Последняя игра

Она на мгновение прикрыла глаза и машинально дернула запястьем — стекло наручных часов на узком запястье стрельнуло солнечным зайчиком по гладкому борту автомобиля. Штирлиц открыл дверь и улыбнулся. — Здравствуй, Ингрид. — А я уже вас заждалась, Макс, — Ингрид любезно улыбнулась, и в ее улыбке было столько теплоты, что Штирлиц вновь быстро улыбнулся. Пропустил ее вперед, в полутемный вестибюль мимо хмурых солдат охраны. Ее юбка под просторным серым пальто чуть натягивалась при каждом шаге, красиво очерчивая стройные ноги, и штандартенфюрер снова улыбнулся. — Вы были на службе, Макс? — спросила Ингрид тихо, когда они шли по коридору. Ковер скрадывал их шаги. Штирлиц шутливо парировал: — А я очень замучен службой, что да так, что по мне видно? — У вас мизинец правой руки в чернилах и красные глаза от недосыпа, хотя вы бодритесь. «Ее внимательность сделала бы честь любому разведчику», заметил про себя Штирлиц и открыл ключом дверь раздевалки. На мягком покрытии корта еще не подсохли лужи, и с сетки срывались голубые капельки. Ингрид перетянула светлые волосы лентой и в готовности подняла ракетку. Казалось, что она порхала над теннисным кортом, только белая льняная юбка чуть хлопала по ногам. Штирлиц автоматически парировал удары, глядя на нее, на напряженные плечи, и как солнце серебром блестело на ракетке. Но мысли уходили от игры. Он думал о Ламаре, об этой глубокой морщине на лбу и о том, что им, да, да, им удалось узнать от него, от молчаливого капитана, не сломленного в подвалах концлагеря. Глухой удар мяча, и Штирлиц опустил ракетку. Девушка стояла у самой сетки, глядя на него. Ее лицо пересекали веревочные ромбы, и в голубых глазах отражался его силует в белой рубашке и ее тревога. Искренняя, чистая, как небо сейчас у них над головой. — Простите, Макс, — сказала Ингрид, касаясь пальцами сетки, — вы выглядите нездоровым. Я прерву сет. — Нет, не делайте этого, фройляйн. Это вы меня простите и не жалейте меня. Гоняйте по корту, это только пойдет на пользу. Она отстранилась от сетки и пошла на противоположный край корта. Штирлиц глубоко вздохнул, концентрируясь на игре. Ингрид нарочно подавала мяч резко, с силой посылая его через сетку, то отступала назад, увеличивая расстояние, а потом ловко, как змея, брала подачу, в последний миг ударив по мячу. Штирлиц любовался ей, а резкие подачи и неожиданные обманные броски заставили его втянуться в игру. Мысли о службе ушли, он сейчас концентрировался на маленьком белом мяче. Счет по очкам сравнялся. Ингрид запнулась и остановилась, ее лоб порозовел, а по виску стекла капелька пота, несмотря на то, что после дождя воздух все еще был слишком прохладным. Штирлиц опустил ракетку, но девушка упрямо качнула головой и обезоруживающе улыбнулась: — Нет, никаких мне послаблений, Макс. — Я бы не стал оскорблять вас таким образом, поддавшись вам. Но вы устали. Ингрид вздохнула и кивнула. — Вы правы, — она поднырнула под сетку и выпрямилась. — Благодарю за игру. Штирлиц пропустил Ингрид впереди себя, но на полдороге она обернулась к нему с вопросом: — Вы принимаете декседрин? — Нет. У нас в РСХА на ходу исключительно снотворное, — усмехнулся Штирлиц. — А держимся на энтузиазме. — Удивительные люди, — Ингрид рассмеялась. Неловкого молчания не было. Они шли рядом, хорошо зная друг друга, и пауза в разговоре не тяготила. «Ей хватает такта не вмешиваться в мою жизнь. Редкое благоразумие для девушки ее возраста, а ведь я ее старше почти на двадцать пять лет. Она не задает вопросов и не требует к себе внимания. Да, Ингрид все же поразительна в своей выдержке, и это объясняется не только принадлежностью к немецкой аристократии». Она легонько коснулась его рукава, и Штирлиц посмотрел на ее узкие плечи, обтянутые рубашкой. Встретились внизу, в том же самом полутемном вестибюле, и штандартенфюрер аккуратно помог надеть ей пальто. Поправил теплую шерстяную ткань на ее плечах, при этом почувствовав, как расслабленно опустились ее плечи, и она полуобернулась. Взгляд Ингрид был полон признательности. Прежде, чем она успела надеть перчатки, штандартенфюрер перехватил ее запястье и легко, быстро поцеловал ее пальцы. Они не сказали друг другу ни слова, лишь обменялись короткими взглядами. Молчали и в автомобиле, пока Штирлиц не притормозил у перекрестка. Он откинулся назад на сиденье и сказал: — Сегодня вечером ровно в шесть будет концерт Вагнера в доме Мозли. Вы свободны сегодня вечером, фройляйн? — Да. А вы, Макс, не будете на службе? — Нет. Моя служба и начинается под звуки скрипки. Это будет последний концерт, потому что русские уже практически подошли к Берлину. Вы умная девушка и все прекрасно понимаете. — Я не задаюсь вопросом о том, что будет со мной, — Ингрид положила сумочку на колени. — Хотя даю себе отчет в том, что мое положение опасно. Скажите, Макс, а вы пытаетесь спасти Рейх? — Нельзя вылечить уже умирающего, нужно организовывать его похороны. Германию спасет лишь чудо, и я не о сверхоружии фюрера. А чуда не будет. Вы ведь прекрасно видите, что сейчас происходит. Крысы бегут с корабля, а те, кого держит слово офицера и понятие честь, немодное в наше время, остаются умирать. И это их выбор. — Отец писал мне на прошлой неделе из Испании. Он готов обеспечить мне одной путь отступления. Мне, а не матери. А как же вы, герр Штирлиц? — Обо мне не беспокойтесь, Ингрид, — Макс протянул руку и осторожно пожал ее пальцы. — Я сумею выбраться. Она помолчала и опустила голову, но вопроса, которого Штирлиц ожидал, не задала, лишь гордо вскинула голову, глядя на капли дождя на ветровом стекле опеля. — Мне не стоит рассчитывать на следующую игру? — спросила с улыбкой, но он по ее глазам видел, чего ей стоил этот вопрос, заданный с преувеличенной веселостью. — Нет. Теннис по четвергам будет до тех пор, пока не падет Берлин. — Утешающе. Ингрид вздохнула и выпрямилась, крепко сжимая сумочку. — Вас не сильно обременит одна моя невинная просьба?.. Они встретились в пять. Ингрид молча расстегнула сумочку и вытащила плотно запаянную коробочку с пленкой, передала его Штирлицу. Тот спрятал «презент» в карман и галантно предложил девушке руку. — Хайль Гитлер! — офицер охраны вскинул руку в приветствии. — Господин штандартенфюрер, позвольте досмотреть вещи вашей спутницы. Фройляйн, позвольте вашу сумочку. — Мне кажется лишним досматривать вещи дочери близкой подруги начальника личной гвардии рейхсфюрера СС, — бесстрастно заметил Штирлиц, разглядывая изрытое осколками лицо офицера. Ингрид протянула офицеру свою кенкарту . — Простите, фройляйн! — офицер козырнул, и солдаты за его спиной подтянулись. — Не стоит извинений. Вы выполняете свой долг, — она улыбнулась и взяла Штирлица под локоть. Лоренц стоял у самого входа в зал, наблюдая за ними, потом обернулся к своей спутнице. — Каролина, я хотел бы познакомить тебя с удивительным человеком — Максом фон Штирлицем. Да, это господин штандартенфюрер там у входа. А вот кто его спутница? Каролина прищурилась, поправила пенсне на носу и взглянула на Лоренца. — Я ее знаю, — сказала тихо. — Это Ингрид Боргман. Сама девочка не опасна, но ее очень любит ее мать. А Хельга Боргман… Любовница начальника гвардии Гиммлера и близкая подруга Евы Браун. С мужем она разошлась, он военный советник при генерале Франко. Сторонник кардинала Табера. — Я уже горю желанием с ней познакомиться! — Лоренц встрепенулся. — Пошли, Каролина. Штирлиц обернулся, когда штурмбаннфюрер легко поклонился, как китайский болванчик. — Не ожидал вас здесь увидеть, день был очень утомительным. Я думал, что вы предпочтете более спокойный отдых, — Лоренц радушно улыбнулся. — Позвольте представить мою невесту. Каролина Виндмайер. — Рад знакомству, — Штирлиц галантно поцеловал руку Каролине и кивнул Лоренцу. — Ингрид Боргман. — Я тоже очень рада знакомству, — Ингрид светски склонила голову, протягивая руку Лоренцу. — Вы прекрасно выглядите. Ингрид улыбнулась, но промолчала. Выглядела она в черном костюме с тонкой ниткой жемчуга и правда великолепно. Это отметил и Штирлиц, и Каролина, а Ойген насмешливо про себя заметил, что у штандартенфюрера хороший вкус, и навязываться далее со знакомством не стал.

