но после случившегося младшему было страшно и неспокойно на душе, что Гук - его старший брат близнец теперь возможно будет жить с ними. И в голове все еще стояла картина острых зубов во рту брата, заставляющая все тело покрыться стаей мурашек. Посадив Гука на другой конец салона автомобиля, когда он более-менее успокоился на его руках, мужчина сел за водительское сиденье и завел машину, покидая кладбище и мысленно прощаясь с собственным отцом. Всю дорогу молча смотря в окно потерянным безразличным взглядом, Гук ничего более не спрашивал и не пытался предпринять, хотя иногда мелькали мысли резко разбить окно и выпрыгнуть из машины. А еще его мысли занимал сидящий почти рядом младший брат, который все время жался ближе к дверце и не спускал с близнеца испуганного взгляда. И только когда Гук сам смотрел на него в ответ, после недовольно фыркая и отводя взгляд, Чон заметно краснел и отворачивался, сглатывая слюну и дрожа всем своим хрупким детским тельцем до конца возвращения домой.

***

Гук прожил вместе с ними меньше месяца. За этот месяц он практически не выходил на контакт ни с отцом, ни с братом. Лишь изредка мужчине удавалось все-таки достучаться до сына, чтобы хотя бы принести ему поесть, а когда дело доходило до серьезного разговора, мальчик попросту без зазрения совести мог бросить в отца что-то тяжелое и скалить острые зубы, угрожая, что если к нему подойдут ближе чем на два метра, он за себя ручаться не станет. Господин Чон даже думал вызвать на дом психиатра, чтобы хотя бы тот смог как-то помочь Гуку, поговорить с ним и получить какую-либо информацию, но когда их порог дома переступила нога Мэн Хо, который считал себя самым лучшим мозгоправом во всей Южной Корее, было уже не до шуток как для главы семьи, так и для самого мальчика. Когда мужчина прошел в спальню Гука, замечая того на кровати и что-то агрессивно черкающего в альбом, врач запер дверь изнутри комнаты и подошел к ребенку ближе, поймав на себе его удивленный и в то же время недовольный взгляд. На самом деле он знал про этого мальчика довольно многое, ведь именно про него ему и говорил погибший дедушка. Тогда, как старику казалось, была безвыходная ситуация, поэтому он, вопреки собственным моралям, решил посетить психиатрическую клинику, владельцем которой и был Мэн Хо. Поведав ему о своем внуке практически все, он еще не подозревал тогда, как сильно разжег интерес главврача к этому интересному экземпляру. Поэтому это было для Мэн Хо даже удачным стечением обстоятельств, что старик уже гнил в земле, и у него было больше возможностей, чтобы лично повидаться с мальчиком, отец которого явно не подозревал, какими именно больными занимался этот странный тип. Но при всей любви и заботе к сыну, господин Чон хотел как лучше и поэтому он, сидя на первом этаже в гостиной, молился, чтобы мальчику как-то помогли, вправили ему мозги, пока он еще был не совсем сформированной личностью. Он просто изучал договор, который ему подсунули, где все было так фальшиво и красочно расписано, этим внушая, что все пациенты выходили из клиники словно заново рожденным. Поначалу Гук был растерян, захотев было кинуться на незнакомца и загрызть его к чертям собачьим, когда тот посмел весьма грубо приподнять его голову за подбородок, чтобы убедиться в том, о чем ему говорил тот дед. — Занятно... - ухмыльнувшись, мужчина убрал руку, осматривая ребенка пронзающим заинтересованным взглядом, а после все же натягивая на лицо доброжелательную улыбку и протягивая свою ладонь: — Мое имя Мэн Хо, но можешь называть меня просто Хо. Я здесь, чтобы помочь тебе, Гукки. Ничего не ответив и не пожав большую широкую ладонь врача в ответ, мальчишка отодвинулся на постели подальше и прикрыл рот ладошкой, не зная, что ему делать. С одной стороны, он был даже немного напуган при виде такого с виду ужасающего человека, а с другой - его пробирала такая злость и ненависть ко всему происходящему вокруг, что он еле держал себя в руках, чтобы не раскрыть свой страшный секрет перед ним. О какой помощи говорил этот ненормальный, откуда он знал его имя, хотя в голове сразу же возник лик отца, который наверняка и вызвал этого докторишку сюда, дабы вывести его на разговоры, мальчик не хотел даже быть в курсе. Он понимал, что отец считал его таким же монстром и нездоровым, что все это было как раз для того, чтобы избавиться от него вновь. А ведь где-то внутри мальчик со временем начинал немного успокаиваться и принимать то, что ему давали в течение этого месяца. Он даже думал сам вскоре все-таки выйти из комнаты, поговорить с папой по-человечески, возможно даже помириться и простить его. А еще ему немного бы хотелось узнать поближе своего младшего брата. И пусть он уговаривал сам себя, что для него Чон был никем иным как просто трусливым слабаком и чужаком, а не братом, какая-то часть его все равно желала поговорить с младшим и спросить хотя бы у него, почему родители в тот день отказались от его. — Тебе не стоит скрывать от меня что-либо, я и так все знаю, так что не бойся меня, - присев на край постели, мужчина продолжал фальшиво улыбаться и делать вид, что он здесь действительно с благими намерениями. — Я узнал все от твоего дедушки. Честно говоря, сначала даже не верил. Думал, этот старикашка окончательно свихнулся в свои то годы, хотя мне стоит выразить свои соболезнования. — Что? - широко раскрыв глаза, Гук вмиг весь похолодел от услышанного, а внутри него все мерзко скрутило. Он не понимал, что больше его сейчас задело: то, что дедушка был тем, кто рассказал этому врачу обо всем или то, как этот мудак сейчас отзывался о родном для Гука человеке. Все тело будто парализовало, дыхание замедлилось, а голову покинули все здравые мысли, оставляя лишь черную пустоту. — Да, мой дорогой. То, что я сейчас здесь по большей части даже не вина твоего отца, сколько покойного деда. Когда он пришел к нам в клинику, ища помощи и совета, поведав нам обо всем, что ты успел натворить в свои юные годы, это очень сильно заинтересовало лично меня. Я хоть и повидал в своей жизни много чего необычного, но такое... ты выглядишь прекрасно, ты очень меня заинтересовал, Гукки. — Закрой рот! Не называй меня так, - прошипев, мальчик резко