Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      У окна, замёрзшего и зарисованного морозцем, сидела за вышиванием молодая барыня. Красными нитями она расшивала жар-птиц на платке; работала очень умело, стежком за стежком вырисовались очертания воображаемых созданий; шила барыня неторопливо — и может даже несколько ленно. Она была мастерицей, всякое дело из-под её рук выходило прелестным и донельзя аккуратным, любо было взглянуть. Но она никогда этим не кичилась, а когда спрашивали: «Мария Владимировна, как это у вас всегда так чу́дно получается?» — она лишь скромно улыбалась и не находилась с ответом. Учениц себе не брала, хотя напрашивались. Вообще мало с кем водила знакомства, жила уединённо: не то помещица, не то монахиня-отшельница. Дни её проходили все на один лад, но она не скучала и никогда не жаловалась. Хозяйством занималась единолично, прилежно, и несмотря на свой покладистый и иногда чересчур мягкий нрав, умела поддерживать во дворе порядок. Хотя с большим трудом барыню можно было назвать особой практичной — всё больше в себе замыкалась, в облаках витала, за расходами следила, но только потому, что привычки много тратить по пустякам не имела. С людьми она не сближалась, от приглашений на званые вечера всегда отказывалась — такие развлечения ей были уж совсем не по нутру, на обеды не ездила, с подругами на прогулки — очень редко, но в церкви бывала регулярно. Как мужа своего схоронила и дочурку, захворавшую на третий годок, она в целом имении одна осталась и не искала более связей никаких с миром извне. Только сыну писала еженедельно, молилась за него и ждала затаённо, когда в гимназии каникулы начнутся и он на месяц-другой домой воротится. А так совсем одна была, в поместье своём запертая и в мыслях скорбных утонувшая. Ни дня не проходило, чтобы Мария Владимировна не вспоминала мужа — бодрого, щедрого на ласки и доброе слово. А как умел он её рассмешить? А как утешить? Все её слабости знал, но никогда ими не пользовался. Вспоминала доченьку: как приложила её головку к своей груди в последний раз и не могла поверить в бессердечие Господне, что отобрал у ней, отобрал её малютку так рано! Будто вчера было, помнила, как поцеловала в холодный лобик в первом часу ночи и вцепилась в простыни, в которых завёрнутое её тельце из спальни выносили…              — С окна дует, барыня, а вы всё рядом сиживаете, простужитесь, с болезнью сляжете, — нарушила тишину комнаты горничная Палашка, когда вошла спросить, не угодно ли барыне чего.              — А не всё ль равно?..              Мария Владимировна ответила так тихо, что пришлый не расслышал бы вовсе, подумав, что его слова проигнорировали, но бойкая и деятельная девчушка привыкла разбирать барский голосок, потому вмиг нахмурилась и залепетала:              — Негоже говорить этакое, Мария Владимировна. Себя беречь надо, иначе кто об Олеге Евгеньевиче позаботится? Вот то-то же. Давайте-ка я вам ноги одеялом укрою, чаю принесу, всё теплее будет.              Девчушка взяла с софы стёганое одеяло и поплотнее укутала свою барыню, под нос бурча причитанья. Мария Владимировна смотрела на её старания спокойно-ласково, но равнодушно. Она действительно немного озябла, но, окунувшись в воды воспоминаний, вовсе не замечала неудобств.              — И свечей, может быть, поставить? Вечереет уже, света мало, глаза все попортите, — не унималась крепостная. За её вольное обращение и распущенный язык давно нужно было выпороть — так с хозяевами обращаться у иных помещиц строго-настрого воспрещалось, но Мария Владимировна по-матерински Палашку любила и не наказывала. А та, в свою очередь, в барыне души не чаяла и исподволь, по-простому и незамысловато, всегда пыталась ей угодить; любила её ревностно, как ручной зверёк.              — Не нужно свечей, на сегодня закончила с вышиванием, — сказала Третьякова, после чего свернула нитки, а иголку приколола к краю платка. Присмотрелась к работе — за день совсем мало сделала, опять в мыслях своих потерялась, но сим фактом отнюдь не расстроилась: времени у неё полно, спешить некуда. Сказала тихо: — Отнеси на столик, — и протянула платок служанке.              — Красота какая! Жаль, что я такому искусству не обучена, — вздохнула Палашка, впившись взглядом на вышитые жар-птицы на платке. Вертела то один бок, то другой, налюбоваться не могла.              