the taste of blood

Над ночным небом сгустились темные тучи, и периодически слышались раскаты грома. Сегодня обещали долгую ночную бурю и сильный ливень. Хорошо, когда в такую погоду ты находишься в своем уютном теплом кабинете, в руках у тебя стакан дорого старого коньяка и толстая сигара. Мэн Хо сидел в кожаном кресле, задумчиво смотрел в окно, а на его устах была едва заметная, но расслабленная улыбка. Прошло всего ничего с момента, как глава психиатрической лечебницы позволил одному из своих самых опасных и в тот же момент дорогих пациентов почувствовать вкус свободы, однако для самого мужчины эти несколько дней были наравне с вечностью. Ему было куда спокойнее, когда он знал, что Гук был в пределах этого места, не мог самовольничать и видеть этот свет за стенами своей палаты. Но с момента, как его внезапно появившейся настырный братец смог забрать его под свою опеку, даже раздобыв неизвестно откуда приличную сумму денег для "выкупа", хотя изначально Мэн Хо был уверен, что таких денег у Чона не будет, мужчина не мог спать и продолжать работать. Но он всегда держал свое слово, и с огромной неохотой позволил братьям воссоединиться. Мэн Хо не считал себя до конца честным человеком, поэтому кто сказал, что уже через такой короткий срок он не захочет вернуть Гука туда, где ему было самое место. Он даже сам себе не врал, что Гук ему был весьма дорог для необходимых собственных целей. В отличие от многих других психов, которые уже походили на овощи после лоботомии, еще совсем молодой парень обладал не только невероятной силой, но и все еще был в своем уме, а это означало, что для Мэн Хо Гук в дальнейшем мог послужить чем-то вроде оружия. Не зря он столько лет растил его в своей лечебнице, позволял ему больше, чем кому-либо другому из пациентов. Разумеется, все это было неспроста. И как бы сильно главврач не желал смерти для такого отродья, как Гук, на данный момент у него были свои планы на этого парня, а это означало, что стоило наконец браться за дело по возвращению "своего". — Какая одновременно жуткая и прекрасная ночь, падре, не находите? - сделав глоток янтарной жидкости, мужчина прикрыл тяжелые веки и ухмыльнулся. Стоящий все это время позади кресла, где сидел Мэн Хо, священник тоже перевел взгляд в сторону большого окна напротив, сжимая в руках библию и четки и согласно кивая. Святой отец Джу Куанг был одним из самых близких и верных друзей (если можно было бы назвать всех хороших знакомых Мэн Хо вообще друзьями) мужчины. Он зачастую был как его правая рука, выступал в некой роли экзорциста, когда необходимо было повозиться с очередной психически-неустойчивой "жертвой Дьявола". В целом, мужчина знал свое дело, так как служил и содержал собственную церковь в центре города. Владел не меньшим авторитетом среди светской элиты, чем тот же Мэн Хо, поэтому всегда был на его стороне, даже когда казалось, что владелец психиатрической лечебницы поступал крайне неправильно и бесчеловечно. Мэн Хо уже давно понял, что и в религии, и в политике сидели такие же скользкие типы, как он сам. И что стоило неплохо им заплатить или внушить, что если они все будут держаться вместе, то никто и никогда не встанет против них, то ими можно было спокойно управлять как пешками на шахматной доске. — Обычно, когда погода так немилосердна к нам, случается что-то нехорошее. Мое чутье никогда меня не подводило. Даже сейчас, мы с Вами сидим здесь в тишине и покое, а где-то неподалеку что-то происходит или уже произошло. И, как мне кажется, я будто знаю, что именно и из-за кого. — Я знаю Вас порядка семи лет, господин Хо, и за все это время ни разу не сомневался в Вашем великолепном чутье. Бог гневается, потому что на земле снова неблагодарные люди творят зло и упиваются грехами. Вы снова думаете о том молодом парне? — Меня так легко прочесть, падре? - Мэн Хо нервно усмехнулся, закуривая и выдыхая. Мужчина никогда не скрывал, что был одержим Гуком с момента, как забрал его еще совсем мальчишкой. И пусть эта одержимость была даже не близка к адекватной, Мэн Хо и сам прекрасно знал, что если он не сможет больше управлять и распоряжаться жизнью этого человека, пускай и с весьма серьезным феноменальным дефектом, то какой смысл ему и дальше содержать это место. На фоне Гука все остальные больные были обычными людьми. Над некоторыми пусть и ставили ужасные опыты в надежде создать что-то загадочное и даже опасное, но эти слабаки в конце концов долго не жили. Гук же был именно тем драгоценным камнем среди всех этих серых булыжников, он даже и рядом не стоял с ними, потому что обладал нечеловеческой силой и мощью. Поэтому Мэн Хо так держался за него и в первую ночь, когда Гука забрали у него, готов был разнести все вокруг. Даже деньги, которые он тратил на все, что могло бы его как-то отвлечь, уже были не так значимы как факт того, что Гук был бесценным экземпляром, который стоил намного дороже любых денег мира. Который стоил дороже нескольких тысяч чужих жизней. И мужчина жалел, что сделал эту глупую ошибку, позволив Гуку покинуть пределы больницы. Но в тот же момент, он был уверен, что в ближайшее время они снова увидятся. И уже тогда Мэн Хо наконец сделает то, о чем давно мечтал. Джу Куанг ничего не ответил, скептически хмыкая и поправляя на носу очки. Он мало чего знал о Гуке и уж тем более о его брате-близнеце, но кажется, пару раз он видел, как к нему в церковь на исповедование когда-то наведывался господин Чон со своим сыном. Вероятно, это и был тот младший из близнецов. С отцом мальчика мужчина был в неплохих отношениях. Среди тысячи обычных прихожан, господин Чон запомнился довольно надолго. Да и когда мужчина умер, Джу Куанг был именно тем, кто присутствовал на его похоронах и читал молитву. Удивительно, но именно это и помогало мужчине быть немного в курсе происходящего, поэтому он даже знал какую-то полезную информацию, которая могла бы в дальнейшем помочь. Лично с Чоном святой отец не общался, однако знал один полезный факт о том, когда и в какое время младший из сыновей господина Чона наведывался к нему на могилу. В этот момент мужчина криво усмехнулся и решился на признание. — Кажется, я знаю, как помочь Вам вернуть его. На такое заявление Мэн Хо перестал улыбаться, медленно развернувшись в кресле лицом к священнику и прищурившись. Конечно, он мог бы и сам спокойно найти Гука, если бы привлек к этому все свои связи, но к этому нужно было бы готовиться заранее, а вот от падре он совсем не ожидал таких слов, поэтому его любопытство и неимоверное желание вернуть все, как было, разожгли в нем дикий интерес. — Я весь во внимание. Я готов на все, лишь бы вернуть Гука обратно!

***

Гук боялся уснуть больше, чем на пару часов. Весь его разум поработила тяжелая тревожность и страх, что если он уснет окончательно, то брат в это время под шумок сбежит от него, проснется первый, а может даже и сам решит как-то притронуться к нему или убить. Доверять после всего произошедшего младшему у Гука больше не получалось. Тот, вместо того, чтобы дать объясниться и все уладить, готов был схватиться за нож и наверняка без сожаления вонзить его в собственного брата. Хотя казалось бы, сам Гук мог нанести брату куда большего вреда, что собственно и сделал, пусть и своеобразно. Но он не винил себя за то, что позволил младшему остаться жить этой ночью. У него были свои причины на все это, и как бы сильно сейчас он не мечтал вонзиться зубами в глотку близнеца, сожрать его мясо, обглодать кости, Чон все еще был ему нужен. Самым главным сейчас было это поскорее уехать куда подальше, скрыться от всего мира и там уже думать над своей дальнейшей судьбой. А Чон, хотел он этого или же нет, должен был теперь выполнять все, что ему скажут. Да и зная брата, Гук почему-то был уверен, что как бы сильно тот его не боялся или ненавидел, иного выхода у него не будет и ему придется последовать за ним. Чон только снаружи казался смелым и сильным, внутри он уже давно был разбит и слаб, что означало, им можно было спокойно и легко манипулировать. Из-за шума сильного дождя за окном и грозы у старшего все равно не получилось как следует поспать, поэтому когда погода слегка успокоилась, а на улице уже начало светать, он резко сел на месте, схватившись за голову и тяжело дыша. В голову из раза в раз лезли воспоминания минувшего вечера. Образ близнеца, его голос и заплаканные глаза, его дрожащее покрытое синяками и царапинами тело, его нескрываемый страх и боль, а вокруг лужи крови, отрезанные части тела другого человека и исходящий отовсюду смрад. Оставлять все, как есть, было нельзя, поэтому молодой мужчина тут же поднялся с места, медленно проходя на кухню и оглядываясь вокруг. Не до конца отмытые кровавые разводы, уже засохшая на кафельном полу чужая рвота и капли спермы. Отмывать все это не было никакого смысла, тем более времени было не так уж и много. На часах уже было около шести утра, и чем раньше они с Чоном покинут квартиру, тем лучше. Экран чужого телефона, который все это время покоился на кухонном столе, вновь засветился от нового уведомления, поэтому Гук тут же взял смартфон в руки, замечая огромный диалог переписки с матерью погибшего, которая, судя по сначала обеспокоенным, а после по гневным сообщениям, где он и почему не отвечает, не находила себе покоя. А это вело к тому, что если не держать ее в курсе и продолжать молчать, она точно забьет тревогу. Старший нахмурился, поджав губы и все же печатая от имени владельца телефона сообщение для его матери, придумав отговорку, что задержался и ночевал у друга, дабы она не волновалась. Это хотя бы на какое-то время позволит отсрочить поиски Кима, так что к этому времени, как надеялся Гук, они с братом будут уже далеко отсюда. Как только парень постарался собрать человеческие останки по мусорным пакетам, чтобы не оставлять все это как есть, ведь он планировал уже идти будить брата, а тому вряд ли после и так ужасной ночи захочется видеть все это снова (именно в этот момент Гук почувствовал себя на секунду заботливым братом), старший Чон собрал все мешки в небольшую кучу, планируя забрать все это, чтобы сжечь и скрыть часть своего преступления. Заметив на полу телефон близнеца, Гук поначалу не решался брать его в руки, но когда его любопытство начало брать вверх, он все же залез в чужую галерею и переписки, сам того не хотя, но будто ебанный мазохист просматривая совместные фотографии брата с бывшим возлюбленным и их старые насыщенные диалоги. Гнев и злоба внутри нарастали только сильнее, а коварство и злорадство, что он наконец избавился от лишнего мусора в жизни младшего, приятной волной растекались внутри, вызывая на лице победную ухмылку. Но Гук был весьма злопамятным, и даже если у Чона никого кроме него не осталось, он все равно заплатит еще за все то, что сделал или не сделал, когда это было необходимо старшему. Чон ощутил резкий холод и неприятную боль во всем теле, от чего пришлось нехотя разлепить веки и тяжело выдохнуть. Он не сразу смог разглядеть что-то перед собой, так как перед глазами будто была мутная пелена и ему даже на секунду показалось, что он лишился зрения. И только когда его тяжелая, будто налитая свинцом голова слегка повернулась в сторону, а перед взором возникло знакомое лицо, младший тут же резко дернулся, неуклюже приподнимаясь и отодвигаясь на другую сторону постели, испуганно таращась на близнеца и затаив дыхание. Тот спокойно сидел на корточках у постели, все также сердито прожигая своим невыносимым взглядом до мурашек. Примерно чего-то такого и стоило ожидать. Чон выглядел неважно. Его синяки и гематомы на бедрах и боках стали более заметны, кровь слегка подсохла на царапинах, но казалось, сделай одно лишнее движение, как она лопнет и снова польется из ран. Глаза парня были красные и опухшие после слез, но даже сейчас в них читался испуг вперемешку с ненавистью и обидой. Он вновь начал дрожать, и это было вряд ли от холода, пусть он и был сейчас в одной толстовке. Его бы пригреть сейчас в своих объятиях, нашептать всякой успокаивающей херни на ухо и целовать каждый синяк, но это сделал бы кто угодно, но не Гук, который просто тяжело вздохнул, медленно поднимаясь на ноги, от чего младший снова попытался отодвинуться, будто так и готовился к тому, что его сейчас снова схватят и изобьют. Но старший только поджал губы, понимая, что запугал брата до такой степени, что тот уже боится просто любого его движения, и почему-то от этого на душе стало так скверно и мерзко, что злился старший уже не сколько на младшего, сколько на себя. Но развозить сопли и тратить время попросту сейчас нельзя было, поэтому он просто еще раз осмотрел младшего с ног до головы и хриплым, но уверенным голосом заявил: — Через десять минут жду тебя на кухне. Более ничего не говоря, старший покинул комнату брата, а тот, проводив Гука неоднозначным взглядом, судорожно задышал, чуть ли снова не поддаваясь этим мерзким непрошенным эмоциям. Почему-то он где-то там внутри надеялся, что Гук хотя бы после всего, что натворил, осознает свою вину и хотя бы попросит прощения не на словах, а на действиях; хотя бы просто даст понять, что не обидит больше, но вместо этого в очередной раз доказал, как сильно ему похуй на всю эту ситуацию и брата в целом. В прочем, Чон уже потерял всякую надежду на то, что с братом у него теперь что-то наладится. Ни Гук, ни сам Чон уже не верили, что после всего этого была вероятность сблизиться, как того хотел младший. Будешь добр с ним - ему будет все равно, будешь строг с ним - ему будет