поднялся с кровати, чувствуя нарастающую внутри злобу и ярость, что все преграды, которые он ставил сам себе, чтобы не трогать людей и не калечить кого-то кроме животных, вмиг разрушились. Мэн Хо также поднялся с постели, перестав улыбаться и недовольно хмыкая, не особо показывая свой страх перед каким-то ребенком. Скорее он наоборот был сейчас как никогда самоуверенным и бесстрашным. Во дворе стояла машина, в которой сидели два санитара и в любом случае он уже знал все наперед - этот мальчик, хотел он того или нет, но поедет вместе с ними в психиатрическую лечебницу. — Тебе незачем сейчас мне грубить и показывать свой характер. Твой отец итак дал добро на то, чтобы тебя забрали лечиться и помогли. Неужели ты настолько эгоистичен, что готов продолжать жить со своей семьей и быть угрозой для них в любой момент? Хочешь, чтобы тебя боялась собственная родня? Хочешь убить их? Или съесть? И с каждым таким давящим вопросом, у Гука внутри все бушевало и разрывалось. Он перестал слушаться сам себя, перестал поддаваться собственным принципам и он будто сорвался с цепи. Он резко оказался подле мужчины, набрасываясь на эту скалу и наплевав на то, что он был меньше и слабее его. Вонзив острые клыки в руку врача, с силой прокусывая твердую грубую кожу, чтобы суметь вырвать кусок с мясом, мальчик зажмурился от оглушительного удара об пол, когда Мэн Хо грубо и небрежно откинул его в сторону и зашипел от пронзающей словно тысяча игл боли в руке. Его глаза наполнились не меньшей злобой и ненавистью, на лбу появилась вздутая вена, а зубы были стиснуты от ярости. — Чертов сукин сын, ты... - мигом подняв простонавшего от боли ребенка за волосы и грубо дергая вверх, чтобы тот поднялся на ноги, мужчина достал рацию, сообщая санитарам, чтобы те живо поднимались и помогли ему, а после со всей силой влепил Гуку звонкую пощечину, от чего тот шокировано уставился перед собой от неожиданности, не сумев проявить сопротивление, когда его потащили за шкирку к двери. Гук громко закричал, пытаясь освободиться и невольно ползя за мужчиной, осыпая его всеми бранными словами, которые знал и слышал от деда. Он вцепился в запястье врача, с силой начиная царапать и без того изодранную в кровь кожу, за что снова получил удар, но уже в районе ребер, от этого громко закашлявшись. Все это время сидя в своей спальне, Чон, услышав крики, доносящиеся из коридора и сразу узнав, кому они принадлежали, вздрогнул и поднялся с кровати. Сглотнув, мальчик медленно подошел к двери, слегка приоткрывая ее и выглядывая наружу, тут же испуганно вытаращив большие глаза на то, как старшего брата, который брыкался и звал отца, двое взрослых сильных мужчины в халатах крепко держали за руки и волосы. Еще мельком заметив пробежавших мимо гостиной двух санитаров, господин Чон поджал губы, поднимаясь и следуя за ними, от услышанных сверху криков Гука покрываясь неприятной волной мурашек, но пытаясь не показаться внешне, что он был обеспокоен и испуган. Поднявшись наверх и заметив, как собственного сына держали санитары, а у Мэн Хо текла кровь из руки, пачкая алыми каплями паркет, глава семьи взглянул на сына, который смотрел на него так, будто одним своим взглядом просил о помощи. В уголках детских глаз выступили слезы, а губы были сжаты в тонкую полосу, чтобы в лишний раз не показывать свои зубы, но было видно, как из его рта по подбородку и тонкой шее стекала чужая кровь. Вся эта картина не на шутку напрягла господина Чона, от чего он просто коротко кивнул остальным взрослым, давая им понять, что Гука он отпускал и готов был пойти на то, чтобы мальчика забрали. Но хотел ли он действительно его выздоровления или все-таки он хотел попросту от него вновь избавиться - он и сам до конца был запутан в своих противоречиях. Не заставив себя долго ждать, санитары потащили мальчишку на выход, от чего тот неверующим взглядом смотрел на родителя сквозь слезы, чувствуя себя снова преданным и нежеланным, чувствуя на душе полную чернь и пустоту, заполняющую все его нутро. Смотря на происходящее из своей спальни, младший вздрогнул, когда брата снова повели вниз и, наплевав на свой страх и неуверенность, рискнул выйти из комнаты и побежать за братом. Но как только он почти догнал мужчин, чтобы попробовать схватить за руку Гука, он тут же ощутил сильную отцовскую руку, резко сжавшую его плечо и не позволяющую сдвинуться с места. Подняв непонимающий испуганный взгляд, младший Чон сглотнул, когда отец посмотрел на него довольно сердито и угрожающе, сказав, что так надо и что так его близнецу будет лучше, после чего холодным монотонным голосом приказал идти обратно в свою комнату и сесть за уроки. Тихо всхлипнув и не рискуя перечить мужчине, Чон кивнул и направился к себе, опустив голову и чувствуя, как глаза защипало от непрошенных слез. За весь этот месяц, что Гук жил у них, Чону так и не удалось ни разу даже сказать ему "привет", что уж говорить о каких-то личных разговорах. Он даже в какой-то степени хотел бы с ним подружиться, несмотря на то, что тот показал и сказал ему тогда на кладбище. Все это уже не так сильно волновало младшего, как само самочувствие брата, который все время сидел у себя в запертой комнате, лишь изредка позволяя только папе зайти к нему и то не на долгое время. Иногда Чон выходил ночью из спальни, чтобы сходить в ванную или попить воды внизу. И каждый раз, когда он проходил мимо комнаты Гука, он мог расслышать тихие всхлипы и скулеж старшего. В такие моменты он так хотел оказаться рядом с Гуком, но попросту боялся и был неуверенным в себе, чтобы постучаться в дверь и попробовать попасть к близнецу. Он словно мог на расстоянии прочувствовать, как паршиво было его брату в такие моменты. И даже сейчас, когда на его глазах старшего уводили к машине, а тот перестал даже противиться, пустым безразличным и этим же пугающим взглядом смотря перед собой, Чон, глядя на все из окна, задыхался от всхлипов, поджав губы и ощущая себя виноватым в том, что не смог помочь, как бы сильно этого не желал. Стоило машине тронуться с места, направляясь в неизвестном направлении, младший опустился на пол, поджав под себя колени и тихо заплакав, осознавая, что он вновь потерял брата, так его и не обретя.

