Блокадное время, прощальные сны

Боевой вертолетик как стрекоза. Что наша жизнь - холмы, холмы В небо и строго назад.

Холод был каким-то внутренним. Он пронизывал насквозь. Тело вырабатывало слишком мало тепла. Слишком мало, а одежда и одеяла совсем не грели в ледяной комнате. Отопление отключили ещё в ноябре, а на дворе стояла лютая зима. К голоду теперь прибавился ещё и холод. Тётя Рая с дядей Колей умерли в декабре, как раз под Новый год, тогда ещё были силы их похоронить, сейчас сил нет. Динка помнила то счастливое лето, когда родители отпустили её погостить к родственникам в Ленинград, казалось, это было так давно, в какой-то нереальной, прошлой жизни. В тот день они с тёткиной семьёй собирались вечером на дачу, а днем Динке купили новое платье, и они все вместе поехали на Невский фотографироваться. Платье было красивое – белое в синий горох, юбка-клёш, в таком хорошо кружиться в вальсе. На обратном пути не могли понять — у репродукторов толпы народу стоят, что-то случилось. Уже подходя к дому, услышали, как истошно кричит соседка: «Вой-н-а-а-а!» Уехать домой Динка уже не смогла, не было билетов ни на самолёт, ни на поезд, тетка пыталась с кем-то договориться втридорога, но ничего не получилось, так она и осталась в Ленинграде. Мирная жизнь закончилась как-то сразу, в один миг. Заклеенные бумагой окна, занавешенные тёмными шторами, а где-то и вовсе, забитые досками или фанерой, вой сирены, стук метронома, бомбоубежище, рытьё окопов за городом, дежурство по ночам на крышах, для тушения зажигалок, и бесконечные обстрелы. Продуктовые карточки, которые ввели в городе ещё до блокады, и поначалу их отоваривали, но после гибели Бадаевских складов, стало совсем худо, по карточкам можно было получить только мизерную норму хлеба. Динка лежала, боясь, лишний раз пошевелиться, чтобы не выпустить остатки тепла из-под одеяла, пыталась надышать, но, казалось, что и внутри неё воздух холодный. Она не спала, находясь в каком-то полусне, в котором обрывками мелькали воспоминания о прошлой жизни. Как давно это всё было, Господи, целая вечность прошла! Последний раз Динка вставала два дня назад, умер хозяйский пёс Грэй, который согревал её в холодные ночи, когда она приходила с работы, и без сил валилась на кровать. Он аккуратно ложился рядом, Динка накрывалась одеялом, обнимая Грея, он тяжело вздыхал, как-будто говорил, что ему тоже очень трудно, и он всё понимает и жалеет Динку. Она хотела вынести его тело на улицу, но сил хватило только до лестничной клетки, там и оставила лежать. И задвижку на двери не стала закрывать, чтобы если что, можно было попасть в комнату, дверь в квартиру давно не запиралась, соседей в живых никого уже не было. Две недели назад Динка потеряла продовольственные карточки, или может их украли в очереди за хлебом, всё это время питалась, остатками сухариков, дурандой – жмыхом семечек, да варила обои, сдирая с них столярный клей. Всей этой нехитрой едой делилась с Грэем. Остатков хватило на неделю, потом пила только кипяток, хотела надрать хотя бы сосновых иголок, во дворе их дома стояли две большие сосны, но все ветки, до которых Динка могла дотянуться, были уже ободраны. Продать из дома было нечего, тётка всё что можно, продала ещё в ноябре-декабре, пытаясь спасти семью от голода. Три дня назад Динка не смогла встать утром на работу, ноги подкашивались, в ушах шумело, а в глазах прыгали разноцветные звёздочки. Диана и так никогда не отличалась упитанностью, но сейчас остались только косточки, обтянутые тонкой, прозрачной кожей. Собаку очень жалела,выгоняла на улицу: «Иди, может, найдёшь там себе что-нибудь поживиться, помрёшь тут со мной с голоду». Но пёс никуда не уходил, как верный охранник, был с Дианой до последнего вздоха. А она даже похоронить его не смогла, живодёры обдерут теперь. Опять провалившись в забытьё, видела дом, посёлок Ягодный, маму, тятю, Антошку, ставший родным Магаданский педагогический, в котором успела отучиться один год. И розовощёкую рыжую Наташку, соседку по институтскому общежитию, лучшую подружку, которая смешно крепко закрывала глаза, когда Динка лезла к ней с поцелуями, но не отталкивала, а жарко прижималась, хихикала, и жмурилась. То вспомнилась сероглазая девчонка со светлыми кудряшками, с соседней улицы. Однажды, Динка видела, как эта, на первый взгляд девочка-одуванчик, лихо отбила у хулиганов кошку, те пытались привязать ей за хвост консервную банку, и целая банда малолетних хулиганов бросилась в рассыпную от этой маленькой пигалицы. Теперь кошки на улице не встречались, всюду можно было встретить только голодные полчища крыс. - Есть тут кто живой? – послышалось, или взаправду кто-то звал. Динка попыталась крикнуть: «Я здесь!», но из горла вырвался лишь безмолвный крик.