Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      — Душа моя, — обратился г-н Александр Семёнович к супруге, с опаской подбирая слова, чтоб начать разговор. — У меня к тебе будет просьба.              Сидящая в другом конце комнаты женщина обратила на мужа серьёзный, задумчивый взгляд: нечасто губернатор обращался к ней с какими-то просьбами. По должности, да и в чертах характера у него было заложено самому принимать решения да потом нести бремя ответственности за их последствия, потому он никогда ни у кого, а тем более у жены, кроме мудрого совета, ничего и не спрашивал. А тут просьба! Да, видно, важная, потому г-жа Лаура Альбертовна без спешки произнесла:              — Если будет в моих силах, исполню.              — То-то и оно, что это только тебе по силам, иначе, ты меня знаешь, я бы ни за что о таком не спросил, — сказал г-н Александр Семёнович и положил руки на стол в форме кораблика — всегда в этой позе по делам губернским с чиновниками разговаривал; г-жа Лаура Альбертовна давно заметила за ним такую черту и чуть усмехнулась. — Сядь ко мне сюда ближе. Прости, нету привычки через всю комнату переговариваться.              Супруги находились в просторном кабинете, обставленном по тогдашней моде добротной дубовой мебелью: к окнам были приставлены два широких стола, заваленных кипами бумаг, в углу с равнодушием тикали часы, на почётном месте восседал старый аптекарский шкафчик, переоборудованный для хранения корреспонденции с сотнями донесений с грифом государственной секретности. Губернаторская чета часто в кабинете вечерами засиживалась: г-н Александр Семёнович за отчётностью по делам губернии, а жена его, управлявшая всем их хозяйством и душами, а также учреждённой школой, заполняла книги, писала письма и распоряжения. Сим же она занималась и нынче, пока дорогой её супруг не окликнул. Г-жа Лаура Альбертовна отложила письменные принадлежности в сторону, чтобы не замазать бумаги чернилами и, подойдя, села насупротив мужа.              — Вот, совсем иное дело, — натянуто улыбнулся г-н Александр Семёнович. Обычно он был человеком требовательным, а в каких-то вопросах и вовсе суровым, а хотя этих своих черт никогда перед женою не выказывал, всё равно долго перед нею никогда не мялся — говорил просто, как на духу. А теперь отчего-то медлил.              — Что стряслось? Я уже начинаю волноваться...              — Отнюдь! Волноваться не о чем. Просьба, с которой я хочу к тебе обратиться, не подразумевает спешки, но всё ж таки хотелось, чтобы ты приступила к ней как можно раньше. Всё-всё, не томлю тебя больше. Ближе к делу. Помнишь помещика Третьякова? Мы с ним большие приятели были ещё со школьной скамьи, да и после не расставались — служили вместе, на охоту ходили, стаканчик один-другой пропускали. Да уж, славный был человек…              — Не с ним ли на охоте несчастье приключилось?              — Да, с ним это. До сих пор себя корю — в тот день с простудой слёг и не поехал, лишь вечером доложили, что у Евгения ружьё заклинило, то новое, немецкое, которое он только-только из Москвы выписал. Заклинило в самый нужный момент, — и зверь уж тут как тут. Задрал бедолагу. — Г-н Александр Семёнович потупился, пожевал губами. Не нужно быть провидцем, чтобы заметить, что он скорбел о друге до сих пор, хотя уже третий год будет, как его не стало. И себя винил, что в тот день не поехал, не уберёг. Помолчав, губернатор продолжил: — Жена его, Мария, с двумя детками малолетними вдовою осталась. Знаешь, ведь он Богу душу отдал прямо у неё на руках; весь в крови, когтями медвежьими изодранный, но до дому невесть как дотянул. Меня самого там не было, но мужики врать не станут. Ох, как представлю — вздрогну! А каково ей было?..              Он украдкой посмотрел на жену; та сидела спокойно, лишь чуть сведённые к переносице брови выдавали её переживание. Г-н Александр Семёнович продолжил:              — Да и на том печали бедной его супруги не окончились. Через четыре месяца дочурка у ней заболела. Припомни, ты ещё самолично подпись на письме ставила, чтобы врач скорее прибыл. — Женщина кивнула в знак согласия, но больше чтобы поддержать мужа, так как сама об этом не помнила — с тех пор да и раньше сколько таких подписей проставила? Не сосчитать. — Что толку-то от лекарств врача нашего? Если уж у дитятки такое на роду положено, то и не помочь никак. Заболела малютка, помучилась недолго да ушла в мир иной. Три годка всего по белу свету ходила! Видать, не суждено было более... Третьякова