***

Огромные стальные двери широко распахнулись перед глазами, и в лицо тут же ударил яркий солнечный свет. Гуку редко разрешали выходить на улицу, чтобы просто отдохнуть от давящих белых стен палаты. Поэтому он довольно быстро отвыкал от света и ему было комфортнее находиться в полной темноте. Он даже в своей палате отказался, чтобы там горела лампа, поэтому единственным источником света там были лучи солнца, едва пропускаемые через мутное грязное стекло маленького окна. Зажмурившись на пару секунд, молодой мужчина все же постарался привыкнуть и перевел взгляд на стоящего перед ним санитара. Тот бросил на него безразличный взгляд, но Гук мог поклясться, что внутри этого урода явно бушевали гнев и обида на то, что ему доверилось отпустить такого опасного человека на волю. Однако брюнет так и не понял, какого черта происходило и почему его решили отпустить, но при этом не избавили от ненавистной маски и крепких наручников на запястьях. — За мной, - приказным тоном произнес санитар, выходя во двор лечебницы и тут же находя взглядом припаркованную у ворот черную машину, на капот которой опирался никто иной как брат-близнец Гука - Чон. Заметив приближающихся к нему санитара и брата, который смотрел только под ноги, так ни разу и не подняв взгляд, парень тут же выпрямился и сглотнул. Вся его недавняя уверенность, которую он пытался выработать в себе, уверяя, что он поступал правильно, вмиг улетучилась, а на ее место пришел тот самый страх из детства. Заметив старшего, Чон ощутил дрожь по всему телу, а в глазах читался ужас, когда он рассмотрел на лице Гука ужасающую железную конструкцию. Неужели он носил это почти все то время, что пребывал тут. Ему даже от вида было дурно, а уж представлять, каково было самому Гуку и вовсе невозможно. Но он мог лишь догадаться, какие мучения и страдания вынес близнец за эти долгие годы. — Теперь ты будешь под присмотром своего единственного родственника, который дал клятву, что полностью несет за тебя ответственность. И если ты посмеешь как-то перечить или будешь совершать ужасные вещи, господин Мэн Хо об этом узнает первым и тебе несдобровать, - резко развернувшись к брюнету, мужчина схватил того за непричесанные спутанные лохмы на макушке и заставил наконец поднять взгляд вперед. Покорно приподняв голову, старший тут же перевел взгляд за спину санитара, замечая перед собой человека, которого уж точно из всех возможных не мог представить. Перед ним стоял его младший брат, который также за эти пятнадцать лет вырос, на удивление был еще жив и сейчас он больше походил на мираж, нежели на настоящего. Гук резко замер, будто даже на долю секунды перестав дышать и неотрывно смотря в глаза брата, который стоял здесь сейчас перед ним, взрослый и живой. Не уж то он вспомнил о нем спустя столько лет. В это даже было тяжело поверить. Человек, который по сути был его родней, но при этом они едва ли виделись за всю свою жизнь, сейчас практически спасал его шкуру из того пиздеца, где он находился. Какое-то скользкое неприятное чувство внутри зародилось в старшем от осознания этого. Он был удивлен, зол и рад одновременно. И, скорее, он радовался не сколько тому, что судьба снова свела его с близнецом, сколько тому, что у него появился шанс на свободу. И если брат действительно за все это время придумал какой-то план, то стоило рискнуть, дабы действительно не закончить свою никчемную одинокую жизнь в этом страшном месте. — На Вас лежит огромная ответственность, юноша, - предупредил санитар, указав пальцем на Чона и нахмурив брови. — Ваш брат опасен, пока находится вне стен нашей лечебницы. Если мы узнаем, что он что-то натворил и стал угрозой для кого-либо, не только он, но и Вы будете виновным. Только вот если он вернется сюда вновь, то в Вашем случае Вас ждет камера в тюрьме. Так что я надеюсь, что Вы разумно отнесетесь к тому, что только что натворили. Молча смотря на мужчину, Чон поджал губы и сжал ладони в кулаки, злясь, но не собираясь спорить с ним, так как понимал, что в его словах была логика. У него не было цели, чтобы забрать брата и позволить ему сделать что-то ужасное. Он просто хотел быть ближе к нему, хотел спасти и помочь ему выкарабкаться из этого вместе. Именно поэтому он почти три года пахал на нескольких работах, чтобы накопить нужную сумму, выдвинутую Мэн Хо за некий выкуп Гука. От того, что Чону пришлось в принципе платить деньги за свободу брата уже было мерзко и неправильно, но иного выхода не было. Этот урод еще заплатит за все, а сейчас пусть подавится этими паршивыми бумажками и забудет о Гуке до конца своих дней. Кивнув и дав этим понять, что он все понял и услышал, Чон проводил удаляющегося мужчину злым взглядом, тцыкнув раздраженно языком и после тяжко вздохнув. — Мудак, - прошипев себе под нос, младший взглянул на стоящего в паре метров от него близнеца и затаил дыхание. Гук стоял напротив него, смотря исподлобья. В его пронизывающим до дрожи взгляде было тяжело прочитать, о чем он сейчас думал. Наверняка он злился или требовал объяснений, но пока на нем была эта маска, ключ от которой, к слову, находился в кармане брюк Чона, поговорить с ним было сложно. Да и не то место. Стоило вернуться в квартиру и там уже все порешать. Однако Чон хотел бы избавить близнеца от оков уже сейчас, но внутри все равно переживал и мог предугадать любой исход событий, если сейчас освободил бы близнеца. Поэтому он просто отвел взгляд, открывая заднюю дверь машины перед Гуком, побуждая того сесть назад. Не то, чтобы он боялся сажать его рядом с собой, пока был за рулем, но подстраховаться стоило. Гук еще минуты две стоял на месте, с недоверием наблюдая за движениями брата, пока тот все-таки не сдался и не подошел ближе, взглянув в глаза и шепча: — Поехали. У тебя все равно нет выбора. Обещаю, скоро все закончится. Когда Чон дождался, пока брат сядет назад, он захлопнул за ним дверцу автомобиля и сел за руль, стараясь выровнять дыхание. Слегка сжав руль пальцами, младший поднял голову, смотря в лобовое зеркало на Гука, который тут же отвел взгляд в сторону окна и прикрыл после глаза. Был ли смысл что-либо говорить сейчас или извиняться. Чону хотелось многое сказать, но он понимал, что Гук на данный момент был явно не в том состоянии, чтобы выслушивать все то, о чем часами размышлял брат. Для начала стоило позаботиться о нем, помыть и накормить в конце концов. И младшему до последнего хотелось верить, что брюнет слегка придет в себя и позволит все объяснить. Когда автомобиль выехал на дорогу, Гук усталым взглядом посмотрел на постепенно исчезающую из вида за высокими деревьями лечебницу и если бы он мог улыбнуться, то он бы сейчас именно это и сделал.