все равно, но в придачу он еще и заплатит той же монетой. Какой теперь был смысл вообще быть рядом с ним и помогать ему. Младшего разрывало от того, что он сам не понимал, правильно ли он поступал в этой жизни. Дерьма сам натворил не меньше, наивно полагая, что такой человек, как Гук способен был жить как все. Там уже давно все проебано, поэтому стараться уже бесполезно. И парень пришел к окончательному выводу - как сильно бы он вопреки ненависти к брату все равно не держался за него, расхлебывать за ним дерьмо и помогать он больше не намерен. И поэтому стоило бы самому уже включить того холодного мудака и эгоиста, чтобы это все больше не приносило такую невыносимую боль. Сейчас были куда серьезнее проблемы, точнее одна - мертвое расчлененное тело бывшего, с которым нужно было срочно что-то делать. Кое-как придя в себя спустя пару минут, младший Чон все-таки лениво поднялся с постели, ощущая себя так, будто по нему пару раз проехалась тяжелая фура. Суставы ломило, в голове было туманно, присутствовало даже легкое головокружение. Он сам не знал, сколько не пребывал в сознании - лучше бы он так в нем и не оставался. То, что сейчас он все еще дышал наоборот его огорчало. Закрадывались мысли, что он и правда был бы не против умереть еще тогда, как бы сильно ему не было страшно. Собравшись и пройдя в ванную, ополаскивая лицо ледяной водой пару раз и почистив зубы, так как во рту от ранее вырванной желчи и крови было неприятно и сухо, Чон наконец прошел в сторону кухни, не поднимая взгляда оставаясь стоять у стола, за которым уже сидел Гук и покорно ждал его. Заметив близнеца, старший тут же поднялся с места, пройдя к холодильнику и доставая оттуда бутылку воды, протянув ее брату, на что тот, так и не удосужившись посмотреть глаза в глаза, мотнул головой в знак отказа и сам сел за стол, накинув на голову капюшон худи. Сейчас ему как никогда хотелось скрыться от всего мира и от старшего в том числе; от его пронизывающего взгляда, в котором было не ясно, что тот переживал внутри, от его слов, которые он скажет вот-вот, улавливая слухом холодные нотки в его и без того низком голосе. Все сейчас это было противно и не нужно, и как бы сильно Чон не хотел сейчас оказаться подальше от брата - он все же был здесь, был готов выслушать, но вряд ли принять все сказанное близнецом положительно. Все равно вряд ли тот будет раскаиваться и выяснять отношения - не до этого было. Гук, заметив явно неблагоприятный настрой брата, лишь хмыкнул, сам отпивая из бутылки немного воды, чтобы прочистить горло, хотя ему и было абсолютно все равно от какой-то безвкусной жидкости. После он сел напротив и наконец заговорил: — Я скажу очевидную вещь, но нам нужно убираться отсюда. Прямо сейчас. Семья этого ублюдка уже начинает беспокоиться, и чем быстрее мы избавимся от его тела и будем далеко отсюда, тем лучше. Поэтому, сейчас ты соберешь все самое важное и необходимое и мы уезжаем. Чон все это время молча смотрел на гладкую поверхность стола, до боли прокусывая губу изнутри и сжимая ладонями свои колени. Все так просто для Гука было, оказывается. После всего, что произошло, как он продолжал вот так спокойно и ровно говорить, держать себя в руках, когда на деле происходил полный пиздец, который как раз и случился по его вине. Как у него вообще язык поворачивался указывать Чону, что нужно делать, при этом так и не сказав жалкое "мне жаль". И он после этого еще и уверен, что Чон пойдет за ним, будет и дальше ходить как хвостик? Казалось бы, что ему стоило убить и брата, а после уйти самому, ведь так было проще. Чон был словно балласт, который, возможно, будет тянуть его только вниз в будущем. Вот этого младший так и не понял. Но он знал, что если его оставили в живых, значит для этого была своя цель. Вероятно, сейчас он все еще жил только потому что был нужен старшему для чего-то своего, а не потому что тот просто сжалился над ним из-за каких-то сраных чувств. Собирать, собственно, было нечего, разве что можно было забрать важные документы и бумаги, как и полагается - больше у Чона ничего важного не было. Задавать лишних вопросов и пытаться добиться хоть каких-то объяснений от брата не было сил и смысла, он был прав, что уходить стоило немедля, и Чон пребывал уже в таком похуистическом подавленном настроении, что ему было даже самому лень разговаривать и делать что-то наперекор. Он без лишних слов поднялся с места, чем тут же привлек внимание близнеца, который, кажется, не ожидал, что его упрямый братик вот так сразу и запросто послушается. Но, сказать честно, он был рад и ощутил себя неким авторитетом и главным. Да и как могло быть иначе. Он уже достаточно натворил, чтобы запугать человека до такого, что тот уже банально даже будет бояться смотреть в глаза и говорить что-то не то. Возможно, если бы не такие серьезные обстоятельства вокруг, то его бы даже кольнула совесть и он попытался бы сам докопаться с вопросами и разбирательствами, но в данный момент было некогда. Он стал ожидать близнеца у входной двери, и когда, тот наконец вышел из спальни с небольшим рюкзаком на плече, в который положил самое необходимое, старший натянул на лицо обычную тканевую маску и, не смотря на то, что хотел еще что-то сказать, вмиг осекся и мотнул головой, беря в свои руки три мусорных мешка, в которых покоились человеческие части тела и одежда погибшего. Когда он вышел с близнецом из квартиры, то ощутил себя вновь живым. Вот и все. Он покидал это небольшое временное убежище - оставлять ему было нечего, как и забрать. Он пришел ни с чем, а уйдет разве что только с кровью и чужой жизнью на руках. У него был шанс попробовать стать обычным человеком и жить в мире и спокойствии, а он только обрек ряд новых бед на свою и брата голову. И что будет дальше, не знал даже он. Но что-то ему подсказывало, что пока рядом находился Чон, они будут в порядке. И если и получится рано или поздно сплотиться, против них пойти будет невозможно. Заперев дверь в свою излюбленную, бедную, но такую родную квартиру, ради которой Чон так старался многие годы, чтобы наконец появилось что-то свое, младший печально вздохнул, радуясь хотя бы тому, что помимо этой квартиры было еще одно место, куда он периодически сбегал. У отца была недвижимость за пределами города, куда Чон ездил почти каждое лето, дабы отдохнуть от городской суеты. Этот дом находился в небольшой деревне и чем нравился парню, так это тем, что находился почти на самой окраине, а это означало, что вокруг не было соседей, никаких зданий и магазинов. Рядом был небольшой лес и озеро. Может это немного и успокаивало, но все равно бросать родной дом, работу и знакомых было тяжело. И пусть пока у них на первое время будут деньги, ездить в город за вещами первой необходимости будет непросто, так как пройдет еще день или два, как они, наверняка, будут разыскиваться полицией, которая в скором времени сюда нагрянет. И даже в полицейском участке семью Чон весьма неплохо знали некоторые офицеры и детективы, а это могло означать, что кто-то, да рано или поздно узнает об этом загородном доме. Тем более, кто может быть уверенным, что Гук снова не натворит чего-то страшного и опасного. Там, где он - спокойствия и расслабленности не будет. В прочем, и на это Чону уже было в какой-то степени плевать. Если уж он допускал мысли о своей смерти, то загреметь в тюрьму по сравнению с этим было тоже не так уж и страшно. Сев в машину, младший уже было подумал, что брат сядет рядом с ним на переднее пассажирское место, но тот, развалился на сиденье сзади и откинул голову на спинку, тяжело выдохнул, так и не снимая маску. Чон даже не представлял, как им теперь пытаться скрыться, учитывая, что они были близнецами и следить друг за другом все время не получится. Вряд ли Гук будет рад все время сидеть в доме и даже не выходить прогуляться, но если его отпустить одного, то он явно не сможет сдержаться и нападет на кого-нибудь. За ним нужен был глаз-да-глаз, но Чон же не робот и не сможет все время следить за братом. В отличие от старшего он долго спит, знает, каково это - когда хочешь побыть наедине сам с собой, а учитывая, что сейчас придется не работать, он будет с братом практически 24/7 вместе. После всего случившегося это меньшее, чего хотел младший, но когда ему вообще давали хоть какой-то выбор. Посмотрев на старшего в лобовое зеркало, Чон поджал губы и все же впервые за последние несколько часов молчания произнес: — Прежде, чем мы уедем во временное убежище, я хочу кое-куда заехать. Старший тут же открыл глаза, переместив взгляд вперед и вопросительно посмотрев на близнеца. Что-то ему не очень нравилась идея тратить время зря и куда-то еще заезжать, тем более после полного недоверия к парню он уже подозревал всякое, мол Чон поедет в полицию, в больницу, и самым худшим исходом было - клиника, откуда он и забрал когда-то Гука. Старшему хотелось раньше верить, что Чон бы так никогда в жизни не поступил, но сейчас, когда в его взгляде читалась ненависть и предательство, он мог пойти на что угодно, чтобы избавиться от монстра, которого сам и вернул к свободе. — У нас нет времени на это. Ты сейчас поедешь далеко отсюда и никуда не будешь заезжать. Это даже не обговаривается. — Нет, Гук, - прервав брата весьма гневным строгим голосом, Чон сжал ладонями руль и стиснул зубы. Он мог командовать им раньше, но сейчас младший был не намерен покорно слушаться и делать так, как хотел его близнец. Хватит с него такого скотского отношения. — Мы сначала кое-куда съездим и только потом я увезу тебя из города. Это не обсуждается. Заведя наконец машину и переглянувшись снова с братом, ловя на себе прожигающий злобный взгляд черных глаз, парень в душе даже сам за себя стал гордиться, что смог на этот раз поставить на место Гука, а не оказаться в такой ситуации сам. Он хотел по-плохому? Тогда с ним будут тоже по-плохому. Практически всю дорогу в салоне автомобиля была гробовая тишина. Чон старался ехать в назначенное собой место обходными путями: там, где было мало машин, пешеходных переходов и людей в целом. Гук, почти всю дорогу смотря в окно и пытаясь разглядывать обстановку на улицах, так и не понимал, куда они ехали и это с каждой минутой начинало напрягать сильнее. Казалось, что занявшая по факту двадцатиминутная дорога по времени текла дольше. И когда машина наконец остановилась у железного высокого забора где-то на окраине города, Гук вздрогнул, вспоминая этот забор, эту каменную брусчатку и ворота, ведущие вглубь огромного городского кладбища. Так как время было еще раннее, людей толком не было - это было плюсом. Однако это не прям уж и успокаивало, ибо для Гука это место было воспоминанием не самого лучшего своего периода жизни. Он тут же вспомнил тот роковой день, когда хоронил собственного деда, когда впервые увидел в более-менее осознанном возрасте отца и своего младшего брата, вспомнил, как его забрали оттуда, не дав скрыться, а после этот урод, считавший себя родителем Гука, сдал его в психушку. Внутри парня все так неприятно скрутило от прошлого, что он даже не сразу заметил, как Чон вышел из машины и огляделся по сторонам. — Останешься здесь? - младший смотрел на брюнета свысока, будто ожидал, что тот тоже вылезет из машины и они вместе сходят сначала на могилу отца, а после на могилу деда. И пусть Чон знал, что в жизни Гука их дедушка был намного значим, нежели отец, а для него наоборот, все же он и сам был не против того, чтобы они смогли поговорить с усопшими вместе. Однако вместо ожидаемого кивка, парень получил резкий отказ от старшего, что его немного задело, но не вызвало никаких негативных мрачных эмоций, ибо он понимал, что Гуку будет тяжело и больно снова возвращаться туда. Все же это место никогда не вызывало ничего, кроме слез и печали. А вот самому Чону хотелось бы побыть немного с отцом, попросить совета или какой-то знак, к тому же он понимал, что еще не скоро сможет сюда вернуться, а может не вернется никогда. Стоило попрощаться окончательно. — Хорошо, тогда жди меня здесь и не вылезай из машины. Я не надолго, - поежившись слегка от прохладного ветра после прошедшего ливня, Чон-младший последовал в сторону кладбища, специально припарковавшись так, чтобы Гук смог лицезреть из окна вид на могилу покойного отца, что, собственно, он и делал, беспрерывно следя за братом. Приблизившись к каменному надгробию, на котором иероглифами было выгравировано имя отца и даты его рождения и смерти, Чон тихо выдохнул, присаживаясь на мокрую холодную траву, и первые несколько минут просто молча сидел. Он пару раз в месяц навещал могилу отца, рассказывая ему о всем, что происходило вокруг него, делился сокровенным, чем не мог поделиться, когда мужчина еще был жив, проводил вместе с ним время часами, грустно смеялся, скрывая боль и после плакал, домой возвращаясь полностью разбитым и подавленным. Пускай мужчина и был порой довольно строг с ним, но он всегда делал это с благими намерениями, не балуя, а воспитывая из Чона настоящего мужчину, внушая ему о ценностях жизни и мотивируя становиться сильнее и лучше, чем он сам. И даже когда Чон, еще будучи подростком пытался в очередной раз поднять тему с братом и почему они не посещали его, глава семьи тут же его прерывал, говорил, что это все не стоило их внимания и убеждал, что Гук был в безопасности и скоро вернется. И, конечно, все это он делал дабы защитить младшего сына от старшего, потому что знал, какую угрозу в себе нес Гук и что ему лучше будет находиться в проверенном месте под чужим присмотром. Чон