второго члена семьи схоронила, уже тогда за воздух держалась. Остался у ней только сын — Олежка, крестник мой, да и он сейчас в Петербурге, обучается в гимназии. По воле отца — хотел, чтобы сын учёный был, в люди вышел, мир повидал, и Маша не могла воспротивиться. От сердца оторвала и отослала за триста вёрст. Я уж поспособствовал, чтобы у Олежки всё хорошо было устроено. А Третьякова теперь совсем одна-одинёшенька живёт, крепится. Грешно сознаться, я уж было подумал, что не оклемается — не каждый такое горе выдержит, а она — вон что, ради сына. Я по первости следил за нею, у людей спрашивал — это по должности положено, да и не чужая она нам. Выяснил, родственники какие-то к ней заезжали, почти год жили, я думал: ну, хотя бы есть на кого опереться. А потом она прогнала их, уж не знаю, в чём не поладили. С тех пор одна да одна. Никто к ней не ходит, сама знакомств не поддерживает. Мне жаль её, я голову сломал, как бы ей помочь, да так, чтобы отказаться не могла. И вот что посчитал: а кабы ты Третьякову к своим делам в школе применишь? Ну?              Г-жа Лаура Альбертовна посмотрела на мужа спокойно, но не спешила с ответом. Привыкла не принимать важные решения, не обдумав их как следует. Многие её за это чёрствой нарекали, но эта чёрствость выученная — по-иному нельзя. Потому губернаторша хладнокровно, отбросив сантименты, стала размышлять о предложении мужа: куда она действительно вдовицу применить-то сможет? Пойдёт ли самой Третьяковой занятие на пользу? У бедной история, конечно, страшная, но губернаторша таких историй каждый день в запечатанных письмах получает пачками со всех уголков губернии да из соседних тоже. Если каждую через сердце пропускать, вместо сердца зияющая дыра останется. Конечно, г-жа Лаура Альбертовна умела сочувствовать, жалела многих, но сдержанно, вполсилы. Теперь, стараясь мыслить трезво, задумалась, как бы Третьяковой поспособствовать, не привлекая к делам школы.              — Душа моя, не согласная ты? Отчего молчишь? — не удержался г-н Александр Семёнович, поторапливая с ответом.              Г-жа Лаура Альбертовна взвесила все «за» и «против», заговорила:              — Хорошо, что ты о ней озаботился; поди, поддержка ей в самом деле нужна, но к школе я своей её приобщить совсем не могу, изволь.              — Почему это?              — Ненаглядный мой, пойми: там строгость нужна, твёрдая рука, девки-то крепостные обучаются, невоспитанные. А что она, бедная, сможет? Расплачется только от их историй жалобных, совсем расклеится, и не помощь ей будет от этого, а один вред.              — Так а ты на что?! Сокровище моё, если уж ты крепостных со дна поднять способна, то и барыню, образованную, да и не девочку вовсе, сумеешь. Не прав я разве?              — Не будет же она со мною всюду ходить, как привязанная...              — Пусть ходит как привязанная! — перебил губернатор, уже начиная сердиться, что жена его просьбе противится и отговорки какие-то бессмысленные приводит. — Значится, о девках неизвестных заботишься, а вдове друга моего покойного помочь не хочешь! — вспылил г-н Александр Семёнович, но опомнился: на жену он голос никогда не повышал, питал к ней уважение, потому смягчился: — Ларушка, прошу тебя, прояви к ней милосердие. Объясни да покажи, как у тебя в школе всё устроено, дай ей порученье какое-нибудь несерьёзное, чтобы отвлечь, растормошить. На обед её позови к нам, от губернаторского приглашенья, чай, не откажется. Да к Поляковой ты скоро собиралась? Вот и Маньку возьми с собой, пусть съездит, посмотрит на чудачества той. Всё лучше, чем затворницей в усадьбе сидеть. Ну, душа моя, исполнишь? Я редко к тебе с просьбами обращаюсь, но тут уж дело такое — всего-то проявить немного к бедной вдове милосердия.              Г-жа Лаура Альбертовна подумала, что от неё все только и требуют, что милосердия. В каждом письме, что шлют ей, корявым почерком — мольба о помощи, мольба о спасении. Одна история страшнее другой. Но скольких ещё она сможет приютить под своё крыло? Г-жа Лукина иллюзий не питала: при всём желании всех не обогреет.              — Я обращусь к ней, Александр Семёнович, постараюсь поспособствовать. Но обещаний никаких дать не могу: если Мария Владимировна сама не захочет, то тут как ни пытайся. У самой голова на плечах есть.              — На том и договорились, — довольно улыбнулся губернатор и клюнул жену в щёку благодарственным поцелуем. — Идём ужинать, уже время подходит. Опять мы с тобой засиделись...       