***

Квартира Чона была небольшой, но довольно уютной, несмотря даже на то, что находилась не в самом благоприятном районе Сеула, да и дом был весьма старой постройки. Когда Гук встал позади разувающегося брата, безразлично осматриваясь по сторонам, в голове все равно всплывали вопросы. Столько лет прошло, Чон уже был взрослым парнем, наверняка уже отучился в университете и сейчас зарабатывал себе на жизнь сам, раз у него была собственная квартира и машина. В целом он не выглядел, как избалованный и испорченный деньгами ребенок, хотя Гук помнил, что их семейный дом был абсолютной противоположностью этой квартире. Там было просторно, у отца было две машины, хотя сам Гук не до конца знал, кем работал господин Чон. И то, что сейчас его тут не было, скорее, радовало, чем огорчало. У Гука на отца еще с детства сильная обида и злость, хотя он уже давненько не вспоминал о нем. Но почему-то именно сейчас ему было интересно, что с ним и почему Чон не жил в их доме. Чон развернулся к брату. От всей неловкости и тишины между ними, ведь у старшего не было возможности даже открыть рот, у него запотели руки, а шея слегка побагровела от стыда. Он пока все равно не решался стянуть с брата наручники, поэтому просто присел на корточки перед ним и опустил взгляд на его потертые кроссовки, которые повидали уже немало судя по внешнему виду. Приподняв вопросительно бровь, Гук смотрел на брата свысока, но позволил стянуть с себя обувь и стал ожидать, что еще этот чертов парень умудрит. Может еще в туалет с ним ходить будет. Закатив глаза, старший все же приподнял руки на уровне груди, намекая, что может уже пора отстегнуть наручники и перестать бояться, что он что-то мог учудить. Нет, мысли, конечно, закрадывались в голову Гука, где при освобождении от наручников и маски он тут же бы схватил брата за горло и принялся душить его тонкую шею, упиваясь его хриплым кашлем и наблюдая, как его постепенно покидает жизнь. Но сейчас он был настолько заебан и слаб, что единственное, чего он хотел, это поесть, а после рухнуть на что-то более мягкое, чем тот матрас из палаты, который был словно камень - на нем невозможно было долго находиться в положении лежа. Поняв намек, Чон прикусил губу изнутри и все-таки неуверенно достал связку из двух маленьких ключиков, один был от наручников, а другой от маски. Просунув один в мелкую скважину на оковах и наконец освободив руки близнеца, парень готов был уже ко всему. И к тому, что на него тут же кинутся с кулаками, и к тому, что старший сейчас отберет ключи и сбежит. Но вместо этого Гук продолжал спокойно стоять, смотреть на него, и тихонько тер ладонями свои запястья. Вроде ничего страшного не должно было случиться, подумал младший и, все-таки посмотрев на второй ключ, осторожно прошел за спину брюнета, слегка убирая его темные локоны в стороны, чтобы найти замок от маски. Гук считал каждую секунду, а его сердце забилось чаще от предвкушения, что он вновь будет ощущать себя освобожденным. И если в лечебнице ему снимали маску на какие-то жалкие десять минут, чтобы он успел поесть, то теперь его избавят от боли и дискомфорта в области челюсти на долгое время. Повернув ключ пару раз вправо и наконец открыв злосчастный замок, Чон сглотнул, слыша характерный щелчок и сам аккуратно, чтобы в лишний раз не травмировать, стянул с брата весьма тяжелую по весу железную маску, один вид которой уже пугал и в целом она походила на какую-то больную фантазию инженера, который ее смастерил. В коридоре вновь повисла гробовая тишина, хотя уже можно было бы что-то сказать. Чон держал механизм в руках и не решался снова встать напротив близнеца. А тот, видимо, и не горел желанием тоже разворачиваться к нему лицом. На душе стало так скверно и стыдно, что младший опустил голову, чувствуя себя настолько виноватым и жалким, что еле как держал себя в руках, дабы не расчувствоваться и не проронить слезы. Но в тот же момент его одолевал жуткий интерес и поэтому он спустя две минуты молчания решился обойти старшего и взглянуть на него. Он сам не знал, чего ему стоило ожидать, но Гук выглядел вполне себе обычно. Точная его копия, разве что под глазами были огромные синяки и пару лишних морщин на лице. В целом, когда он не показывал свои зубы, он был вполне себе обычным человеком. Хотя сейчас он больше походил на какого-то наркомана без дозы. Слишком бледный и схуднувший. Маска явно давила так сильно, что в уголках его губ были еще свежие ранки, из которых выступала кровь. Но Гук сразу же проводил по сбегающим алым струйкам языком, слизывая и чувствуя приятное покалывание и жжение. Эта едва ощутимая боль его даже успокаивала. Чон-младший был растерян и встревожен при виде близнеца. Стоило срочно о нем позаботиться и привести его в норму, и нужно было начать с самого главного. Он был не настолько глупым, чтобы думать, что Гук был не голоден, учитывая, что младший знал, чем обычно питался его брат, так как еще в далеком прошлом отец ему все-таки все до единого выдал. Рассказал абсолютно всю правду о старшем брате: о том, каким он родился, что мать ушла из их семьи именно из-за старшего сына, что Гук был под опекой дедушки, который вместо того, чтобы вырастить из мальчика здорового человека, как все, наоборот позволял ему много лишнего, за что вскоре поплатился. И этим же обрек самого внука на такую жизнь. — Еды у меня не так много, я не успел сходить в магазин, но, думаю, смогу что-то быстро приготовить, - пройдя на кухню, младший тут же принялся рыться в холодильнике в поисках мяса и каких-либо овощей, хотя понимал, что старший второе точно есть не станет. Но может он хоть сам перекусит, а то в последние дни его состояние само было весьма тяжелым, что кусок в горло не лез от переживаний и мыслей. Гук молча присел за стол, положив руки на него и смотря на свои стертые запястья. Он так ничего и не сказал. Не потому что не хотел, а потому что банально было тяжело сформулировать мысль и издавать какие-то звуки. Ему казалось, что он лишился голоса за все это время. Находясь в лечебнице, он практически не разговаривал ни с кем, даже с санитарами. Когда он туда попал, ему даже не давали прочитать книги, он был еще довольно юн в том возрасте, что даже не получил банальное базовое школьное образование. Все, что он мог помнить, это книги из детства, которые читал, живя у деда, матерные слова, которые также узнал от него, и простые рассказы и истории, которые слышал изредка от людей из других палат. И поэтому сейчас он не