наивно верил и, несмотря на свое любопытство, все равно послушно затыкался и пытался об этом не думать. Но только после смерти отца почему-то парень больше не мог свыкнуться с тем, что у него был старший брат и был совсем один. Почему-то именно за этот момент Чон не мог простить родителя, потому что тот столько лет не позволял даже навестить Гука, что и послужило, скорее всего, тем, почему старший стал таким нелюдимым и диким, когда еще тогда было время все исправить. — Я скучаю, - с этих слов обычно и начинался весь монолог Чона, когда он приходил на кладбище. Бывало, что он только это и произносил, а после около часа тихо сидел возле надгробия и думал о чем-то своем. Для многих это место было страшным и нагоняющим тоску и страх, но почему-то Чону здесь было спокойно и умиротворенно. Людей было не так много, но даже неподалеку разносящийся чей-то плач не раздражал и не нагонял еще большую печаль. Хотя бывали и тяжелые моменты, когда, навещая в очередной раз могилу родителя, Чон был свидетелем чьих-то похорон, наблюдал за тем, как собравшиеся люди, облаченные во все черное, горевали и рыдали. Дети почему-то в отличие от взрослых реагировали немного спокойнее, просто потому что были еще слишком маленькими и не понимали, насколько все это было страшно и безвозвратно. Он сам, когда еще был ребенком, на похоронах деда даже не проронил ни слезинки, но четко помнил слезы старшего, понимая, что для него покойный дед был именно как отец, который любил и заботился о нем. Но Гук уже и тогда, несмотря на малый возраст, понимал многое и был взрослым не по годам, да еще и учитывая что ты остаешься совсем один, человек уходит из жизни навсегда - никто такого не выдержит. — Не знаю, когда мы увидимся еще раз, отец. Сейчас... возможно я сделал самую большую ошибку в своей жизни, о которой буду жалеть еще долго. Я ослушался тебя, предал, хотя обещал всегда быть хорошим и делать только хорошее, чтобы ко мне относились также, - горько усмехнувшись, парень поджал губы, сжимая ладонями свои колени и судорожно выдыхая. Не было времени для раскаяния, он сказал Гуку, что не надолго, да и скоро сюда будет приходить все больше людей, а сидящий в машине голодный брат вряд ли будет терпеть. У них и так сейчас немало проблем, от которых нужно избавиться. — Ты говорил мне всегда следовать зову своего сердца, но, наверно, я именно это и сделал. Я прислушался к нему, все обдумал, чтобы сделать то, чего ты так боялся. Жалею ли я? Я и сам не знаю, папа. Было бы у меня больше времени, я рассказал бы тебе обо всем, но, пожалуйста, не вини меня за сделанное, не осуждай. Я буду сильным, я буду продолжать слушать сам себя и делать то, что считаю нужным. И пусть сейчас надежда меня покидает, отпустить с концами я ее не могу и все еще за что-то держусь. Обещаю тебе, если я все исправлю, я вернусь к тебе сюда не один... Гук все это время наблюдал за братом, начиная нервничать, когда понимал, что проходило уже довольно долгое время, а тот будто и не собирался даже вставать с земли и возвращаться. Еще и резко появившийся голод начал уже напрягать, а в салоне машины начинало неприятно вонять из-за разлагающихся частей тела в мешках, которые парень закинул в багажник. Он уже сам хотел вылететь из машины, подойти к младшему и за шкирку вернуть его обратно в машину, чтобы давал газу и они уже были подальше от этого отвратительного места. И когда он наконец увидел, что Чон поднялся на ноги, после огладил ладонью надгробие покойного отца, Гук с облегчением выдохнул, невольно переведя взгляд подальше и замечая стоящего неподалеку, облаченного в священную рясу мужчину, который, кажется, все это время там и стоял. Лица он разглядеть не мог, но был точно уверен, что священник пялился на младшего и словно чего-то ожидал. С подозрением прищурившись и сползя на своем месте ниже, чтобы не было видно, молодой мужчина мысленно стал поторапливать близнеца, надеясь, что этот священник не докопается до Чона, иначе будут неприятности. К тому же затылок будто бы был знакомым, либо у Гука развилась уже такая паранойя, что он в каждом священно-служащем узнавал одну из пешек Мэн Хо. Лично с Джу Куангом Гук не общался, но помнил этот насмехающийся надменный взгляд, когда глава психиатрической лечебницы показывал падре парня, будто он был каким-то музейным экспонатом. И он четко помнил слова, брошенные этим мужчиной "таким чудовищам место в самой Преисподние". Чон, собравшись вернуться к брату, развернулся в сторону выхода с кладбища, как услышал позади себя шаги и мягкий мужской голос, привлекший внимание. — Чон, дитя мое! - священник подошел ближе, натянув на лицо дружелюбную улыбку и играясь четками в ладони. Парень, не ожидавший такой внезапной встречи со священником, которого приглашал когда-то на похороны отца и видел, когда бывал в церкви, чтобы исповедоваться, замер на месте как вкопанный и сглотнул. Не то, чтобы он был не рад увидеть мужчину, но сейчас был не подходящий момент, к тому же эти священники... Наверняка сейчас заведет свою шарманку на пару часов, начнет навязывать походы в церковь или наоборот расспрашивать, почему Чон так давно не приходил на службу. Но чтобы не вызвать лишние подозрения, мол он был не рад, парень тоже натянуто, криво улыбнулся и кивнул. — Отец Куанг, не ожидал Вас встретить в такую рань, еще и здесь. — Скоро сюда приедут хоронить одну женщину. Меня пригласили прочитать молитву и на отпевание, поэтому я здесь. Снова говорил со своим отцом, царство ему небесное? По Чону было видно, как весь он был напряжен и еле сдерживался, чтобы не оглядеться назад в сторону машины, надеясь, что Гук тоже все это заметил и смог скрыться из виду. Ему сейчас нельзя было показываться кому попало, тем более падре, который вообще не знал, что у Чона был брат. Правда в это верили только близнецы, ибо сам Джу Куанг знал куда больше их самих и не зря все время, пока следил за младшим из братьев, успел мимолетно бросить взгляд в сторону машины, на которой Чон приехал сюда вместе со старшим. Теперь скрыться будет труднее и падре накопал весьма неплохую информацию для Мэн Хо, за что мечтал получить и свою долю награды, которую тот пообещал за возвращение Гука в лечебницу. Заметив, как Чон младший слегка покрылся испариной, а взгляд его бегал из стороны в сторону, что означало его переживания, мужчина сразу обо всем догадался и подошел ближе, слабо похлопав парня по плечу и показывая своим видом, что тому не стоило переживать зазря. — Вижу, ты собрался уходить. Не смею тебя задерживать, мальчик. Приходи в воскресенье на службу или если будет желание, жду тебя исповедаться. Парень неуверенно кивнул, пробубнив себе под нос что-то из разряда "я постараюсь" и извинился перед святым отцом, что ему нужно бежать. Отпустив Чона, мужчина перестал улыбаться, смотря ему вслед и, когда тот сел в машину, выезжая на дорогу, священник был готов поклясться, что заметил на заднем сиденье показавшуюся макушку второго близнеца, этим самым наконец отгоняя все сомнения в том, что Гук ему померещился. Как только Чон сел за руль, без лишних слов выезжая на дорогу, чтобы поскорее уехать в сторону той самой деревушки, Гук огляделся назад, замечая знакомый взгляд и сглатывая, после приближаясь к брату, крепко сжав ладонями передние сиденья и рыча: — Этот мужчина, что он тебе сказал?! От нервов и раздражения сжимая крепче руль, младший внимательно следил за дорогой, кусая губы и совершенно не желая сейчас, когда ему нужно сосредоточиться, обсуждать с братом все, что произошло, иначе он распсихуется до такой степени, что перестанет себя контролировать. Ему нужно сейчас отвлечься и побыть наедине со своими мыслями, а зная, что брат начнет сыпать обвинениями и нагнетать только больше, это сделать не получится. — Ты его знаешь? - удивленно приподняв брови, младший несколько опешил, но продолжал смотреть перед собой, стараясь выглядеть максимально спокойным, несмотря на то, что у него буквально над самым ухом ощущалось чужое тяжелое дыхание старшего. — Если мне не показалось, то этот мужчина один из знакомых Мэн Хо, я видел его всего один раз, когда он заходил в мою палату и смотрел на меня так, словно я был диковинным зверьком. И даже сейчас, я клянусь, мне показалось, что он смотрел также. Черт, я же тебе говорил, чтобы мы ехали сразу в назначенное место! Почему ты меня вообще не слушаешь? — А с чего бы я должен тебя слушать?! - резко прервав гневные высказывания старшего, Чон лишь ехидно усмехнулся, хотя после сказанных братом слов о том, что падре виделся с ним и был знаком с тем ужасным человеком, ощутил укол вины, ибо знал, как для Гука все эти люди сейчас были не менее опасны, чем он сам, ведь если Джу Куанг действительно был в хороших отношениях с Мэн Хо, то мог банально ему обо всем доложить - святой отец еще называется. — Ты... ты такой тупой, блядство, - вновь откинувшись на спинку сиденья, старший до боли стиснул руки в кулаки, еле сдерживая вырывающийся наружу гнев и злобу. Чону повезло, что он был за рулем и ему нужно было довезти их до убежища, иначе в любом другом случае Гук бы вновь просто-напросто забил его до смерти, не жалея сил. От обидных слов Чон сглотнул, помрачнев, но ничего не отвечая и давя на газ сильнее. Свою ошибку он признавать перед братом не хотел, ибо вновь бы показался слабым трусом, подвергшимся чужому влиянию, но внутри него уже расползалось это неприятное волнение, что из-за него у них теперь могут появиться новые проблемы. И если бы Гук хотя бы не совершил страшное преступление, то у Чона были бы полные основания думать, что эти люди не имели право забрать у него брата, ибо он был, по разрешению того же Мэн Хо, в праве быть под присмотром младшего. Но даже если они избавятся от тела Тэхена, полиция все равно нагрянет в квартиру Чона и тут думать не нужно будет, чтобы собрать весь пазл и прийти к выводу, что случилось на самом деле. А если мужчина и не тупой, то что ему стоило запомнить номер автомобиля и как он выглядел, чтобы просто сказать об этом в полиции и та без проблем все вычислила бы. Вляпались они с Гуком в полное дерьмище и поэтому Чоном было принято решение оставить тачку неподалеку от деревни, а там уже своим ходом добраться до дома. В любом случае, и там они вряд ли смогут продержаться хотя бы неделю. В их ситуации нужно было валить вообще в другую страну, менять паспорта и становиться совершенно новыми людьми, только вот если у младшего еще была такая возможность, то старший не имел ни паспорта, ни свидетельства - вообще ничего. Ему теперь по жизни придется прятаться, либо сдаться, хотя Чон-младший был уверен, что ни Гук, ни он сам этому случиться не позволят. Дорога до провинциальной деревни заняла около трех часов. Почти весь путь Гук старался контролировать свой нарастающий голод, молча отсиживаясь и даже пытаясь вздремнуть, но из-за тревожности у него так и не получалось - все это время ему уже казалось, что за ними следили и каждая проезжающая мимо полицейская машина нагоняла только больше страха, который Гук не испытывал, наверно, с самого детства. Даже когда он безжалостно убил человека, не думая о последствиях, он так сильно не переживал. И в какой-то степени ему было даже немного боязно за брата, ведь он теперь тоже был вмешан во все это и подвергался не меньшей опасности, хотя мог бы жить спокойно сейчас. Почему он даже после всего, что пережил рядом с Гуком, оставался вместе с ним, а не сдал его уже сам, избавившись от лишнего геморроя... Неужели в нем действительно еще покоилась какая-то забота и любовь к нему, или он все-таки был настолько запуган, что боялся пойти против брата, который был куда сильнее и злее его. На минуту в Гуке даже совесть заиграла и он подумал, что если бы младший все-таки решился бы выдать его, то он не стал бы его винить за это, так как он поступил бы, скорее всего, правильно для всех. Кроме самого старшего. Но в тот же момент он был так доволен тем, что Чон не оставил его, не бросил и решился помочь, поэтому дал себе самому очередное обещание, что пока он дышал, он будет защищать младшего от остальных, даже если между ними и была стена, построенная на взаимной ненависти, недоверии и агрессии. Припарковавшись на обочине около леса, Чон наконец спокойно выдохнул, снимая с себя все напряжение, которое испытывал в дороге, и повернулся к брату. — Дальше пешком. Через лес примерно минут сорок и мы на месте. Заодно избавимся от трупа, ибо этот запах стоит уже в глотке. Гук понимал причину того, почему брат решил оставить машину здесь, поэтому спорить не стал и кивнул, молча выходя из салона и осматриваясь. Вокруг было тихо. Машины тут редко ездили, ибо это была не самая главная дорога, ведущая в сторону поселка. Вокруг были леса, природа, если верить карте, которую старший нашел в машине брата, то где-то тут неподалеку находилось озеро. Он вновь вспомнил свое детство, вспомнил дом, в котором жил вместе с дедом, и помнил, что из окна его спальни он тоже видел какой-то водоем, но так ни разу они туда и не сходили, потому что мальчику не позволяли выходить за пределы двора. Но теперь он был взрослым, свободным, теперь ему никто не приказывал и он мог гулять там, где захочет. Лишь бы не натыкаться на других людей. Чон, все еще сидящий за рулем, нежными движениями оглаживал руль и рычаг коробки передач, будто прощаясь со своей малышкой, которая возила его почти пять лет куда бы он не желал. Теперь вряд ли он вернется к ней; последней надеждой было, разве что, на следующий день попробовать