❰ ... ❱

      Мария Владимировна в двенадцатом часу дня всё ещё нежилась в постели. Ей не хотелось подниматься: для чего?.. Сегодня не тот день, когда приносят письма от Олежки, а других забот или радостей у ней в запасе не имелось. Палашка заходила в восьмом часу, расправила шторы, покудахтала о чем-то своём, удалилась. Никто более Марию Владимировну не беспокоил, потому она погрузилась в какое-то мирное оцепенение между сном и явью. С улицы долетали обыкновенные для провинциальной сутолоки звуки: кто-то колол дрова, бабы меж собой смеялись, лаяли цепные собаки. А их барыня, закопавшись в тёплые одеяла, прислушивалась, словно вовсе не была частью их мира, а бесплотным призраком, в дозволениях которого в настоящую жизнь не было возможности вмешиваться. Хотя того она и не желала. Только слушала, час за часом, ничего не ожидая, но и в тоже время на что-нибудь надеясь. Её жизнь неспешно протекала, без шума и грохота, как вода на дне, и Мария Владимировна равнодушно, будто издалека, смотрела на своё существованье и беспристрастно прислушивалась к окружающему. Вот снова проехала телега — наверное, завезли свечи или крупу в мешках; мужик понёс поленья с гоготом, прямо затейник, ни на минуту рот не затыкается. Потом, очевидно, подъехал другой экипаж, кучер завопил: «Сто-о-ой!», заржала лошадь. Бабы вмиг смолкли, и настала тишина. Марии Владимировне тишина эта показалась гнетущей, неподъёмной. Может быть, в глубине души она и хотела бы развеять её: хоть чем-нибудь? хоть как-нибудь? А не могла. Так и лежала в неге, сладостной, но с такими тяжёлыми членами — ни за что не поднять, пока в комнату не влетела Палашка, как перепуганная летучая мышь, и не разрушила таинство затишья. Влетела без стука, конечно, дрянная девчонка.              — Барыня, к вам сама губернаторша пожаловала! — из последнего воздуха выдала служанка, запыхавшись. Столь сильно испугал её неожиданный приезд суровой помещицы в неудобный час, когда её барыня ещё даже из постели не вылезала и не умывалась.              — Зачем она пожаловала, сообщила?              — Нет, только сказала, что желает вас видеть.              — Передай, что я не могу её принять.              Палашка опешила:              — Как не можете? Отчего же, барыня?              Мария Владимировна отвернулась к окну: ей просто не хотелось никого видеть. И к тому же — прежде чем наведаться с визитом, следовало предварительно послать записку. Так бы и зря время терять не пришлось, а другим приносить неудобства.              — Барыня, что изволите ответствовать?! — чуть ли не хныча, потребовала нерадивая крепостная, на которую выпала доля распрощаться с нежданной гостьей.              — Скажи, что я захворала. Никого не принимаю, боюсь заразить.              — Ах, что вы такое говорите?! — подлетела к барыне Палашка и хотела было прикоснуться ко лбу, чтобы узнать, если ли жар — «Простудилась всё-таки у того окна, а я предупреждала...», но была остановлена раздражённым жестом.              — Кыш, негодная.              Палашка остановилась у постели в разобиженной позе. Почти всегда Мария Владимировна была чуткой и покладистой и относилась к ней, простой деревенской сиротке, со всей теплотой, но в тоже время в характере помещицы была несносная барская капризность, коль что делалась не по её воле. Если Третьякова была не в настроении — ни за что с ней не сладить, лучше уйти подобру-поздорову, молча, откланявшись. Палашка так и поступила.              «Нужно быть строже с девчонкой, совсем разбаловала...» — заметила про себя Мария Владимировна, оставшись в своём уединении; она снова погрузилась в созерцание медленно плывущих облаков, когда из коридора до неё долетели Палашкины вопли и мерный перестук шагов по деревянному полу. «Где она? Здесь?» — услышала барыня, когда дверь распахнулась и в спальню, нарушив все допустимые рамки приличия, вошла г-жа Лаура Альбертовна.       