собирался ничего говорить брату - он просто покорно ждал, пока ему приготовят поесть и самому все объяснят. Пока Чон копошился на кухне, чтобы все подготовить, старший наблюдал за ним, то и дело перемещая взгляд на сырое мясо на разделочной доске, желая подорваться с места и схватить этот сочный кусок прямо так. Во рту скопилась слюна и он уже ощущал этот вкус у себя на языке. И пусть к мясу животных Гук был равнодушен, все же это было куда лучше, чем мерзкая еда из психиатрической клиники с кучей заменителей и сои. Время тянулось так медленно, что уже спустя десять минут старший заскучал и прикрыл глаза, пытаясь подремать, так как усталость и голод немного взяли вверх, отчего даже его сильный организм не выдерживал. И как только ему удалось вроде как заснуть, послышалось громкое "блять!" на всю кухню, а после шипение младшего. Приоткрыв глаза, Гук сначала не понял, что случилось, пока не заметил, как Чон отложил острый нож в сторону и схватился за свой окровавленный указательный палец. В нос тут же ударил яркий запах человеческой крови, а глаза загорелись от увиденного. Близнец нехило так задел лезвием по пальцу, что кровь фонтаном брызнула на пол и стол. Старший тут же резко поднялся с места, от чего даже стул грохнулся на пол, создав лишний шум и привлекая к себе внимание Чона. Подойдя к брату и не дав тому остановить кровотечение, старший грубой крепкой хваткой сжал его руку и, мельком взглянув на ошарашенного близнеца, вобрал его порезанный палец в рот, слизывая кровь и чуть ли не упиваясь ею. Чон тут же зажмурился от неприятной боли, вспыхнув от увиденного и свободной ладонью пытаясь оттолкнуть близнеца, но тот также схватил его и за вторую руку, припечатав к столешнице и не позволяя вырваться, хотя шанс у того был. — Что ты... прекрати! - сглотнув, Чон младший поджал губы, чувствуя горячий и влажный рот близнеца на своем пальце, его язык и острые клыки, которые он, к счастью, не применял. Он просто высасывал кровь из пальца, так жадно и несколько агрессивно, что если бы не вся эта ситуация, Чон подумал бы совсем на другое. Но сейчас ему было и больно и в тот же момент неожиданно приятно, хоть и все это вводило его в полный шок. Сам же Гук, наслаждаясь вкусом братской крови, слегка расслабил хватку на его руках, думая, что тот перестанет сопротивляться. Желание впиться острыми зубами в мягкую плоть и вырвать чужой палец полностью было как никогда сильным. Но он по-прежнему все еще мог себя контролировать, поэтому уже через пару минут, когда услышал тихий недовольный стон близнеца, Гук резко выпустил его палец из плена своего рта и отпустил его. Его тело будто вновь наполнилось силой и энергией. Не то, чтобы он утолил свой голод, но жажда точно прошла, от чего он даже хмыкнул и схватил двумя руками с доски кусок сырого мяса, вгрызаясь в него и начиная быстро и неаккуратно есть. Отойдя от парня на пару шагов назад, младший приоткрыл рот, даже не зная, как реагировать на увиденное, но к горлу тут же подступила тошнота и он кое-как сдержался, чтобы его не стошнило прямо тут. Жадно проглатывая куски сырого мяса, издавая едва слышимое чавканье, старший одолел почти один килограмм свинины за пару минут, бросив на близнеца неоднозначный взгляд и наконец находя в себе силы, чтобы хрипло произнести: — Я наелся. Можешь дальше не стараться, братец, - последнее слово было сказано будто с презрением. Будто он не считал Чона своим братом, а просто издевался. Молча пройдя мимо близнеца, Гук направился в сторону ванной, чтобы побыть там одному какое-то время, надеясь, что Чон после подобного сам закроется у себя в комнате и будет сидеть там тихо, не раздражая своим видом и не провоцируя в лишний раз. Чон младший, растерянно посмотрев брату вслед, осторожно осел на пол и задрожал. От произошедшего стало так нехорошо и противно, что уже через несколько минут его все же стошнило.

***

Этой ночью Чон долго не мог заснуть. С того случая, который произошел днем, его все еще мутило, а голова раскалывалась от лезущих непрошенных мыслей. Нет, он не пожалел о том, что выпустил брата из того места, забрал к себе и теперь он был рядом с ним. Но то, что Гук вряд ли сможет измениться и стать обычным человеком, стать любящим старшим братом и опорой, уже было маловероятно. Чон слегка утонул в своих наивных желаниях, что у него все получится и он сможет сделать из старшего человека, а не подобие животного. Да что там говорить - он вряд ли даже его доверия добьется. Не после всего того, что произошло между ними. Он понимал Гука в этот момент. Никто не простит так сразу и легко за предательство и разрушенное будущее. Однако был какой-то небольшой процент того, что все еще могло измениться в хорошую сторону. Нужно лишь время... много времени, но это было возможно. Отец учил Чона никогда не сдаваться. И какое бы дерьмо не происходило бы в его жизни, всегда нужно бороться и быть сильным. К слову, Чону не хватало отца в данный момент. После того, как мать бросила их и оставила бывшего супруга с ребенком одних, Чон только и считал своего папу самым дорогим человеком в своей жизни. Он растил его и заботился, часто баловал и отдавал всего себя, чтобы в будущем у любимого сына все сложилось. И даже после того дня, когда старшего буквально отняли у них и забрали в психушку, господин Чон до последнего дня своей жизни был рядом с младшим. И пусть папа не хотел, чтобы Чон в дальнейшем столкнулся со своим старшим братом, почему-то это все равно случилось по собственной воле младшего, и он об этом не жалел - лишь ощущал какой-то неприятный осадок, что ослушался и предал отца. Пусть уже и покойного. Спустя несколько минут дум об отце и брате, который час назад наконец вышел из ванной и сейчас наверняка спал на диване в гостиной, Чон постарался все же освободиться от гнетущих мыслей и прикрыл глаза, проваливаясь в крепкий сон. Не прошло и часа, как Чон проснулся от того, что чувствовал на своей шее и на ухе горячее сбивчивое дыхание, а сверху что-то давило, будто на него положили тяжелый камень. Нехотя разлепив веки, спросонья парень поначалу не понимал, что происходило, пока перед глазами не появился знакомый силуэт, а после этот знакомый пугающий взгляд родных глаз, смотрящих далеко не с любовью. Над ним нависал старший и жадно выдыхал ему в область чувствительной открытой шеи, от чего Чон чуть ли не подскочил с кровати от неожиданности. Он громко сглотнул, смотря испуганно в ответ и чувствуя, будто его парализовало, так как