вернуться, чтобы убедиться, что ее еще не угнали или не вычислили, чтобы снять номер и подать заявку на смену нового, но это было сейчас слишком рискованно. Квартиры он уже лишился, скоро и машину найдут, а там и до частного дома будет недалеко. Времени терять нельзя было - нужно было придумывать план, как сбежать отсюда навсегда, при этом не попавшись правоохранительным органам. Еле-еле подавив в себе непрошенные горькие слезы от осознания, в какой ужасной ситуации он оказался, младший все же вышел из машины, закинул на плечо рюкзак и посмотрел на брата, который уже вытащил из багажника пакеты, из которых неприятно пахло, кое-как сдерживая приступ тошноты - и дело было не сколько в запахе, сколько в осознании, от чего именно он исходил. Гук безэмоционально выжидающе смотрел на младшего, чтобы последовать за ним, ведь тот знал нужную дорогу куда лучше, поэтому, когда по Чону было видно, что он не собирался ничего больше говорить и молча направился вглубь леса, брюнет хмыкнул и пошел за ним, смотря ему в спину так, будто вот-вот прожег бы ему взглядом дыру. На половине пути они все-таки решили выбрать место, где окончательно нужно было избавиться от останков. Когда Гук вывалил из мешков окровавленные гниющие части тела, чужую одежду и какие-то вещи, Чон резко отвернулся, чтобы не видеть весь этот отвратительный процесс, протянув брату небольшую канистру с бензином с зажигалкой и прикрыв ладонью рот, пытаясь отвлечься от ненужных мыслей и подумать о чем-то нейтральном. Гук, скептично хмыкнув, воздержался от колкостей и принялся сжигать весь этот мусор, завороженно наблюдая за ярким огнем, который обволакивал все вокруг. На душе становилось чуть спокойнее, и это гнусное ликование из-за того, что теперь этого назойливого глупого парня не было в живых, а это означало, что брат теперь целиком и полностью принадлежал старшему, Гук слабо и жутко улыбался, стоя на месте и, пока огонь горел, поглядывал в сторону брата. Хотелось резко развернуть его к пламени лицом, заставить смотреть на то, как горели человеческие части тела его бывшего, а после прильнуть губами к его губам, жадно и зло целуя до крови, показывая своими действиями, кому действительно должен принадлежать Чон. Но у него еще была возможность поддаться искушению и страсти рядом с младшим, а пока пусть тот немного отойдет от случившегося и остынет. Может уже и бояться перестанет. Когда со всем было покончено, старший принялся тушить пламя, облегченно выдыхая и наконец медленно приблизившись к брату со спины, положив ладонь на его худое плечо, от чего тот резко вздрогнул и отпрянул. — Если ты закончил, можем идти дальше. Не то, чтобы Гук сильно обиделся на действие брата, но был явно не доволен его отстраненным поведением, решив, что если теперь младший будет вечно в таком состоянии, что даже притронуться к себе не даст, то и сдерживать себя Гук больше не сможет. И вообще, ему так дико хотелось жрать, что он по дороге все время взглядом искал хотя бы жалких птиц или лесных зверей, чтобы перекусить их мясом. Но даже при виде белок, которых хотелось поймать, старший то и дело косился в сторону брата, который ускорял шаг. Дабы не потерять его из виду, старший раздраженно фыркал и пересиливал свой голод, терпя до самого конца, пока наконец вдали не стала виднеться светлая улица. — Ты же понимаешь, что я не буду есть всякую дрянь, которую едят обычные люди. Как ты собираешься добывать еду, если у тебя даже нет обычного скота? - выйдя на просторную улицу, Гук заметил редкие частные домики, огражденные высокими заборами, за которыми доносились чьи-то голоса. Чон продолжал молча следовать в сторону нужного дома, на вопрос брата не зная точного ответа, но пытаясь придумать что-то, потому что да, это было логично и ожидаемо, что Гук не станет есть всякие фрукты и овощи или снеки, к тому же, даже уже приготовленное мясо для него было не таким вкусным, как сырое. В центре деревни, где была большая часть общественных мест по типу школ, магазинов и развлекательных заведений, находился рынок, туда можно было бы ходить пару раз в неделю, чтобы как раз-таки запастись продуктами, но некоторые местные уже довольно неплохо знали Чона, поэтому, если они заметят рядом с ним второго такого же парня, то возникнет много вопросов. Стоило сначала дойти до дома, какое-то время переждать там до вечера, а после сгонять одному на рынок и купить все необходимое. Гуку эта идея не особо нравилась, так как он не любил ждать и терпеть, тем более когда дело касалось еды, и только он захотел вновь начать возникать и ругаться, как Чон резко остановился, развернувшись и зло посмотрев в глаза старшего. — Если тебе так невмоготу, можешь снова попить моей крови, только, блять, не увлекайся. Я делаю это не ради твоей прихоти, а потому что действительно боюсь. Гук замер, удивленно смотря на младшего и поражаясь, откуда у него резко появилась такая уверенность и грубость в голосе, так еще и самовольно готов был дать испить собственной крови. Его опасения можно было понять, но старшему почему-то от заявления брата было ни тепло, ни холодно. Даже, казалось бы, в таких словах он умудрился заставить брата чувствовать свою вину. Но спорить здесь и сейчас он не хотел, поэтому молча кивнул, уже заранее смакуя на языке вкус братской густой крови и шумно выдыхая, через некоторое время добираясь с ним до весьма немаленького двухэтажного дома, также огражденного железным забором. Чон не был здесь с прошлого лета, поэтому наверняка в доме стояла пыль и требовалась уборка, но он был так утомлен и заебан, что сил на все это попросту не хватало - единственное, о чем он желал, это принять теплую расслабляющую ванну и еще немного поспать. А после уже заниматься какими-то делами. Гук, переступив порог дома, тут же начал осматривать все вокруг, отмечая про себя, что неплохо так покойный папаша с Чоном обзавелись недвижимостью, пока он гнил в своей практически пустой палате и спал на жесткой постели. Но у самого уже не было сил и желания понапрасну злиться, поэтому он оставил свои комментарии при себе, захотев было спросить за то, когда уже он сможет поесть, но Чон лишь безразлично фыркнул, заявив, что сначала ему стоило принять ванну. Такой ответ старшего не устроил, поэтому, когда близнец стал подниматься по лестнице на второй этаж, чтобы скрыться в ванной комнате, Гук облизал пересохшие губы, постояв на месте пару секунд и направляясь следом. Вольности, которые творил его братец, ему не нравились, поэтому необходимо было снова брать все в свои руки. Чону очень нравилась ванная комната в этом доме. Она была довольно большая по площади, сама ванна больше походила на джакузи; будь у парня больше друзей, он тут бы устраивал какие-то посиделки и ездил бы сюда отдыхать чаще, тут и жить можно было бы спокойно и тихо - проблемой просто было на тот момент, что Чону нужно было работать, а в этой деревне подобающих престижных вакансий было не найти. Тут уже жили на постоянной основе пожилые люди и те, кому не нравился город и вся эта суета в нем. Возможно, если Чон доживет до того возраста, когда ему все это будет приносить такое же умиротворение, то обязательно останется тут навсегда. Так и было бы, если бы не ряд серьезных проблем, из-за которых он лишится в дальнейшем нормальной жизни. Принимаясь раздеваться догола, парень включил теплую, приближенную к горячей воду, заполняя ванну и посмотрев на себя в зеркало. Вид у него был паршивый. Мало того, что его разбудили в самую рань, не дав толком прийти в себя, обработать незажившие раны и синяки, которые болели при каждом лишнем движении, так еще и вся эта грязь, скопившаяся на нем за все это время уже так въелась в кожу, что начинало чесаться. Близнец, в отличие от него выглядел и то опрятнее и свежее, хотя казалось бы, совсем недавно Гук находился в психиатрической лечебнице и жил в более неблагоприятных условиях. Когда ванна заполнилась почти наполовину, парень осторожно залез в нее, ощущая, как горячая вода неприятно обжигала его свежие раны, но почему-то эта боль только бодрила и не давала ему думать о чем-то постороннем. Из-за этого он даже не сразу услышал и заметил, как старший тихо вошел следом, также разделся полностью и подошел к ванне. Вздрогнув и наконец переведя испуганный взгляд на старшего, Чон вжался в стенку сильнее, поджав губы и больше всего боясь именно того, что Гук останется сейчас здесь. Только вот язык не поворачивался прогнать его и это раздражало только больше, просто потому что Чон знал, что Гук в любом случае будет делать все по-своему. Гук выглядел, как обычно, уверенным и серьезным в своих действиях. Ему было плевать на то, что подумает и скажет брат. Смотря на него свысока и с некой угрозой во взгляде, он залез к нему в ванну, в которую они вдвоем спокойно помещались - могли бы даже и не касаться друг друга, только вот старший был напористым, поэтому, как бы невзначай, задел ногу близнеца своей ногой, отчего тот резко поджал колени к груди, обняв их руками. Повисла такая тишина, что Чон думал, будто начал сходить с ума от этого молчания со стороны брата. Тот выглядел куда спокойнее, но взгляда так и не сводил с обнаженного мокрого тела парня, будто пытался на взгляд прикинуть, сколько синяков и ссадин было на его коже. Заправив волосы мокрыми руками назад, старший тихо выдохнул, замечая, что явно потревожил младшего, потому что тот банально не мог расслабиться и заниматься водными процедурами. Подумаешь, они здесь вдвоем абсолютно обнаженные, просто принимают вместе ванну. Подумаешь, совсем недавно Гуку сорвало крышу и он изнасиловал младшего брата на окровавленном полу практически перед лицом его бывшего любовника. Подумаешь, сейчас он был настолько голоден до еды и страсти, что в любую секунду готов был вновь наброситься на бедного парня. Для Гука все это являлось такими пустяками, отчего он и выглядел таким спокойным. И даже при виде того, что сотворил со своим братом, у него внутри ничего не перевернулось, потому что он всегда считал, что был прав в своих поступках и этот не был исключением. Может и перегнул палку немного, но сам Чон был виноват не меньше, за что и получил. — Так и будешь сжиматься, как бедный кролик при виде волка? - наконец спросил старший, проведя мокрыми ладонями по своим плечам и шумно выдыхая от приятной теплой воды. Не получив ответа, что весьма нервировало, брюнет нахмурился, осторожно и вновь будто бы случайно проведя ступней по чужой голени. Как и следовало ожидать, этого Чон стерпеть не смог. — Не трогай меня, - пытаясь уйти от такого, казалось бы, обыкновенного осторожного движения, он отвел взгляд, кусая губы и желая уже забить на эту ванну, выйти и просто скрыться в спальне до вечера. — А то что? - так и не убирая ноги, старший подпер голову рукой, которую разместил на бортике, хитро прищурившись и продолжая оглаживать ступней чужие бедра, намереваясь раздвинуть их одним движением. Но братик не повел себя как разнежившаяся от таких манипуляций девка; сжав руками чужую лодыжку, он попробовал отпихнуть ногу близнеца от себя, но Гук с резким всплеском приблизился, нависнув сверху и сжав крепко пальцами бортик ванны. — По-моему, я уже тебе говорил, что не получится играть против правил. Ты, видимо, совсем не понимаешь, что я испытываю. Из-за тебя, между прочем. — И что я сделал? - начиная тоже злиться и переходить на более грубый тон, Чон не осмеливался коснуться старшего руками, продолжая быть зажатым между стенкой ванны и им, но пытаясь выглядеть так, будто ему не было страшно. В этот раз, если Гук перейдет снова черту, Чон не намерен будет терпеть это. — Я сказал тебе подождать немного. Я бы сходил на рынок и купил тебе еды, ты же человек, в конце концов, умей терпеть и ждать! А теперь уйди и дай мне закончить. Гука такой настрой брата только сильнее распалял и забавлял. Когда младший включал такую суку он был куда более возбуждающим и аппетитным, но как сильно бы он не старался строить из себя героя, в любом случае окажется лишь в одном положении. Нет у него выбора и никогда не было. Все-таки не собираясь тратить время на выяснение отношений, старший крепко сжал ладонями колени младшего, покрытые синяками, от чего тот замотал головой и сам вцепился руками в чужие крепкие плечи, дабы оттолкнуть от себя брата, который был как чертова скала - кто вообще сможет его сдвинуть с места. Разведя ноги брата широко в стороны и разместившись между ними, Гук вжал тело парня в стенку ванны крепче, на удивление не особо сильно сжав пальцами его челюсть и смотря в глаза. Второй ладонью он провел по мокрым темным локонам на макушке младшего, шепча: — Эй-эй... этим ты только все усугубляешь, понимаешь? Мы же оба знаем, что я всегда получаю то, что хочу, поэтому твои уверенные, но все же слабые попытки меня оттолкнуть только сильнее заебывают. Успокойся и расслабься, если не хочешь, чтобы я отгрыз тебе твои красивые ручки или ножки. — Ты больной, - судорожно выдохнув и задрожав, младший сглотнул, в панике бегая взглядом по сторонам, но каждый раз, когда его глаза не были направлены на брата, тот крепче сжимал его челюсть и держал голову на одном уровне, заставляя не сводить взгляд. На самом деле Гук осознавал, что если сейчас снова проникнет в близнеца, у которого там все еще не зажило после прошлого раза, то тому будет снова неприятно, а у старшего была цель именно сейчас почувствовать приятное наслаждение не в одиночку. Он рьяно желал, чтобы младший тоже испытал оргазм и всем этим показал, как ему на самом деле нравилось и