❰ ... ❱

      Мария Владимировна оторопела от столь вопиющей наглости, но в то же время застыдилась — день на дворе, а она всё в постели нежится. Испуганными оленьими глазами взирала на свою нежданную посетительницу, боясь проронить слово, лишь крепче уцепилась пальцами за край одеяла; от стыда — похолодела. В свою очередь, губернаторша не стеснялась вовсе, взирала на неё несколько снисходительно, но сурово; возможно, ждала, что хозяйка сама свою высокопоставленную гостью поприветствует, но та не на шутку растерялась и хранила молчанье, словно воды в рот набрала. За всей этой картиной наблюдала Палашка. Как маленькая любопытная кошечка, она жалась в коридоре, страшась хоть знаком обозначить своё присутствие, но готовая ринуться на защиту своей доброй барыни, коль придётся. Когда ситуация стала походить на настоящий сюр, правда, отнюдь не смешной, г-жа Лаура Альбертовна соизволила наконец проявить себя.              — Простите меня, Мария Владимировна, ворвалась к вам столь неучтиво, совсем без приглашенья, — проговорила губернаторша с интонацией, совершенно молодой барыне непонятной: то ли она действительно чувствует себя виноватой, то ли попросту над ней насмехается. — Ваша горничная так распалялась о вашей болезни, что я не смогла остаться в стороне. Таков уж мой нрав, в делах предпочитаю действия. Но вы не тревожьтесь об этом... — Она взмахнула рукой, обозначив вроде всю комнату, а может и повисшую над ними абсурдную ситуацию. — Меня ваш облик несколько не смущает: болезнь есть болезнь. Тотчас же пошлём за доктором, он вас осмотрит. — Затем обернулась к Палашке; девчушка тут же скукожилась под её взглядом. — Позови кого-нибудь. Чего встала как вкопанная? Порученье ты слышала.              Палашка, круглыми, точно два медяка, глазами умоляюще сверкнула на свою госпожу.              — Она у вас глухая, что ли? Иль юродивая? — непонимающе вопросила губернаторша.              У Марии Владимировны язык присох к небу, она с трудом выговорила:              — Нет, ничего подобного. И звать никого не нужно. Прошу, обождите меня в гостиной, я выйду к вам уже через четверть часа.              — Но ваше плохое самочувствие...              — Не стоит беспокоиться, — перебила её Третьякова и вымученно улыбнулась. Ей было совестно: безобразно обманула о своей болезни. — Палашка, проводи гостью, куда велено.              — Как изволите, барыня.              Девчонка поклонилась и на ватных ногах повела за собой неожиданную посетительницу их поместья, про себя бормоча досадливые замечания.       

❰ ... ❱

      Как было обещано, Мария Владимировна вышла к своей посетительнице ровно через пятнадцать минут. Собираться пришлось второпях и умыться холодной водой, словно она не хозяйка в своём дома, а какая-то нерадивая прислужница. От стыда сгорала и раздражённой была оттого.              Когда Третьякова зашла в гостиную, Палашка хлопотала над кофием для их гостьи. Бедная девочка, она не знала, как его сделать и как подать — Мария Владимировна пила один лишь чай. Губернаторша над неумехой не гневалась, по шагам весь немудрёный процесс объясняла, за ошибки не ругала. Право слово, и здесь, в чужом доме, она была руководительницей.              Барыня поспешила за Палашку извиниться, когда та хлопнула лишнюю ложку сахару, с перепугу сбившись со счёта:              — Простите, Лаура Альбертовна, она не знает, как его готовить.              — Это не страшно, — ответила ей губернаторша и обратила на неё свой спокойный, открытый взгляд. Мария Владимировна почувствовала, как её внимательно оглядывают с ног до головы, будто породистую собаку перед покупкой. Ей стало не по себе, захотелось уйти в тень, в коридор обратно, но, разумеется, осталась стоять на месте.              