Мария Владимировна по-доброму усмехнулась с её радости, вспомнила, сколько раз девица вышивать пробовала. Неугомонная Палашка с трудом могла усидеть на месте за столь кропотливой работой; её чрезмерно пылкий нрав не позволял ей без спешки вышивать рисунок, не чертыхаясь на запутанные нитки и исколотые пальцы.              — Как закончу — твой будет, — мягко произнесла барыня.              — Как это — мой? Нет-нет, Мария Владимировна, не могу я такое принять. Да и куда мне носить этакую красоту?              — Куда пожелаешь — туда и наденешь. Не отнекивайся от подарка.              — Но... — чуть было воспротивилась девица, но, углядев состроенный недовольный вид барыни, тут же смолкла. Её волю она выполняла беспрекословно. — Благодарствую, Мария Владимировна. — Палашка смиренно склонила макушку, затем ещё раз посмотрела на платок и незаметно поцеловала его краюшек. — Я тогда за чаем схожу, еслив изволите. А ещё чего принести нужно будет?              — Не хочу чаю, сядь лучше подле меня и расскажи, о чём пожелаешь.              Палашка невольно улыбнулась. После всех перенесённых бед Мария Владимировна в целом доме только её к себе допускать стала, просила сесть рядышком и рассказывать о чём-нибудь и слушала внимательно, словно матушка родная. Палашка поначалу тушевалась, осторожничала — негоже с барыней о всяких бессмыслицах толковать, но, поддавшись своей открытой живой натуре, стала говорливее и охотно поведывала обо всех впечатлениях, что случались у ней за день.              — Я сегодня ходила на рынок за гребешком, чтобы купить его на те деньги, что вы подарили, и снова увидела девиц со школы. Такие красавицы, прямо загляденье! Все в одинаковых накидках голубого цвета, в чепцах с рюшами и с длинными лентами. Ленты развевались на ветру так славно, что я засмотрелась даже, а проезжавший кучер хлестанул по мне кнутом, чтобы дорогу не загораживала. Нет-нет, пустое, Мария Владимировна! Послушайте вот о чём. Девицы те были одеты в белые платьица, пушистые, словно облачка, в перчатки и прелестные сапожки. Шли попарно, держась за руки. Ах, как стройненько! Поверить не могу, что это не барыни настоящие, а крепостные обычные, как я сама! Улыбки у них совсем другие, движенья сдержанные и смех иной. Прелестницы невозможные!              — Неужели крепостные? — удивилась Мария Владимировна.              — Поговаривают, что туда берут только вольных. И отбор там суровый, не каждую от хозяев отпущенную в школу принять могут. Уж я б точно не прошла, не гожусь под ихние порядки: и вышивать не умею, и читаю плохо, а со счётом уж совсем беда... — предалась унынию Палашка. По доброте душевной и чтобы скоротать время Мария Владимировна решила обучить девицу грамоте, но та её так и не осилила — увы, Палашка не обладала ни усидчивостью, ни терпением, за что себя корила повсеместно.              — Уж не задумала ли ты вымолить вольную и уйти от меня, Пелагея?              — Конечно, нет, барыня! Как я могу? Вы такая добрая, вы самая добрая барыня в целом свете! — сердечно заверила её девушка, схватившись своими пухлыми пальчиками за подол платья Марии Владимировны и крепко его сжав. — Мне никакой другой хозяйки не надобно, при вас до последнего своего вздоха буду, об этом уж вы, пожалуйста, не тревожьтесь!              Палашка сболтнула и поначалу не поняла, чего такого-то в её заверениях было, что её добрая барыня вмиг сникла и отвернулась. Ненароком оброненные слова «Буду при вас до последнего вздоха...» больно резанули по сердцу Марии Владимировны. Она ненароком вспомнила свою дочурку, Настасьюшку, разрывающейся и раскрасневшейся от плача, в поту и такой горячей, словно тлеющий уголёк. Мария Владимировна была готова всю себя отдать и болезнь прокля́тую на себя переманить, однако на всё воля Божья — не смогла удержать последний Настасьюшкин вздох и через три дня стояла перед дочуркиным гробиком.              Палашка затараторила:              — Ах, я совсем дурёха и несу чушь несусветную, Мария Владимировна! Не серчайте на меня, пожалуйста, не серчайте... Школа мне эта даром не сдалась, даже если бы сама губернаторша пожаловала и приглашенье лично дала, я бы нос воротила. Вот! Правда-правда! Вы меня знаете, я упёртая страшно, и ни в какую школу бы не пошла, мне с вами много лучше! — болтала бедная девчушка, так и не поняв наверняка причину расстройства своей барыни, но решив, что всё из-за того, что сдуру заболталась про школу новомодную для вольных крестьянок. Палашка в самом деле с любопытством присматривалась к ученицам, но никогда бы не осмелилась расстаться со своей хозяйкой — та слишком нуждалась в её заботе, ведь после смерти родных только в ней находила утешенье. В ней и письмах сыновьих. Потому Палашка, шестнадцатилетняя девчушка, неказистая, говорливая, но проворная и отзывчивая, всегда была подле и ухаживала за своей барыней, будто за матушкой своей родной.              — Ничего, Палашка, я не сержусь... — улыбнулась Мария Владимировна, но так печально и смиренно, что у бедной девицы невольно глаза заволокло слезами. — Не плачь, хватит нам плакать. Лучше расскажи ещё о чём-нибудь? Расскажи, какой гребешок ты себе купила?              — Я не купила...              — Почему же?              — Ох, это так глупо и так нечестно! В той лавке, куда мы с вами заходили по началу зимы, мне ничего не продали, — неохотно проговорила девица, напыжилась с недовольства, сжала свои пухлые пальчики в кулачки.              — Денег не хватило, что ли? Сознавайся, Палашка.              — Всё из-за губернаторши нашей! Она такая жестокая, Мария Владимировна. Жестокая, с чёрствой душой и без капли жалости к окружающим. А учениц своих, поди, в ежовых рукавицах держит и поколачивает их изрядно, даже жаль их!              — Ты заговариваешься, Пелагея, — сурово ответила барыня, отчего её бедная служанка тут же вжала голову в плечи, покраснела как варёный рак — в самом деле, сболтнула лишнего и до чего неучтиво. Над ними повисло тягостное молчание, служанка не имела разрешенья его нарушить, терпеливо ждала. Наконец, Мария Владимировна смягчилась:              — Поведай, что произошло в лавке, Палашка, но без непочтительного своеволия.              — Да, барыня, извиняйте меня, язык без костей. Стыдно. — Крепостная исподлобья взглянула на барыню, но снова опустила взгляд в пол. Вздохнув, начала свой короткий рассказ: — Я хотела купить именно тот, который понравился в прошлый раз, с узором прихотливым. Мне уже в руках его дали подержать, и довольная я была жутко и уже за кошельком полезла, но всё оборвалось, когда я созналась, что не для вас гребешок покупаю, а для себя. Ах, барыня, Марфуша бы мне его продала, я знаю, что продала бы! Но в лавке губернаторша была и всё слышала. Спросила, почему это девка крепостная в лавках не для черни закупается, спросила, откуда у меня сколько денег на такие побрякушки, не украла ли? А вы знаете, когда на меня кричат, я и слово вымолвить не могу. По итогу сослали на рынок! Я вросла в место, где стояла, и выполнить повеление губернаторши была не в состоянии. Прямо одеревенела! Потому из лавки меня Марфуша вытолкала за воротник, как щенка шкодливого, ей-богу. Такого униженья никогда не испытывала, Мария Владимировна. И за что? Что такого в том, что мне захотелось себе красивый гребешок?              Под конец своей тирады Палашка чуть ли не плакала от бессилия и гневалась. Она всамделишно не понимала, почему к ней отнеслись столь жестоко из-за простой безделушки, и пыталась найти ответ в лице своей барыни. Мария Владимировна ничего ей не объяснила — таков уклад жизни, ничего с сим не поделать, но всё равно в утешенье нежно погладила Палашку по волосам. Третьякова сама побаивалась их губернаторши и ни за что бы не решилась вступить с нею в перепалку. Познакомились они давно, и тогда, ещё при первой встрече, Марии Владимировне тоже показалось, что г-жа Лукина неоправданно жестока, властолюбива и с зачерствевшим сердцем. Хотя её покойный муж с губернатором вместе бывали на охоте и водили крепкую дружбу, Мария Владимировна со свирепой его супругой близкой связи не поддерживала и поддерживать желания не имела.              — А давайте я вам расскажу, что я видела на рынке, а? Настоящий кукольный театр! — засуетилась Палашка, когда снова заметила, что её барыня впадает в уныние. Мария Владимировна обратила на её светлый, нежный взгляд, и сердобольная девчушка, почувствовав одобрение, продолжила болтать о своих пустяковых впечатлениях за день.              

Комментарии

      «Что тебе осталось? Утром — стон, вечером — плач, ночью — скрежет зубовный... И кому, кому в мире есть дело до твоего сердца? Кому?» — строка из книги Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки».              В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:       Дважды жизнь моя кончилась — раньше конца —       Остаётся теперь открыть —       Вместит ли Вечность сама       Третье такое событие —                    Огромное — не представить себе —       В бездне теряется взгляд.       Разлука — всё — чем богато небо —       И всё — что придумал ад.