доставляло удовольствие. И как бы сильно старшему не хотелось применять грубость, хотя окончательно отказаться от нее он не смог бы, все же на данный момент нужно было дать Чону расслабиться и убедиться, что все в порядке. Но младший вообще не казался тем, кто способен успокоиться даже от не таких уж и грубых прикосновений. Да кто вообще после того, как тебя изнасиловали, будет в дальнейшем желать интимной близости в ближайшее время. У него и так все тело болело, как и душа, а старшему будто было плевать - вновь он заботился только о своем комфорте, не осознавая своей пустой головой, что как бы не старался, Чону будет все также хуево и тошнотворно от этого. Еще его эти угрозы, мол не послушаешься и я отгрызу тебе что-нибудь... этот больной дурак вообще не следил за тем, что вырывалось из его рта. — Гук... я не хочу, пожалуйста, оставь меня в покое. У меня нет сил на все это, прошу тебя, - опустив голову и начиная задыхаться от накатившей паники, младший слабо сжимал ладонями плечи брата, весь дрожа как осиновый лист и голос был такой, что он вот-вот расплакался бы. — Заткнись и просто расслабься, я не буду делать тебе больно, - стараясь говорить более-менее ровно и спокойно, старший аккуратно развернул брата к себе спиной, пусть тот и пытался не поддаваться, осторожно уворачиваясь. Но от его жалкого подавленного вида вновь становилось не по себе. Как он умудрялся перескакивать с наглого нахального парня до такой покорной трусихи: неужели реально ему так страшно было, что Гук сорвется и загрызет его. Хотя что за глупый вопрос, Гук знал, что это было бы самым хуевым исходом происходящего, но он не планировал убивать близнеца в таких условиях. К тому же, разрядка сейчас могла его немного отвлечь от голода, пускай и желание испить кровь Чона было велико, скорее всего, здесь он сдержать сам себя не сможет. Смотря на затылок брата сверху-вниз, старший горячо выдохнул ему на ухо, продолжая сжимать руками бортик ванны и нависать над обнаженной мокрой спиной. Прильнув к телу брата своим, плотно прижимаясь к нему сзади и ощущая членом чужие ягодицы под водой, Гук начал чувствовать накатывающее возбуждение, принимаясь неспеша и плавно тереться органом о чужие поясницу и задницу. Чон молчал, опираясь руками на бортик и стараясь спрятать в них свое покрасневшее лицо, по которому текли редкие слезы. От движений брата не было больно или неприятно, но сама ситуация почему-то вызывала такие мерзкие чувства, что пусть телом младший и был расслаблен, с каждой минутой таких манипуляций ощущая внизу скапливающееся тепло и возбуждение, но мозг все еще осознавал, кто был рядом с ним сейчас и делал все это. Парень не мог контролировать свое тело, которое реагировало на прикосновения брата остро и жадно, стоило тому задеть чувствительные зоны. Его твердый член проезжался между ягодиц активнее, но не было никакого давления и попыток проникнуть внутрь. От того, как старший тяжело и обжигающе дышал на ухо, одной рукой продолжая держаться за бортик, а второй ласкать чужое тело под теплой водой, опускаясь все ниже, Чон едва подавил в себе тихий стон, вовремя остановившись и кусая губы, лишь бы отвлечься, подумать о чем-то неприятном, чтобы собственный член не твердел от возбуждения. Ему и так было хуево от самого себя, что после того, как над ним надругались, он испытывал удовольствие и хотелось еще; хотелось, чтобы брат касался определенных мест, целовал и вылизывал их до приятной дрожи во всем теле. Но такими темпами он доказал бы сам себе и брату, как был зависим и слаб перед ним, а позориться куда сильнее у него не позволяли остатки совести, поэтому он просто молча стоял на коленях, лишь слегка раздвигая их шире, и терпел. А в голове все кричало "ты жалкий, ты снова поддаешься, жалкий-жалкий мальчишка...". Гук смотрел на покрытую каплями воды тонкую шею близнеца, сам кусая свои губы и продолжая тереться о чужое тело быстрее, одной рукой чуть сжимая ягодицу парня и создавая имитацию толчков. Он ни стона, ни всхлипа не слышал от младшего, но судя по тому, как тот был тоже возбужден, он пребывал в уверенности, что делал все правильно, поэтому не останавливался и сам себе удивлялся, что несмотря на то, что не ощущал брата сполна, все равно все это было так интимно и горячо, что долго сдерживаться он не сможет. Но ему нужно было убедиться, что Чон закончит первее его. Поэтому когда его ладонь переместилась с упругой ягодицы на член парня, несильно сжав его в кулаке и принимаясь также ритмично скользить по всей длине, заставляя тело под собой прогибаться в пояснице, Гук слабо усмехнулся, проведя языком за ухом брата, доводя его до пика и томно шепча, но в голосе будто читалась наивная просьба: — Позволь мне испить твоей крови, Чон... просто дай мне сделать это и я оставлю тебя в покое до утра. Ты можешь после всего этого отдохнуть и никуда не идти, но только позволь мне. Я не могу больше терпеть. Чон сглотнул, убрав лицо от своих рук и задрожав сильнее. И пусть сейчас ладонь старшего активно двигалась на его члене, а сам он скользил своим крепким органом у него между ягодиц, от такой просьбы стало напряжно. Слегка повернув голову в сторону брата, от чего тот наконец смог лицезреть все эмоции на его лице, Чон жалобно простонал, когда ловкие пальцы надавливали там, где нужно. Разум его так затуманился, что он все-таки, скорее ради своего покоя на ближайшие часы, кивнул и понадеялся, что Гук будет в силах контролировать себя, чтобы не высосать кровь до потери сознания. Но все равно ему было страшно, ведь это не был простой укус в руку или в другие более не чувствительные места, а здесь шея или предплечье. Чон даже считал это своей эрогенной зоной, и от неизвестности, каково это все будет, у него страх пробежался по всему телу. Неуверенно кивнув, младший вновь отвернулся, смотря перед собой и после зажмурившись, когда чужие влажные губы прикоснулись к его шее, спускаясь чуть ниже к плечу. Он отсчитывал секунды, пока где-то на четвертой не ощутил пронзающую адскую боль, не успев сдержать предательский болезненный стон и с такой силой сжав бортик ванны, что готов был оторвать его к чертям собачьим. Это было неприятно, больно, остро. Зубы близнеца, словно клинки, вонзились в мягкую плоть, прогрызая чуть ли не до костей, от чего струи алой крови мигом потекли из укуса, стекая по мокрой спине Чона и растворяясь с водой, окрашивая ее яркий цвет. Сильно жмурясь от боли, но при этом Гук продолжал яростно и быстро вести ладонью по его члену, с каждым мигом подводя его к оргазму быстрее, Чон не мог успокоиться, недовольно мыча и дергаясь под сильным телом. Гуку стоило немало усилий, чтобы не отгрызть мягкую вкусную плоть с плеча брата, а просто пить его свежую кровь из раны. У него будто глаза загорелись, и все тело вновь приобрело силу и энергию, от чего он только агрессивнее работал своей ладонью и терся о задницу младшего, пока оргазм не накрыл их с головой. Заметив, как близнец забился в приятной судороге, спуская прямо в воде, Гук вжался в него крепче, обеими руками притягивая к себе ослабевшее тело вплотную и через пару секунд, когда наконец смог утолить жажду, отпрянул от чужого предплечья. Но не успел он толком насладиться видом свежей раны брата, как тот накрыл ее ладонью, дабы остановить кровь, и послышался его тихий, едва различимый плач. Отодвинувшись подальше от близнеца, Гук поджал губы, чувствуя на них вкус крови и вздыхая, тут же поднимаясь и выходя из ванны, чтобы найти в шкафчиках какую-нибудь аптечку, ведь по-любому что-то такое здесь должно было быть. Чон кривил лицо от боли, продолжая прижимать руку к плечу и спустя пару минут замечая, как Гук сел возле ванны и приподнял голову близнеца за подбородок. — Я обработаю рану и перевяжу тебе ее, - принимаясь доставать из белой коробочки перекись и бинты, парень словно поставил перед фактом. — Я сам. Уйди, - стараясь говорить как можно спокойнее и без осуждения, Чон опустил взгляд на свою окровавленную ладонь и выдохнул. Если Гук решил таким способом загладить свою вину, то у него хуево получалось и уйти сейчас, оставив брата одного, было лучшим извинением. Старший вновь нахмурился, не собираясь оставлять без внимания младшего, но судя по тому, как тот на очередное движение рыкнул, повторив, что он сделает все сам, брюнет резко встал на ноги, ничего не говоря и накидывая на бедра полотенце, скрываясь за дверью ванной и оперевшись влажной спиной о нее, крепко стиснув руки в кулаки. И даже если сейчас оба они получили горячее удовольствие, он еще и смог немного перебить голод, Чон ни на каплю не приблизился к нему, каждый раз своими слезами делая на душе такую гадость, от чего хотелось выплеснуть всю агрессию на всем, что попадется под руку. Заебало. Почему Гук строил из себя здесь главного и подавляющего, а в итоге давили на него. Как у такого слабохарактерного парня вроде Чона получалось так манипулировать им, заставляя из раза в раз ощущать что-то на подобие вины и сочувствия. Проявлять эти жалкие ненужные эмоции и знаки заботы, которые никому здесь не сдались. Да он и сам себя так вел, но почему-то в моменты, когда брат пытался ему помочь, Гук не осознавал, как сильно это могло ранить другого. Остаток дня они так и провели порознь. Чон пытался после ванной отлежаться и вздремнуть, но когда ему в очередной раз приснился кошмар, после которого вновь погрузиться в сон было невозможно, он старался скоротать остаток вечера за уборкой и домашними делами. У него правда были мысли сходить в центр и купить еды хотя бы для себя, потому что сам он не ел, наверно, с последнего обеда на работе. Но на улице уже темнело, время было упущено, так как все уже закрылось, поэтому оставалось ждать до утра и молиться, чтобы ночь прошла без происшествий - все же он не мог постоянно следить за близнецом. Гук же почти весь день сидел в комнате, в которой и остался жить, если это можно было так назвать. На самом деле это была спальня отца, но парень не сразу об этом догадался, так как вещей чужих здесь не было, но было много книг и каких-то альбомов, где он и заметил старые фотографии их семьи. На которых были все, даже эта сука, которая явила на свет такое чудовище, коим себя уже давно и сам клеймил старший. Какие-то незнакомые люди, вероятно друзья или дальние родственники семьи - кого только не было, но не самого Гука. Даже фотография матери из роддома была наполовину обрезана, именно там, где она держала на руках двух сыновей. А на некоторых Гука просто перечеркивали до такой степени, что было тяжело понять сразу, что или кто находилось в руках женщины. Все попытки избавиться от старшего даже на ебанных фотографиях, которые должны служить чем-то вроде воспоминаний, неважно каких - светлых или темных, так злили старшего, что ему хотелось сжечь все до единого. Но каждый раз когда он перелистывал все дальше, замечая, как брат на фотографиях, деланных каждый год, рос и становился все краше, передавая через свою добрую милую улыбку весь этот свет, Гук расслаблялся, любуясь некоторыми снимками довольно долго и парочку даже вытащив и спрятав. Если они отсюда тоже рано или поздно уедут, эти фотографии брата, где он искренне и лучезарно улыбался, останутся у старшего как память. Из спальни Гук не выходил до конца дня. Отвлекался на чтение, тренировки, просто что-то обыскивал. Рядом со спальней отца была еще одна комната, но дверь была заперта. Где найти ключ, было неизвестно, вероятно, раз комната была не доступна для нахождения там, значит там было что-то интересное или важное. Чон всяко имел при себе ключ или знал, где он был спрятан. Когда Гук захотел пройти в спальню брата дабы спросить про запертую комнату, он слегка приоткрыл дверь, чему даже удивился, ведь думал, что Чон теперь точно начнет запирать все комнаты, где находился. Заметив спящего в постели близнеца, он не стал его тревожить и грустно вздохнул. У самого сна не было ни в одном глазу. А вот есть хотелось ужасно. Спустившись на первый этаж и прошагав на кухню, открыв холодильник, старший раздраженно фыркнул, будто его обидело то, что там не было вообще ничего, хотя это и было логично. Тут никто не жил на постоянной основе, чтобы в холодильнике всегда была еда, да и кто знал, что они здесь окажутся. Немного пожалев о том, что разрешил брату никуда не идти, Чонгук пересилил свое желание разбудить близнеца, чтобы пожаловаться ему на приступ голода, отчего решил пройтись до того самого озера неподалеку и побыть наедине сам с собой и с природой. Вряд ли у него будет возможность побывать там - завтра уже по всем каналам будут трубить о том, что пропал или погиб парень из какой-то влиятельной богатой семейки. Начнется розыск их с братом и поэтому необходимо будет думать над планом, как сбежать от всего этого. На словах, конечно, все казалось проще. Гук и представить не мог, в какое дерьмо он влип, так еще и брата на это обрек. Хотя даже если бы тот остался и если бы выдал близнеца, все равно сам бы не остался безнаказанным. Еще и напрягали мысли о том, что помимо полиции их будет искать Мэн Хо, ведь тот священник уже наверняка доложил о том, что видел их с Чоном. Было условие, что если Гук нарушит закон и убьет ни в чем неповинного человека, то без всяких "но" вернется обратно в лечебницу, и никакие связи и деньги не спасут. Казалось, что он уже обречен и выхода из всего этого безумия не существовало, но надежда не покидала его и он верил, что пока дышал, пока мог дать отпор и был силен, то никто и ничто его не остановит, чтобы быть свободным.