Г-жа Лукина не имела желанья её смущать и даже не заметила, что приносила своими разглядываниями неудобства. Так уж она привыкла — смотреть на все вещи внимательно, отстранённо, оценивающе. Её подивило следующее: она видела Марию Владимировну чуть больше трёх лет назад, когда та ещё носила ребёнка под сердцем и отнюдь не подозревала, какие несчастья вскоре ей предстоит пережить. Какой она была! Терпеливая, улыбчивая, самоуверенно-ласковая молодая мать, что всякий чувствовал себя рядом с нею совершенно свободно, как у себя дома. Светлые волосы, гладкие, будто шёлк, она по моде закалывала аккуратно; ручки держала степенно, много смеялась; осанка была превосходной. Г-жу Лауру Альбертовну кольнуло осознание разительного различия между той счастливой женщиной и нынешней, что болезненно на неё взирала с порога собственной гостиной. Всё ещё в трауре, страшно похудевшая, осунувшаяся. Волосы прибраны в тугой пучок на затылке. Лицо — белее свежевыпавшего снега, на котором, словно два угля, выделялись большие глаза. Глаза, выплакавшие так много слёз, что, наверное, более никогда не проронят ни одной слезинки. Г-же Лауре Альбертовне стало жаль её. Она подумала, что приехала зря — этой женщине было уже ничем не помочь.              — Ой! — воскликнула Палашка, когда, ставя на стол чашку с чаем, случайно задела локтем вазу и уронила её. К счастью бедной горничной, ваза не разбилась, а лишь повалилась набок.              — Невоспитанная девчонка, — с укором заметила губернаторша. — Ну-ка, брысь отсюда.              Добросердечная служанка, сдерживая плач, перепуганной выбежала из гостиной, напрочь забыв поклониться напоследок. Мария Владимировна проводила её сочувственным материнским взглядом.              — Напрасно вы с ней так, Лаура Альбертовна. Она славная девочка.              — Может быть. Но как горничная — ужасна. Не воспитана, распущена, не знает своего места. Постойте, неужто это она вчера мне встретилась за покупкой какой-то побрякушки? Точно. Вот отчего показалась мне смутно знакомой. Дрянная девчонка, совершенно дрянная. Пороть её надо, тогда наберётся уму-разуму.              — Это уже мне решать, — миролюбиво ответила Мария Владимировна, чем поразила свою гостью. Когда это в последний раз так спокойно и не боясь ей перечили? Они многозначительно посмотрели друг другу в глаза; различия меж ними вновь стали очевидны. — Так чем я могу быть вам полезной, Лаура Альбертовна? Я знаю, вы не ездите вот так запросто, только если по делу.              — Да, вы правы. У меня к вам дело или, лучше сказать, просьба оказать мне услугу. Быть может, вы слышали, не так давно я открыла школу для девиц и посвящаю теперь этому занятию большую часть своего времени и сил. Это непросто, постоянно приходится хлопотать то об одном, то о другом, — и даже тогда не за всем успеваю уследить. К тому же найти хороших учителей оказалось труднее, чем я изначально предполагала. Хотя и жалованье достойное, идут проситься на место одни шарлатаны да неумехи. Другой вопрос — это, конечно, средства. В обычных школах, для знатных барышень, взносы платят родители, но что с бедных крестьян мы ещё стребовать можем? А с сирот? Нет, на это у меня рука не подымается. А благодетелей, увы, немного: одно дело вкладывать в будущее нашей нации, жертвовать на развитие молодых особ, нанимать им заграничных учителей и учить прилежанию, дарить подарки, скупать для них ткани и книжки, а иное — отдавать кровно нажитое холопским дочкам. Многие отказываются, не видят резона.              — Если вам нужно денег, я дам, сколько смогу. Мне не жаль. Но богатство у меня небольшое, тем более что Олежкино обучение в Петербурге влетает в копеечку.              — Нет, Мария Владимировна, не за этим пришла. Дослушайте.              — Хорошо...              — Известно мне, что вы стихи читать любите и, главное, умеете это делать. Так ли это?              — О первом — определённо так, но о втором судить мне тяжело.              — Вот и славно. Мы с воспитанницами задумали поставить пьесу, пригласив на представленье дворян нашей губернии, чтобы разглядели в них талант и такую же девичью живость, что у их собственных дочерей обычно имеется в достатке, а после — понятно дело — материально посодействовали развитию заведения. Не смущайтесь, что ученицы крепостные и многого ещё не умеют. Науки они осваивают быстро, очень прилежные.              — Но читать стихи для себя или в семейном кругу и ставить пьесу на сцене — это совсем разные вещи, Лаура Альбертовна. Неужели нет иной кандидатуры на должность? Я хочу вам помочь, но... я не думаю, что мне это по силам... — Мария Владимировна всплеснула руками, и те мятыми бумажками упали ей на колени.              