***

Гелен сидел в кресле и пил превосходный кофе. По правую руку от него сидел Мюллер, держа перед собой на блюдце пустую чашечку. Глаза у Генриха были кабаньи, поэтому Лоренц садиться не стал, а стоял навытяжку. — По нему работает агент «Гелт». — Давно? — осведомился Мюллер, а чашечка в его руке чуть задрожала. — С тридцать седьмого, — негромко ответил Гелен. — Почему я не знаю об этом? Ноздри Мюллера угрожающе раздулись, и генерал светски улыбнулся: — Это наше дело, дело абвера. У вас есть что-то еще, Лоренц? — У Штирлица близкие отношения с Ингрид Боргман. — Насколько близкие? — генерал прищурился, а группенфюрер подался вперед и зевнул: — Они любовники? Лоренц покачал головой и ответил: — Доподлинно неизвестно. — И почему эта девчонка не проходила по нашим каналам? — Мюллер зевнул, прикрыл рот ладонью. — Боюсь, господин группенфюрер, связи фрау Боргман настолько обширны, что они минуют гестапо, — Гелен сардонически улыбнулся. — Вы же знаете, что категорически запрещено прослушивать фюрера, Гиммлера и других наших бонз. Кроме вас, Мюллер. — Несмешно. Если на эту девчонку надавить… — Даже не думайте. Она вам ничего не скажет. К тому же это грозит осложнением дипломатических отношений с Испанией. К ней можно подобраться другими путями. Когда Мюллер ушел, Лоренц опустился в кресло и разочарованно взглянул на Гелена. — Вы поставили на Мюллера? — Мой мальчик, — Гелен встал, отставил в сторону чашку, — я понимаю ваши смятенные чувства, досаду, возможно, опасения насчет того, что Мюллер наломает дров. Но он умен. Пусть он груб, действует кувалдой, но он умен. — А Шелленберг? — Я симпатизирую Вальтеру, но он жидковат против Штирлица, согласитесь. Жидковат. Я предпочитаю играть с сильными людьми. А теперь поговорим о деле…