***

Чон младший проснулся почти на рассвете, но при этом чувствовал себя намного лучше и даже выспался. Плечо на утро заныло с новой силой, поэтому еще раз обработав рану и перевязав ее, парень вышел в коридор и, прежде чем спуститься на первый этаж и начать собираться в центр деревни, подошел к комнате, где остался старший, чтобы убедиться, что тот все еще спал. К счастью, постель не пустовала и Гук действительно отдыхал, что немного успокоило и поэтому можно было уйти на рынок, чтобы вернуться с чем-то вкусным и для себя, и для брата. Заглянув в телефон, о чем пожалев сразу же, так как в новостях уже объявили о том, что "пропал молодой мужчина из семьи Ким - наследник крупной корпорации. Его родители не находят себе места после произошедшего". Скорее всего, как только обыщут самых подозреваемых, дойдет очередь и до Чона, про которого пусть и мало кто знал из окружения Тэхена, но не так уж и тяжело было нарыть какую-то информацию от некоторых личностей, которые были их общими друзьями. Успокаивало немного то, что об этом доме практически никто не знал, важных бумаг на эту собственность Чон в своей квартире не оставил. Страшно было только за оставленный автомобиль неподалеку, чей номер могли выследить (кстати, нужно было сменить и симку на смартфоне, а эту уничтожить как можно скорее, что тоже осложнит поиски). Всю дорогу по пути на рынок парень пребывал в тревожности и страхе, что за ним следили, но это все уже походило на обычную паранойю, потому что люди в деревне почти и не смотрели телевизоры, не следили за криминальными новостями крупных городов и в принципе здесь все знали друг друга так хорошо, даже самого Чона, что вряд ли как только заметили бы его, тут же кричали бы, что убийца найден. И все бы ничего, да только у людей отсюда были свои слухи и истории. Здесь было так мирно, поселок был небольшой, необычных смертей практически не было. Чон помнил, как местные жители волновались, когда у кого-то просто пропал кот. Или как очередная молодая девушка оставила своих стариков, променяв их на роскошную жизнь в столице. Но кто мог догадаться, что сейчас среди этих жителей находился опасный человек, которого скрывал Чон, коего здесь многие считали местным красавцем и знали как доброго и милого парня. Дойдя наконец до центрального рынка и успев уже по дороге немного побеседовать с некоторыми знакомыми, рассказав им сказки о том, что у него все хорошо и он просто приехал сюда отдохнуть от Сеула, Чон принялся совершать покупки, осматривая стеллажи со свежим животным мясом, выбирая самое дорогое и престижное, чтобы старший не воротил нос от какой-нибудь обычной курицы или свиньи. Денег пока было достаточно, чтобы закупиться на пару дней вперед, так что об этом младший точно не волновался. Оставалось только купить для себя что-нибудь вроде фруктов, сыра и хлеба. Осматривая очередной прилавок и хмыкая, запоминая цены, чтобы сравнить их с ценами у другого продавца, парень уловил краем уха разговор двух женщин и мужчины продавца у соседнего прилавка, сглатывая и прислушиваясь, когда наконец смог расслышать то, чего слышать хотел меньше всего. — Какой ужас, бедное дитя... Как же она теперь без родителей. — Да я вам говорю, что это наверняка волки или дикие лисицы. К тому же время было уже позднее, кто вообще гуляет по лесу ночью? Но да, ситуация кошмарная. — Какие волки и лисицы в нашем лесу? Не неси чушь, Лим Джи! Такое зверство совершил маньяк-убийца, - мужчина, торговавший орехами, хмыкнул, скрещивая руки на груди и выглядя так, будто был Шерлоком Холмсом и разгадал очередную тайну. — Это ты не неси чушь, какой еще маньяк? В нашей мирной деревушке, где каждый знает другого лучше, чем своих матерей. Там людей загрызли, словно это был дикий зверь. — О чем вы? - наконец Чон решил вмешаться в разговор, подходя ближе к троим людям зрелого возраста и хмурясь. Женщина, за чью спину встал парень аж подпрыгнула от неожиданности, хватаясь за сердце и разворачиваясь. — Напугал, негодник. Постой... Ты Чон Чонгук? Ох, не признала сразу, - облегченно вздохнув, женщина переглянулась с остальными, которые тоже узнали парня, который был, наверно, самым лучшим покупателем на рынке, всегда затариваясь на немалые суммы, чем и привлекал многих продавцов. — Несчастье случилось, сегодня около четырех часов утра в лесу были найдены два безобразных кровавых тела. Муж с женой, которые переехали сюда и жили неподалеку. У них еще дочурка маленькая. Вот мы и все на нервах, гадаем, кто мог так ужасно поступить с бедолагами. Я думаю, это проделки диких зверей, а этот дурень утверждает, что где-то среди нас бегает маньяк, убивающий людей, но ты сам то в это веришь, родной? Какой ужас, как нам жить теперь! - в панике схватившись за голову и будто уже сходя с ума, старушка присела на табуретку возле прилавка, заставив стоящую рядом женщину забеспокоиться и успокаивающе поглаживать ее по плечам и голове, держась более достойно и спокойно. — Скоро приедут городские журналисты, которые начнут расследование, поэтому шума наведут на нашу деревню, аж до Сеула дойдет. Жили себе спокойно и на тебе. Стоящий все это время и выслушивающий людей Чон смотрел будто стеклянным взглядом в пустоту и просто не мог поверить в услышанное. Тело резко покрылось мурашками, в горле стал ком, а паника рвалась наружу, от чего он чуть ли не выронил из рук пакеты с продуктами, но этим самым выдал бы себя и свой страх. В голове все стало вставать на свои места и сомнений не было. Это были ни какие не волки, ни какой не маньяк-убийца. Это был Гук. Это точно сделал старший, учитывая, какой голод он испытывал, ночью не спал, а Чон не мог уследить за ним, значит он мог спокойно уйти куда хотел. Черт. Он снова сделал непоправимое и страшное, от чего будут новые проблемы в их жизни. Хотя куда уж хуже, казалось Чону. Но нет, есть куда. С этим уже нельзя было смириться. Медленно развернувшись в сторону выхода и все также смотря перед собой пустым взглядом, убеждая себя не верить во все это, парень поспешил в сторону дома, наплевав на купленные продукты для себя, но стараясь донести ебанное мясо до конца. Хотя где-то на половине пути он уже не думал, что был какой-то смысл вообще предпринимать что-либо кроме последнего выхода. Все равно уже было поздно. Если не сейчас, то все это заварится в такую кашу, которую уже не расхлебаешь никаким способом.

***

Мужчина огладил пальцами капот машины, ухмыляясь и поправляя на шее галстук. Рядом не было ни намека на какую-то цивилизацию, просто обочина и вокруг деревья. Возможно, что где-то за лесом находилась та самая деревня, куда и сбежали двое близнецов, поэтому найти их сейчас не составляло никакого труда. Хотя, признаться честно, оставить здесь автомобиль, чтобы до конца не приложить свой путь, было хитро. Но глупец Чон младший не учел тот факт, что его мобильный номер тоже можно было спокойно отследить, тем более когда были связи среди тех, кто этим занимался. Не догадался мальчишка сменить и его или оставить здесь же, чтобы было сложнее. Мэн Хо был на шаг впереди, но будто оттягивал этот приятный момент и предвкушение победы. А новости, которые он получил совсем недавно о смерти двух молодых людей в этом самом лесу, который находился рядом с ним, и вовсе потешили его, убеждая, что его пациент уже перешел ту самую грань, когда монстр внутри него завладел его разумом окончательно и от человека там осталась только оболочка. Затянувшись никотином и выдохнув клубы дыма, мужчина переглянулся с сидящими в машине санитарами, на этот раз взяв куда более крепких ребят, против которых даже такой сильный парень как Гук был просто ничтожен, а у самого в пиджаке покоился шприц с сильнодействующим мгновенным средством парализации.