Г-жа Лукина посмотрела на сидящую женщину и тоже подумала, что бедняжка не справится. Если не может подняться с постели вовремя, что уж говорить об обучении юных воспитанниц? С ними нужна родительская строгость, а мягкотелость неженки-домоседки. Но всё же губернаторша собеседнице не показала своих сомнений, напротив, уверила её в обратном — всё ж изловчилась по указу супруга в её судьбе поучаствовать.              — Подозреваю, что вы справитесь, Мария Владимировна. С первого взора задача кажется непосильной, соглашусь, но вы ведь будете не одна. На мою помощь и благословенье сможете рассчитывать при любых затруднениях, да и сподручные у вас будут, всё выполнят, как укажите. А кандидатуры иные, конечно, есть. Но я обратилась к вам первой вот по какой причине. Меня изрядно заинтересовало и, признаюсь, поразило, как молодая вдова управляет двумя тысячами душ без мужского плеча и держит имение в безусловном порядке. Жалоб никаких нет, а беглецов и подавно. Голубушка, если уж с этим вы ладите, то и с шестнадцатью девицами сможете.              Третьякова смущённо улыбнулась и отвела взгляд. Она поняла: для каких-то целей губернаторша её маслила, но о причине не могла догадаться. Зачем г-же Лукиной это? Что бедная вдова могла ей предложить? Близкими подругами они никогда не были, хотя знакомы давно: их различия во взглядах, да и в поведении были чересчур разительны, чтобы сошлись и поддерживали близкое знакомство. Если школе нужны средства, то и здесь Третьякова не могла особенно помочь. Достаток её вовсе не был внушительным, уж явно не сравним с доходами губернаторского семейства. А пьеса? Что же, стихотворения Мария Владимировна в самом деле читала и пользовалась успехом, но то ещё было до мужней смерти. После — ни на одном вечере не была; поди, и уменье это своё позабыла.              — Если нужно, возьмите время на обдумывание. К примеру, до завтрашнего обеда. Ответ пришлёте запиской, — ласково проговорила г-жа Лукина.              — Но хотя бы скажите, на какую тему пьеса?..              — Подразумевала, что вы решите это самостоятельно, Мария Владимировна. У вас в этом есть вкус и опыт. Как скажете — так и будет, — сказала г-жа Лаура Альбертовна, но барыня ей не поверила: по всему виду губернаторши было ясно, сколь сильно та любила командовать, и в любом вопросе предпочитала, чтобы у ней спрашивали одобренье.              — А если ваши девочки не захотят в пьесе участвовать?..              — Бросьте, какой же у них выбор? Если таково требованье учебного процесса, они выполнят. И выполнят со своей прилежностью и старанием — можете в этом не сомневаться. А, может быть, сейчас в школу и съездим? Познакомитесь с моими подопечными. Всё легче вам будет решиться.              — Но... — начала было Третьякова, но гостья её остановила:              — Никаких неудобств вы не принесёте. Всё равно собиралась сегодня туда заглянуть. Уж почти полторы недели не была, — объяснилась г-жа Лукина без обиняков. Конечно, о том, что это может быть неудобно самой Третьяковой, она совсем не помыслила, уж такое свойство всех властолюбивых натур. — Поедем на моей таратайке. И да! Одевайтесь теплее, Мария Владимировна. Мороз крепок нынче, но, думаю, через недельку-другую спадёт. А кофий у вас всё-таки отвратительный, я вам скажу потом, где заказать сорт лучше. Жду вас во дворе.              Барыня не сумела и слова против вставить, лишь удивилась, как легко губернаторша ею распорядилась, словно вещью. А что ей было делать? Мария Владимировна встала и смирно пошла одеваться.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Она терпела. Только жилы       Чертили синие штрихи.       Вокруг спокойных глаз молили       Пурпурные карандаши.              Расцвёл и облетел нарцисс —       Тогда терпенье вдруг ушло —       И на скамью среди святых       Она присела тяжело.              Усталый шаг её — не мерит       Селенье из конца в конец —       В вечерний час не забелеет       Её застенчивый чепец.              Мы тихо шепчемся о ней —       А там — венчанья торжество —       Там — робкая — она царит —       Стыдясь бессмертья своего.