двигаться было практически нереально из-за навалившегося на него далеко не легкого по весу брюнета. — Что ты делаешь? - прошептав дрожащими губами, младший схватился за плечи брата, пытаясь спихнуть его тело с себя, но тот только сильнее вжался в него, размещая одну ногу между его бедер и слегка приподнимаясь. Он ничего не говорил, но взгляд у него был такой, от которого становилось не по себе. Словно дикий зверь смотрел на загнанную в ловушку добычу, у которой не было ни шанса на спасение. И если бы это все воспринималось как ролевые игры, Чон бы не ощущал этот холодный страх в себе. Но в данный момент все было куда серьезнее и если его старший брат действительно оказался здесь с одной единственной целью, то это уже ни в какие рамки не лезло. Он сумасшедший. Вспомнив, что под подушкой парень спрятал нож на всякий случай, а это был именно он, рука рефлекторно потянулась под нее. Гук об этом даже не подозревал, поэтому когда просто обнюхивать тело брата словно голодный злой пес ему надоело, а желание впиться в такую гладкую никем не тронутую шею Чона было невыносимым, он вновь потянулся лицом к нему, пока не почувствовал возле горла острие ножа, едва ощутимо надавливающего на кадык. Гук, чуть отпрянув, опустил взгляд на нож в руке брата, даже не зная, как среагировать на подобное, так как даже его чутье на нечистое его подвело. А малой был не так уж и плох. Подстраховался. Хотя в целом старшему было наплевать, его этой херней было не напугать, да и он был не настолько недалеким, чтобы не понимать, что его брат блефовал и ни черта не сделает - кишка была тонка. Посмотрев осуждающе и выдавив усталую, но хитрую ухмылку на губах, старший со всей силы сжал руку близнеца с ножом, давя на нужные точки и еще чуть-чуть, то сломал бы ему костяшки. Зажмурившись от неприятных ощущений и невольно расслабив руку, младший вздрогнул, когда в следующую секунду нож уже был направлен к его глотке. И на этот раз кончик давил куда ощутимее, чем на шею старшего. Самое страшное было то, что старший брат ни слова не говорил. Одним лишь взглядом он так унижал и ставил на место, что все тело Чона неприятно сводило и немело. У самого будто дар речи пропал, а сердце ушло в пятки. И да, сам Чон не скрывал того, что это было просто запугиванием, но вот от Гука можно было ожидать чего угодно. Он действительно сейчас казался сумасшедшим психопатом и готовым к убийству. И класть он хотел, кто перед ним лежал. Он даже бы родную мать зарезал, как показалось парню, из-за чего он зажмурился, прикусив губу и ощущая, как кончик ножа едва проскользнул по его шее вниз, оставляя неглубокую рану. — Твой страх меня забавляет, - все же подав голос, Гук слегка склонил голову вбок, наблюдая за реакцией брата и стекающей по его шее алой густой крови, которую он тут же слизал кончиком языка, жарко выдыхая и усмехаясь. Чон зажмурился сильнее, чувствуя, как кровь прилила к щекам и шее от смущения, хотя сейчас было вообще не время краснеть от подобных действий близнеца. Это все было так странно. Ему хотелось бы, чтобы это был обычный дурной сон, и что вот сейчас, еще немного и он точно проснется. Но слабая, при этом все равно неприятная боль ощущалась так отчетливо, что если бы это и был сон, то слишком реалистичный. Неизвестно было, что творилось сейчас в голове у Гука, но там явно все заканчивалось тем, что Чон вряд ли выживет, если не предпримет что-нибудь. И все разумные мысли как назло будто вылетели из башки, заменяясь какой-то идиотией и абсурдом. Но кто сказал, что порой тупые идеи не могут быть эффективными... У Чона мозг полностью отключился, когда Гук провел языком от раны на шее к его подбородку, собираясь укусить своими острыми словно лезвие того же ножа зубами. Поэтому младший, неуверенно разместив ладони на щеках брата, посмотрел ему в глаза и, не теряя ни минуты, приблизился своими губами к его, проведя по ним языком и осторожно юркнув в горячий влажный рот близнеца, вовлекая его в неловкий медленный поцелуй. И, кажется, это сработало. Гук, удивленно раскрыв глаза от сие действия со стороны младшего, замер, смотря на него и ощущая во рту чужой мокрый и горячий язык, однако на поцелуй не отвечая. Скорее это было из-за того, что он попросту не знал, что ему делать. Он никогда подобного не делал и для него это было чем-то неопределенным. Но он не мог сказать, что это было мерзко или неприятно. Язык его брата во рту, сейчас эта маленькая весьма вкусная плоть была практически в ловушке, и Чон довольно сильно рисковал, раз решился на подобное. Именно это почему-то Гука останавливало и восхищало. Все-таки Чон не был полный ссыклом и неженкой. Гуку хоть и хотелось прокусить зубами язык брата, вырвать его с корнем из чужого рта, но Чон сам обводил им острые клыки, задевал нёбо и язык старшего, водил им в непонятном хаотичном ритме. Но поцелуй не продлился и минуты, как младший в итоге отпрянул первый, сглотнув и виновато посмотрев на брата, осознавая, что тот от этого явно нихуя не получил. И к чему это все было. Но он сам удивился, что сделал подобное. Не побоялся, что в лишний раз спровоцирует старшего, что у того мог бы сработать рефлекс и он бы прокусил ему язык, если не сожрал бы. Гук был непредсказуем. И это заводило младшего не на шутку. С ним сейчас все что угодно было желанным и опасным одновременно. — Знаешь... еда, несомненно, утоляет голод, радует и придает сил. Но есть вещи куда приятнее еды, - прошептав и воспользовавшись ошеломлением близнеца, Чон слегка приподнялся, толкнув брюнета на кровать спиной и опустившись на его бедра, теперь возвышаясь над ним. Гук, оказавшись теперь снизу, непонимающе уставился на младшего, от его наглости даже хотя перестать церемониться и уже наконец получить свое, но какой-то дикий возбуждающий интерес к дальнейшему не позволял ему сейчас применять свои силы полностью. Чон понял, что близнец кажется не догонял, к чему он клонил, поэтому он осторожно склонился к молодому мужчине снова, едва ощутимо коснувшись губами его скулы, и прошептал: — Секс. Страстный, горячий и долгий. Это лучше любой еды. Хочешь поспорить... — Не понимаю, о чем ты, - поджав губы, Гук нахмурился сильнее, наблюдая за тем, как младший принялся расстегивать пуговицы на своей ночной рубашке, обнажая свое подтянутое стройное тело, от вида гладкой светлой кожи у старшего перехватило дыхание. Сейчас бы впиться в него зубами, оторвать кусок мяса на боку или груди. Мысли были заняты лишь чувством голода, нежели тем, о чем вещал