***

Добежав до дома и тяжело дыша, пытаясь восстановить дыхание, чтобы не ворваться и не вызвать лишних подозрений, младший сглотнул, подавляя в себе паническую атаку, от волнения жмурясь. Он до сих пор не хотел верить в то, что трупы, найденные в лесу, было дело рук старшего. Но сомнений не было, потому что никаких диких зверей здесь действительно не водилось, как и внезапно появившегося сумасшедшего, который если бы и убил, то наверно с помощью оружия, а не зубов. Если эти люди не наврали, то скоро сюда съедутся журналисты, полиция и агенты, и прятаться в доме, который пусть и находился дальше всех от места преступления, но все же не в самой глуши, было безумной идеей. А куда бежать? Машины не было. Своими ногами шагать до ближайшего города занимало почти сутки. Уже ни о каких планах думать не хотелось. Это был конец. И почему Гук, сделав все это, так спокойно вернулся и лег спать. Да даже если бы он посреди раннего утра явился в комнату Чона и сообщил ему об этом, требуя смываться, так у них было бы больше времени. Неужели ему действительно не было страшно ни за себя, ни за брата. О чем он вообще думал, этот гребанный эгоист. Чон готов был напоить его собственной кровью, помочь ему отвлечься от голода, чтобы Гук не трогал других людей. Почему он снова и снова наступал на те же грабли. Чуть успокоившись и отдышавшись, парень неуверенно приоткрыл входную дверь, прислушиваясь и тихонько ступая в сторону лестницы. Ему нужно было сейчас срочно найти ключ от кабинета отца, где находилась его маленькая последняя надежда. Но как только он захотел подняться на второй этаж, сзади послышался слегка заспанный хриплый голос старшего: — Где ты был? Медленно развернувшись к парню и стараясь вести себя спокойно и не подозрительно, младший сглотнул, смотря в ответ и поражаясь тому, как брат выглядел таким невинным и домашним после сна. Никакой крови на его одежде, никаких ран на лице и руках. Будто все это было обыденностью и, возможно, раньше Чон от такого вида близнеца расплылся бы в улыбке и обнял его, но ситуация была не из лучших и удивляло то, как брат умел играть, делая вид, что все было нормально - никаких найденных в лесу трупов не было. — Вот, купил тебе еды на пару дней, - дрожащей рукой протянув пакет, набитый мясом, младший неотрывно смотрел на Гука, который подошел ближе, взяв пакет в свои руки и осматривая содержимое, одобрительно хмыкнув. — Я не голоден пока, но думаю, ближе к обеду сожру почти половину, - натянув усталую улыбку, молодой мужчина заметил какой-то странный взгляд в его сторону, что его чуть напрягло, но он стойко держался, чтобы не выдать себя. — Да... конечно, я это... - пытаясь подобрать нужные слова, хотя в голове была полная неразбериха и беспокойные мысли, младший нервно дернул уголком губ, чем постепенно начинал выдавать свое волнение. Гук это замечал. — Положи это в холодильник, я сейчас сбегаю в ванную и вернусь, - не дождавшись ответа, парень поспешил наверх, чем вызвал еще больше подозрений. Стоящий внизу старший с пакетом в руке, проследил за братом взглядом и мрачно произнес ему тихо вслед: — Давай. Судорожно начав искать в выдвижном шкафчике прикроватной тумбы связку ключей, младший в панике разбросал все ненужные бумажки и блокноты оттуда, чтобы наконец с облегчением вздохнуть при находке ключа (значит Гук все-таки не рыскал здесь). После выходя из комнаты и отпирая дверь от кабинета отца, он обогнул письменный стол, ища припрятанный в одном из шкафов глок, который отец хранил как некую реликвию, оставленную его прадедом. Пистолет был заряжен, хотя сам Чон даже не помнил тот момент, когда в последний раз вообще держал в руке оружие, но он четко помнил переломный момент в жизни, когда игрался с этой штукой в лесу, стреляя по мишеням, чтобы немного отвлечь себя от раздражающих непрошенных мыслей. То, что он собирался сейчас сделать было каким-то безумием, но, видимо, у него уже у самого крыша поехала окончательно и прежде, чем пойти на такое, он не думал о последствиях. И как только он захотел спрятать оружие за пояс, позади вновь раздался до мурашек пронизывающий голос близнеца. — Так вот что было за этой дверью. Весьма недурно отец устроился, - осматривая кабинет, отделанный в темных тонах, как и мебель, находящаяся здесь, старший продолжал едва заметно улыбаться, хотя внутри уже разгорелся такой гнев и ненависть ко всему, что как-то касалось этого мужчины, вплоть до самого Чона, который стоял как вкопанный, перестав дышать и смотря на пистолет в своей руке. Нельзя было медлить и глупить. Каждая секунда была на счету. Либо он перестанет бояться и рискнет, либо облажается и тогда вряд ли в этот раз брат сжалится над ним. Прикрыв на пару секунд глаза, прислушиваясь к каждому шагу близнеца за своей спиной, Чон наконец выпрямился, посмотрев перед собой на стену и прошептал: — Ты безнадежен. Гук резко остановился, удивленно вскинув бровь, ибо действительно не ожидал такого ответа со стороны младшего. Голос у него слегка дрожал, хоть он и пытался скрыть эту дрожь за шепотом. Что за странная перемена настроения у парня произошла? Это смутило старшего. Но не успел он и шагу ступить навстречу к брату, как тот резко развернулся к нему лицом, выставляя перед собой руку, в которой крепко сжимал пистолет, направленный точно в голову Гука. Чон сразу заметил, как у старшего на лице читалось секундное замешательство, но сменяющееся на ярость, когда он свел брови к переносице, стиснул челюсть и сжал ладони в кулаки, что аж костяшки побелели. Гук, конечно, мог ожидать чего угодно от брата, но чтобы сейчас стоять напротив него, находясь не в самом лучшем положении, смотреть в эти глаза, так же, как и собственные, смотрящие с ненавистью и безумным огнем - он был поражен, но виду не подавал. Немного верил в то, что Чон усвоил все уроки, которые ему преподали в прошлом, чтобы больше не совершать всякие глупости. Но нет, и этот человек что-то смел заявлять про безнадежность? Вновь Гук был первым, кто нарушил тишину. Он нервно усмехнулся и с каждой секундой его усмешки превращались в ненормальный смех, будто ему рассказали смешную шутку или показали что-то забавное, от чего хохот было тяжело сдержать. Чон пытался выглядеть серьезным и смелым, но в глазах старшего все еще был смешон, слаб и туп. И всеми этими глупыми поступками вызывал лишь смех и жалость, потому что Гук совершенно не боялся его, будь в его руке хоть нож, хоть пистолет, хоть базука. Это выглядело так, словно ребенку дали поиграть с опасной штукой для взрослых. Ничего кроме истеричного смеха и параллельно злости подобная картина не вызывала. Молча наблюдая за тем, пока старший успокоится и перестанет смеяться, Чон сглотнул, все еще целясь в его сторону и не выдерживая: — Смешно тебе? - рука предательски дрожала, от напряжения на шее слегка вздулись вены, а глаза смотрели неотрывно и почти не моргая, отчего в уголках слегка скопилась влага. Чон в принципе не мог понять Гука - как бы не старался. Это была защитная реакция или ему действительно было так похуй на все, что происходило. Почему он просто не мог хоть раз в жизни признать свою ошибку и раскаяться? Почему рыл себе яму только глубже, чтобы закопать в ней и младшего. Последняя надежда спастись и попытаться измениться и то провалилась с концами. Не было больше спасения, а он смеялся. Для него это все были гребанные шуточки. — Конечно смешно, братец... - ядовито выпалив последнее слово, старший все же смело шагнул к брату ближе, смотря неотрывно в его глаза и перестав улыбаться. Теперь он скалился как хищник, в глазах горело пламя ненависти и злости, а голос стал грубее и будто бы взрослее. — Это твоя уже вторая попытка меня убить? Или третья? Да все равно! Исход остается всегда один - у тебя кишка тонка, чтобы действительно убить меня. Даже если я не дам отпор, даже если буду добровольно подставляться... - подойдя практически вплотную к дулу пистолета, касаясь его грудью, старший показательно развел руки в стороны и ухмыльнулся, склонив голову вбок. — Ну давай. Убей меня. Выстрели. Покажи, что не смешно. Чон, когда старший принялся приближаться к нему и с каждой брошенной фразой заставлял чувствовать себя более беспомощным и жалким, сам отступал назад, но врезался поясницей в край письменного стола и понял, что сейчас был зажат между ним и братом. И разделяла их только вытянутая вперед рука младшего и заряженный глок. Он слишком выдавал свое волнение перед старшим, который и без него прекрасно знал, что да, черт возьми, Чону не хотелось идти на все это и он никогда не желал смерти для него, как бы сильно ненавидел. Эта ненормальная тяга и какая-то эмоциональная связь между ними не позволяла младшему спустить курок. Но и сколько ему еще пребывать в этих вечных страданиях и мучениях, каждый день узнавая о все новых и новых злодеяниях Гука. Сколько еще ему жить в этой разрывающей душу ловушке, в которую он попался. Какой был способ все исправить сейчас? Им даже бежать было некуда и некогда. Старший видел его насквозь, поэтому и тешил в очередной раз свое эго, на фоне близнеца выглядя сейчас вновь сильнее и смелее. Прошло примерно минуты две, а так ничего и не случилось. Гук, раздраженно выдохнув, посмотрел на парня исподлобья, рыкнув: — Давай... просто сделай это. — Отойди! - судорожно дыша и с каждым моментом теряя терпение, велел младший, давя дулом глока в грудь брата сильнее, пытаясь угрожать и не сдаваться. Все это было просто блефом, но если старший не послушается, выстрел прогремит в любом случае. — УБЕЙ МЕНЯ! - рявкнул Гук, сам уже не в силах просто так стоять и буквально позволять наконец избавиться от него. Ведь так, возможно, всем будет лучше. Чон младший сделает благое дело и избавит и себя, и остальных от этого чудовища. Одна его жизнь не стоила сотни других жизней. Они просто вновь теряли время вместо того, чтобы покончить со всем этим. Громко и разочарованно вздохнув, старший осторожно мотнул головой, понимая, что все было бесполезно и это так раздражало зверя внутри него, что ему уже надоело самому сдерживаться. И если брат был таким ничтожеством, не способным выстрелить и наконец доказать старшему, что у него были яйца, то пора уже было самому брать все в свои руки и идти ва-банк. — Я правда верил, что ты сможешь измениться, брат, - едва заметно, но печально улыбнувшись, Чон тихо всхлипнул и мигом стер второй ладонью соленые капли на щеках: — Но это невозможно. Так жить невозможно. Ты втянул нас в такие проблемы, что решить их просто нереально. И у нас был последний шанс, который ты проебал. И да... ты прав, я слишком слаб. Я никогда не был и буду тобой. Я верил, что в тебе осталась капля человечности, но сегодня ты вновь доказал, что ты действительно бесчеловечный. И ты не изменишься... Никогда не изменишься, - горько хмыкнув и смотря в глаза парня с обидой и нескрываемой тоской в усталых глазах, младший, словно в замедленной съемке, начал опускать руку с оружием, чтобы застать старшего врасплох еще сильнее; и когда тот захотел выхватить пистолет из его руки и что-то ответить, младший резко направил дуло к своему виску и без лишних замедлений и задержек спустил курок. Прогремел выстрел. На лицо Гука брызнули алые капли крови, и моментально дыхание сперло, что казалось, будто это выстрелили в него. Широко раскрыв глаза, которые до этого были постоянно хитро прищурены или полуопущены в надменном взгляде, старший около минуты смотрел в одну точку на стене, даже не расслышав оглушающий грохот, когда тело близнеца оказалось на полу. На что это все было похоже? На очередной кошмар или состояние транса, где ты совершенно не можешь управлять своими мыслями? Казалось, что пройдет немного времени и он проснется. Проснется или очнется где-то далеко отсюда, и всего этого не будет, словно это являлось неправдой. Но эти секунды шли длиною в вечность, а картина перед собой не исчезала. Это был не сон. Медленно опустив голову и все также пустым взглядом смотря на мертвое тело брата на полу, который только что вышиб себе мозги, Гук резко упал на колени перед ним, чувствуя, как его настигала паника, а закричать или заплакать он не мог. Ему казалось, что разум покинул его голову, тело было не его и, в целом, он будто был здесь, но не в своем теле, а смотрел со стороны. Чужая кровь медленно стекала по его лицу к шее, одежда также местами окрасилась в ярко красный. И пусть Гук знал наизусть запах и вкус братской крови, но почему сейчас ему от этого не сносило голову, не манило и не заставляло желать большего. Почему сейчас он перестал испытывать хоть что-то, кроме настоящего животного страха, который не испытывал, наверно, с момента, как еще будучи ребенком узнал о смерти деда. И тогда он не думал и не хотел испытывать подобное в будущем, надеясь, что его больше никогда не коснется смерть кого-то важного и значимого в его жизни. Этот страх вновь оказаться совсем одному, брошенному и нелюбимому. Чувство вины, испытываемое при этом, ведь что бы не происходило вокруг, Гук действительно был причиной всем несчастьям. Из-за него умирали, из-за него плакали и мучались ни в чем неповинные люди. И если перед смертью дедушка и простил ему все грехи и кровожадные действия по отношению к животным и к нему самому, то Чон... Он погиб с нескрываемой ненавистью и разочарованием по отношению к брату, не сумев простить ему все, что тот сделал. На устах старика перед встречей с костлявой расползалась счастливая добрая улыбка, а губы брата перед смертью дрожали и произнесли ранящие слова. — Чон... - тихо, едва сумев вообще что-то сказать, просипел Гук, приподнимая аккуратно чужую голову за затылок и второй ладонью огладив грудь младшего. — Чон, очнись. Чон, пожалуйста... - начиная трясти безвольное тело близнеца за плечи, Гук, как сумасшедший, судорожно и без остановки шептал его имя. — Очнись. Очнись, черт тебя дери! - прижавшись лбом к чужой все еще слегка теплой груди, старший сильно зажмурился, едва выдавливая из себя горькие слезы. Но не потому что ему не хотелось плакать, просто он уже был настолько опустошен и сломлен, что выдавать такие эмоции для него было тяжелой мукой, однако сейчас это жжение в глазах и тяжелое сбивчивое дыхание доказывали Гуку, что он все еще был человеком, раз проявлял эти слабости, свойственные людям. Что он не черствый камень, не бездушная скотина, а человек. Человек, который только что лишился последнего, что у него оставалось в этой жалкой жизни. У него всегда все отнимали, почти полжизни он находился в одиночестве и терпел гнобление и унижение со стороны санитаров, Мэн Хо и других пациентов. И когда он совсем не ждал этого, в его жизни появился наконец небольшой свет в этом вечном мраке вокруг; который готов был спасти его, указывать ему правильный путь. А теперь, он лишился и этого. Лишился первого и последнего шанса. Так какой был смысл существовать дальше. Спустя несколько минут беспрерывного тихого воя и пролитых слез, парень оторвался от груди младшего, смотря на пистолет, покоившийся рядом с телом. Соблазн был слишком велик, да и терять уже было нечего. Это было последним, что оставалось, дабы прекратить все свои мучения и избавиться от последствий. Схватив глок в руки, старший в предвкушении тихо нервно усмехнулся, облизывая окровавленные губы и наставляя дуло к своему сердцу. Был ли смысл думать о чем-то перед смертью? Вспоминать хорошие моменты из своей жизни, которых было не так уж и много? Или послать все негативные отвратительные воспоминания куда подальше, сбрасывая наконец весь этот груз с плеч? Ничего уже не хотелось. Все равно у него не было ни времени, ни выбора, ни сил даже предпринять попытки, чтобы сбежать и оставить мертвого близнеца здесь. Без страха и сожалений, старший надавил на курок, прикрыв глаза и, раздавшийся щелчок, второй и третий, после которого ничего не происходило, убили его морально. В пистолете больше не было пуль. Он был разряжен. Входило ли это в план младшего, что он так все продумал, не дав старшему найти его даже на том свете или глок действительно изначально был с одной пулей. Это расстроило только больше, а ярость внутри закипала с каждой минутой настойчивее. Так нечестно. Нельзя быть таким эгоистом. Но винить во всем этом уже покойного брата не было нужды. Ведь даже сейчас он, пусть и был уже мертв, по большей мере причиной его эгоистичного поступка был старший, из-за которого тот довел себя до такого состояния. Отбросив грубо глок в сторону, брюнет тяжело дышал, пытаясь привести мысли в порядок и начать думать, что ему делать дальше. Судя по тому, что скоро сюда заявится полиция, ему следовало бежать. Но каким способом и куда. Пусть какое-то ничтожное время еще и было, но смысл? Все равно его ожидало только одно. Он снова попадет в лапы Мэн Хо и вернется в его клинику. Снова его жизнь превратится в сущий ад, так еще и прибавятся новые мысли и воспоминания, с которыми будет жить тяжелее. Ему правда хотелось умереть и уйти вслед за братом, так как и оставлять его здесь было невыносимо. Даже с простреленной головой он по-прежнему выглядел прекрасно и желанно. Запах его крови въелся в старшего, его бездыханное тело приманивало, чтобы содрать с него кожу, оголить до сочного мяса. Внезапные непрошенные мысли о том, о чем Гук мечтал на протяжении всего времени, пока находился с братом, всплыли на поверхность, а вот здравый смысл кричал ему "не смей! это же твой родной брат. человек, который спас тебя и помогал! не смей! не трогай!". Но вторая его сторона будто преобладала над первой, вселяя все больше и больше кровожадных мыслей и подталкивая к искушению. Жажда чужой крови и мяса, утоление голода этого монстра, живущего и повиливающего внутри Гука. Оно требовало больше крови и мести. Оно внушало, что каким бы хорошим не казался младший брат, он все равно был во многом виноват. Он и родители Гука. Все, кто оставил его страдать и превращаться в того, кем он стал. Схватившись за голову руками и жмурясь от раскалывающей боли, старший тихо шипел заткнуться и оставить его, но голос в голове становился только громче и требовательнее, убеждая, что пропадет, как только Гук сдастся и вкусит эту желанную плоть. Снова взглянув на труп близнеца, Гук сглотнул, и сам понимая, как тяжело ему сдержаться. Да и он когда-то дал себе обещание, что младший умрет либо из-за него, либо от его руки. Собственно, так оно и произошло отчасти. Все равно сбегать и забирать тело отсюда было наиглупейшей идеей, так почему бы не поддаться соблазну, напоследок устроив себе по-настоящему вкусный пир. Это было неправильно и аморально, тем более после всех переживаний. К черту! Начиная быстро разрывать на теле парня одежду, Гук уже мало походил на человека. Его взгляд был безумным и диким, острые зубы уже чесались и ныли, чтобы наконец ощутить ими горячую плоть. Он походил на бешеного пса, которым управлял голод и жажда расправы. Оголив тело младшего по пояс, Гук одним и резким движением, распахнув пасть, вцепился зубами в кожу на животе близнеца, вгрызаясь практически до конца и с жадностью, волчьим аппетитом принимаясь разрывать куски чужой плоти. Он даже не пытался смаковать этот вкус на языке, оттягивая момент, чтобы насладиться, наоборот - он жрал без остановки, впивался глубже, доходя до органов и игнорируя брызгавшую на его лицо и волосы чужую кровь. Им овладел такой адский голод, словно он не ел годами. Он не испытывал подобного даже в лечебнице, когда ждал каждую неделю кусок несчастного стейка. Он умел держаться и пытался научиться наслаждаться тем, что давали. Но сейчас, когда он получил наконец то, чего ему так сильно не хватало, ведь пусть он и пробовал мясо предыдущих жертв, ничто не было сравнимо со вкусом младшего. Чон не был безразличен Гуку, пускай и бесил его местами, но все равно был в какой-то степени важен и дорог, оттого и сжирать его плоть было вдвойне приятнее. Он был его и принадлежал ему изначально. Возможно, все так и должно было закончиться. Может не при таких обстоятельствах, но Гук знал, что исход был единственным. Словно так ему приписали с самого рождения. Он потерял счет времени, но прошло, видимо, достаточно, когда позади послышался резкий грохот и чужие голоса, которые отвлекли старшего от поедания мертвого брата. Резко повернув голову и заметив двух высоких крепких санитаров, облаченных в белое, брюнет зло оскалил острые окровавленные зубы, словно был диким животным, тихо рыча отползая от Чона, точнее от его истерзанного тела. Показавшийся за спинами мужчин Мэн Хо, с ужасом осмотрел все вокруг, после переведя взгляд на Гука, завороженно наблюдая за ним и на одном дыхании произнося: — Пора возвращаться, Гукки. Взять его, - приказав санитарам схватить парня, мужчина нервно облизал губы, с нескрываемым ужасом смотря на кровь и небольшие кусочки человеческого мяса вокруг. Зрелище было не для слабонервных. Но от этого внутри так все по-ненормальному тяжелело и теплело, словно он испытывал некое возбуждение. Будто он ждал всего этого, чтобы наконец найти и вернуть своего пациента к себе обратно. И как бы он не сомневался изначально, что Гук мог действительно измениться, теперь Мэн Хо считал себя глупцом, раз допускал мысли, что этот монстр смог бы жить спокойно. Пусть санитары и выглядели весьма внушающими и угрожающими, им было немного не по себе от вида парня, который выглядел так, словно готов был наброситься на них и также отгрызть кусок мяса с их кожи. Но один вспомнил, что у него был шокер, поэтому прикасаться к Гуку и не надо было. — Хватит медлить! - зло рявкнул Мэн Хо, и через секунду слабый заряд тока прошелся по телу старшего Чона, заставив того конвульсивно затрястись и упасть на пол, но не теряя сознание. Пойдя к парню ближе, главврач посмотрел на него свысока взглядом, полным осуждения и принижения, грубо надавив подошвой ботинка на его щеку и ухмыляясь, доставая из кармана пиджака шприц. Глаза парня постепенно переставали видеть, сил двигаться у него попросту не было. Последнее, о чем он успел подумать перед тем, как ему что-то вкололи в шею, был младший.

***

Эти три дня для Гука проходили словно он находился в аду. Казалось, что время вообще не шло, а порой так быстро пролетало, что он не успевал дышать. С того момента, как его вернули в психиатрическую лечебницу, ему не давали ни минуты покоя. Его не кормили, не мыли и не давали спать. Несколько раз в день в палату заходил какой-то грузный мужчина чуть ли не под два метра ростом, жестоко и не щадя своей нехилой силы избивая парня до полу-смерти, от чего на третий день от него почти не оставалось живого места. Раз в день приходили столько людей и каждый пытал Чонгука своими способами, ломал и уничтожал его полностью, готовя к завершающей части его жизни. Сам Гук если в первый день и испытывал эти муки и боль, которые ему приносили, особенно когда на это еще давил голод и мысли об утрате родного брата, то когда заканчивался третий день, парень был уже настолько измотан и практически мертв, что перестал чувствовать и боль, терпел все пытки более стойко. Последней его надеждой было просто перестать дышать хоть в какой-нибудь момент, когда тяжелый кулак встречался с его лицом или странный и издающий мерзкий пилящий звук прибор не пронзал его зубы насквозь. Если бы чертово правительство действительно имело хоть малейшее представление о том, что творил это безумец Мэн Хо в своей лечебнице с людьми, которые были не просто пациентами, а подопытными крысами, над которыми можно было извращаться, как душе угодно, то этот больной ублюдок гнил бы в тюрьме до конца своих дней. Но только не тюрьмы эта тварь заслуживала, а таких же издевательств и страданий, которые приносил сам. В конце третьего того же дня парню аккуратно сбрили отросшие темные волосы и наконец позволили до утра остаться одному. Перед тем, как уснуть, старший словно в бреду молил, чтобы не просыпаться. Увы, на следующее утро его грубо схватили, перевязав ему глаза и волоча в неизвестном направлении. Парень уже не чувствовал тела, поэтому даже не мог идти самостоятельно. Его волокли по коридору корпуса, в котором находилась его палата и краем уха он мог иногда слышать голоса остальных психов, что давило на мозг еще сильнее. Если бы это был глупый мультфильм, который Гук любил смотреть в детстве с дедом, где у героя эпично взрывалась голова, но без крови и подобных ужасов (мультфильм же все-таки), то наверно сейчас у него у самого бы уже оставалось только туловище и шея без башки - настолько она разрывалась от боли и мыслей. На половине пути он неосознанно потерял сознание. Яркий мерзкий свет ослепил так, что пришлось открыть глаза, с которых уже стянули плотную повязку. Поначалу парень не смог разглядеть, что было перед ним, пока спустя некоторое время зрение не восстановилось и перед глазами не появилось стекло, за которым были люди. Кто-то был для Гука не знаком, но вот ехидную улыбку отца Куанга он заметил сразу. Желание проехаться кулаком по его лицу было таким сильным, что парень едва держался, чтобы не взять себя в руки и не попробовать выбраться. Его руки и ноги были затянуты тугими ремнями, прижимающими его конечности к стулу. Гук знал, что это было, но до последнего надеялся, что никогда здесь не окажется, ибо подобное испытывали только на совсем уж опасных преступниках. Но, после всего случившегося, Гук именно к ним и относился. Вероятно эти незнакомые люди, сидевшие, словно зрители, были родителями того самого Ким Тэхена. Черт, они сюда даже маленького ребенка привели - и кто после этого монстр. Что это была за девочка, Гук не знал, но от самого осознания, что на его казнь привели ребенка - было неправильно. Эти ублюдки даже и понятия не имели, что творили. Рядом с электрическим стулом копошились какие-то ученые, ну и конечно же здесь был Мэн Хо - куда без него то. Убедившись, что все было готово, мужчина наконец встал в паре метров от парня, осматривая его с ног до головы и самодовольно хмыкая. — Знаешь, кто эти люди? Наверняка догадываешься, - указав ладонью на женщину и мужчину за стеклом, Мэн Хо принялся представлять их Гуку, которому, к слову, было вообще до такой степени поебать, что он просто даже если бы хотел, то не стал бы слушать. Но в данный момент у него голова не соображала, поэтому он практически не мог уловить ничего из сказанного врачом. — Вон там маленькая девочка... это дочка тех двух погибших, которых ты убил в том лесу. Ну и конечно мой верный друг... — Заткнись уже, - хрипло прервав мужчину, парень закашлялся, ибо говорить ему было тяжело, а пил он в последний раз, когда ему на первый день дали немного хлебнуть воды перед избиением. — Какой грубиян! Ты не меняешься, - издевательски протянув, мужчина подошел к стулу, к которому был прикован старший Чон, приподняв его голову за подбородок и приняв у одного из санитаров во вторую руку микрофон, откашлявшись и заявляя: — Уважаемые друзья, сегодня вы станете свидетелями одного немаловажного события, которое мы практикуем с опасными преступниками и душевно-больными неизлечимыми пациентами. Мы не в средневековье, поэтому никаких гильотин и повешения не будет. Это более современный и менее жесткой способ расправы над грешными людьми, которых уже не спасти. Вот этот человек, хотя я назвал бы его монстром, - приподняв грубо лицо Гука за подбородок так, чтобы его могли разглядеть остальные, мужчина хмыкнул, резко отпуская и отходя в сторону, продолжая вещать: — Он стал виновником всех ваших утрат и страданий, которые вы испытываете! Он лишил вас самых дорогих и ценных людей в жизни, да что уж там... он убил собственного родного брата, безжалостно и без сожаления сжирая его плоть. Разве таким отребьям суждено жить и ходить по одной земле рядом с нами, обычными мирными гражданами? Ни за что! Поэтому... - понизив загадочно голос, Мэн Хо хитро и ядовито улыбнулся, давая палачу добро на то, чтобы запустить механизм, а после наконец обращаясь в Гуку: — Есть, что сказать напоследок? — Горите в аду! - это все, что смог успеть вымолвить парень, прикрыв устало глаза и отсчитывая последние секунды своей жизни. — Обязательно, но только после тебя, - мрачно прошипев, мужчина наконец смог пройти в комнату за стеклом, усаживаясь рядом с падре и наконец жестом указывая начинать. Гук перед последним стуком сердца и вздохом рисовал лицо младшего в своей голове, пытаясь вспомнить те самые фотографии, которые хотел сохранить себе на память. Фотографии, где Чон искренне и широко улыбался, радовался жизни и был счастлив. И он был бы счастлив и сейчас, если бы в один момент в нем не заиграла совесть и он не вытащил бы старшего из лечебницы, не обрек бы себя на незаслуженную смерть. Если бы у самого Гука была возможность оказаться в прошлом, он ни за что бы не согласился идти к Чону за свободой, несмотря на то, что все-таки переживал и приятные моменты рядом с ним. Этого не заслужил ни младший, ни старший. Возможно, быть может, они еще встретятся и Гук сможет наконец искупить свою вину.