Чон. — Просто доверься мне сейчас. Знаю, это невозможно, но обещаю, тебе должно понравиться. Если же нет, то... - подавив нервный смешок и пытаясь отшутиться, хотя где-то внутри страх еще присутствовал, младший вздохнул, стягивая с себя рубашку и откинув в сторону, после сам приподнимая футболку брата к груди, чтобы тоже немного обнажить его покрытое синяками и шрамами тело: — То я позволю тебе попробовать меня на вкус. От последних слов Гук немного расслабился, но все равно в голове было туманно. Он просто лежал на месте, позволяя младшему брату делать все самому, и чувствовал он себя весьма странно. Чон не хотел в данный момент быть резок и спешить, но и на практике, секс с девственниками он не особо любил, а судя по растерянному виду старшего, у него явно никого не было раньше. Но хотелось бы верить, что он хотя бы удовлетворял себя и знал, что такое оргазм. Психушка психушкой, а он был взрослым мальчиком и явно переживал переходный возраст и сексуальные потребности. Покрывая тело брата короткими поцелуями, Чон то и дело поднимал взгляд исподлобья на брата, который спокойно лежал, но с каждой минутой будто начинал дышать чаще. Не хотелось бы думать, что ему это все было неприятно, хотя может эти прелюдия были ни к чему, пока он не осознавал всю их прелесть. По крайней мере это немного успокаивало и расслабляло тело, и, к счастью, пару таких махинаций, и Гук все же стал слегка выгибаться, когда Чон проводил губами и языком по его синякам и шрамам на теле, в тот же момент плавно ерзая задницей на его паху сквозь ткань одежды. Говорить что-либо не имело смысла - нужно было чувствовать. И у Гука это получалось, потому что уже через некоторое недолгое время младший ощущал, как возбуждение брата под ним нарастало, а тело слегка покрылось испариной от жара. Сам же Чон мог возбудиться довольно быстро. Не то, чтобы в его жизни было много половых партнеров, но он мог запросто, сам того не подозревая, возбудиться или кого-то возбудить своими действиями. И даже сейчас, когда ему казалось, что его брат после всего мог вообще оказаться не тем, кому все это нужно было, младший довольно улыбался, когда ощущал, что делал все правильно. — Если тебе некуда деть свои руки, можешь положить их сюда, - взяв брата за ладони, Чон побудил близнеца сжать ими свои ягодицы и после приспустить с себя пижамные шорты. Старший тяжело дышал, смотря на брата над собой, полностью пытаясь ощутить каждое прикосновение, прислушаться к стуку чужого сердца, поэтому схватывал практически все налету. Он в принципе всегда мог превзойти то, чему его учили, поэтому он уже через пару минут крепко и с силой мял упругие ягодицы брата ладонями, сам рефлекторно толкался пахом между его бедер, ощущая потребность и возбуждение, которое давило на ткань штанов. Решив долго со всем не тянуть, Чон все же приподнялся с чужих крепких бедер, полностью избавляясь от всей одежды и сглотнув застрявший ком в горле, когда пришло время приспустить резинку чужих штанов, выпуская твердую плоть наружу. Сейчас почему-то ему показалось, что он был девственником и это ему было стыдно. Может дело было в том, что перед ним лежал родной брат-близнец, смотрел так, что пробирало до дрожи в приятном смысле. Или же дело было в том, что несмотря на первый опыт, Гук сейчас выглядел куда более сильнее и активнее, был расслаблен и готов. В любом случае, если уж Чон все начал, нужно было доводить до конца, так как перспектива давать брату себя сожрать была не очень радужной. Наконец приспустив с близнеца штаны до бедер и опустив взгляд на его крепкий аккуратный член с багровой влажной от предэякулята головкой, младший едва сдержал себя от тихого вздоха, хотя чего было стесняться, по факту его орган был таким же, но почему-то при виде члена старшего у него во рту скопилось дохуя лишней слюны. Сосать он не собирался, хотя хотелось бы, но если все будет в дальнейшем хорошо, до этого должно было рано или поздно дойти. Хмыкнув, замечая на своем органе задержавшийся там весьма надолго взгляд младшего, Гук крепче сжал его задницу широкими ладонями и облизал пересохшие губы. В теории он понимал, что делать, да и сейчас его так возбудили, что он сам не ожидал, что у него получится отвлечься. Хотя животный голод все еще присутствовал, а тело близнеца было как никогда соблазнительным и аппетитным - может правда это в какой-то степени заменило бы ему мысли о еде. Чон младший не считал критичным то, что не подготовил себя, да и он снизу практически никогда не бывал, всего-лишь пару раз по интересу пробовал сам, чтобы просто понять, каково это. Поэтому пусть ему и будет больно, это всяко была не такая адская боль, как если бы тебя этой ночью сожрали. Да даже та боль при порезанном пальце ощущалась острее. Сплюнув на свою ладонь и после обхватив ею член близнеца, принимаясь плавно и неспеша поглаживать по всей длине, смешивая вязкую слюну с выступающей смазкой, Чон наблюдал за реакцией близнеца, который то и дело отводил взгляд, слегка краснел и издавал хриплые вздохи и полустоны. Да, ему однозначно нравилось. И это не могло не радовать и потешать самолюбие Чона. Привстав слегка и пододвинувшись ближе, младший наконец подставил головку чужого члена к своему также раннее смазанному слюной проходу, чуть потеревшись им о брата и прикусив губу изнутри. Если бы не легкий страх быть порванным, но бы насел на Гука одним движением. Но пришлось немного повозиться, поэтому наконец плавно и аккуратно принимая в себя горячую крупную плоть, младший зажмурился от дискомфорта, но не давал себе время передохнуть. Терпел до последнего, даже пару раз болезненно постанывал, а Гук, наблюдая за подобной картиной, больше распалялся и заводился. Терпеть и ждать он не любил, поэтому когда ему показалось, что Чон копошился уже чересчур долго, он сам схватил его за бедра, грубо и резко насаживая до самого конца, тут же слыша чужой громкий стон и ощущая своим членом узкое тугое нутро близнеца. Там было так жарко и слегка влажно, что терпеть и просто вот так лежать и ждать, пока станет легче - было не интересно. Младший поджал губы от неприятных сперва ощущений, но старался как можно скорее привыкнуть, однако теперь Гук не давал ему на это времени. Слишком увлекся, что впился короткими ногтями в его бедра, с силой царапая кожу и даря новую порцию дискомфорта. Едва слышно болезненно простонав, Чон не смел как-то осудить старшего за подобные действия, но где-то в глубине души он был рад уже тому, что его не зарезали сейчас. Чувствуя член близнеца в себе полностью, парень опустил ладони на грудь старшего, принимаясь все-таки двигаться: сперва осторожно и медленно, почти полностью слезая и вновь насаживаясь. Внутри все горело от жара и возбуждения. Пальцы на ногах поджались, а от прикосновений старшего к телу каждая зона была будто эрогенной. Гук особо не нежничал в отличие от брата. Он крепко и до боли сминал его кожу на бедрах и заднице, даже пару раз звонко шлепнул, от чего тело близнеца то и дело вздрагивало от неожиданности, а с губ срывался хриплый стон. Пальцы ловко и яростно сжимали твердые соски, оттягивая и царапая чувствительные горошины, а после опускались на поясницу, стискивая мягкую кожу. Чон старался двигаться на члене брата с каждым разом чуть быстрее и глубже, но старший будто с цепи сорвался и ему этого было мало. Наблюдать на восседающем на твоем члене близнеце было, конечно, одним из приятных зрелищ, которые Гук бы сравнял с картиной расчлененной козы и ее выпотрошенных наружу кишок, но младший был слишком медленным. Пришлось взять все в свои руки и прекращать это невыносимое безумие. Хотелось дойти уже до того самого пика удовольствия, насладиться процессом сполна и в идеале прекрасно было бы вкусить чужой крови в порыве той самой страсти, о которой лепетал братец. Жмурясь от все большего удовольствия и пытаясь сдерживать себя от лишних протяжных стонов, младший от неожиданности охнул, когда его резко и по-хамски завалили на спину, возвышаясь над ним. Теперь двигаться в покорном дрожащем теле было удобнее и легче, поэтому Гук тут же принялся яростно и остервенело вдалбливаться в слегка растянутую дырку младшего, ладонями перехватив его запястья и тяжело дыша на каждом толчке. Близнец выгибался только сильнее, невольно обхватив ногами чужие бедра и пытаясь поддаваться навстречу органу близнеца, кусая свои губы в кровь и тихо скуля. Заметив выступающую из ранки на губе кровь, Гук тихо прорычал, не в силах себя сдерживать и прижавшись губами к губам младшего, жадно посасывая нижнюю и до последнего себя отгораживая от мыслей использовать зубы. Если укусит, то уже не сможет контролировать себя и свои потребности. Приходилось вымещать всю ярость и гнев в резких толчках, сопровождающихся звонкими шлепками и хлюпаньем чужой дырки. — Я хочу тебя сожрать! - прорычав в самые губы близнеца, Гук зажмурил глаза, чувствуя, что так долго не продержится и ему надо довести все до той самой точки, от которой он наконец красочно и обильно завершит это безумие. Чон сглотнул, тихо всхлипнув от удовольствия и дрожа всем телом ощутимее, выгибаясь в пояснице и понимая, что брату тяжело, но ему нужно держаться. Если он убьет его, то об этом узнают и он снова будет страдать. Нужно было быть его якорем и помощью; чтобы у него была мотивация и то, ради чего стоило все это терпеть. Поэтому ничего не ответив на такое заявление, Чон приподнял голову и вновь страстно и голодно впился в губы брюнета, лаская его язык своим и про себя молясь, чтобы тот ответил. Гук ответил на поцелуй. Правда тут же перехватил всю инициативу на себя, проталкивая свой длинный влажный язык в глотку младшего глубже и яростнее, буквально трахая его не только в задницу, но и в рот. Толчок и еще толчок. Тихие протяжные полустоны в мокрый поцелуй. Жар и влажность чужого тела. Мысли о горячей вкусной крови и мясе этого человека перед собой. И Гук наконец не выдержал, заканчивая. Содрогнувшись всем телом и обильно заполняя близнеца своим семенем до краев, молодой мужчина наконец оторался от распухших покрасневших губ брата, переводя дыхание и резко выходя из его пульсирующей дырки, падая на постель рядом с ним. Чон младший завершил практически одновременно с братом, когда ощутил в себе заполненность не только от члена, но и теплой вязкой спермы внутри себя. Но от пережитого оргазма Чон будто потерял сознание, так как сил абсолютно не осталось, а перед глазами все помутнело. Вымолвить хоть слово после подобного не поворачивался онемевший язык, а вот Гук, спустя несколько минут после того, как заметил, что брат отключился, сел на месте и поджал губы, тяжело вздыхая. Он сам не понимал, что сейчас произошло и как вообще до этого докатился. Он шел в комнату Чона с мыслями о том, чтобы загрызть его как собака, он презирал его еще с того момента, как встретил впервые, он все еще чувствовал предательство и жгучую боль внутри, и после этого он все равно не простил и не думал прощать его. Такое будет с тобой всю жизнь. Как сильно бы человек не был тебе родным и дорогим, вот так просто сдаваться перед собой и своими принципами не получалось. Да, ему было ахуенно трахаться с младшим братом и чувствовать контроль над его телом и разумом. Но что сейчас? Сейчас снова голод и жажда мести. Переведя взгляд на рядом валяющийся нож, брюнет неуверенно взял его в руку, сжав крепко рукоять и посмотрев на тихо сопящего близнеца. Такой уставший и невинный, что аж до мерзости и тошноты вымораживал своим присутствием рядом. Хотелось провести ножом по всему его телу, оставляя одну длинную рану от шеи до пят. Вонзить нож в его живот и ударять-ударять-ударять до крупных брызг крови. И все же он не мог. От самого себя становилось тошно за какую-то слабость внутри. Каким бы плохим его брат не был в прошлом, сейчас он буквально вытащил его из ада и дал вторую жизнь. И если бы не он, Гук все еще гнил бы в той проклятой лечебнице, терпел мучения и издевательства санитаров и Мэн Хо, давился бы отвратительной едой и слышал по ночам голос дьявола. А теперь у него вроде как появился дом и человек, который пытался ему помочь и оставался последним из родных. Может все на данный момент было не так уж и ужасно и стоило действительно переждать, чтобы в дальнейшем разобраться во всем. Голова начала гудеть от боли и усталости, поэтому Гук просто молча поднялся с кровати, держа в руках нож, который пару минут назад мечтал воткнуть в собственного брата, и снова посмотрел на младшего, запечатлев его невинный спящий вид. И только когда он вышел из комнаты и прошел на свой диван, рухнув на него, парень без лишних раздумий провел тем самым лезвием ножа по своей ладони, как тогда в детстве, когда безумно хотел есть, а ничего дома не было. Заметив выступившую из раны кровь, он молча прижал руку к губам, закрыв глаза и наслаждаясь собственным вкусом, утоляя жажду и постепенно засыпая с пустыми мыслями.

Завтра тебе будет больно, надо умереть сегодня.

Попробуй вкус крови, это что-то новое.