Блокадное время, прощальные сны

Километры пленных желаний с тобой…

Лето выдалось очень жарким, наконец-то прогрелись квартиры и согрелись люди. В июне с заводом вернулась мамочка. Хорошо, что ей сразу выдали комнату от завода, а то втроем нам было бы тесно, да и как-то неуютно. Посвящать её в наши близкие отношения мы не стали, просто рассказали историю о спасении Дианы, и о том, как мы с ней пережили блокаду. Комнату Динкиных родственников сдали в Райжилуправление ещё в апреле 1942 года. Платить за неё совсем было нечем, война войной, а платежи за жильё, налоги и плату за продукты никто не отменял. В сентябре 1944 года я вернулась на учебу в Медицинский институт, по вечерам всё равно подрабатывала, но уже в больнице. А Динка поступила в Ленинградский педагогический на филфак, с её переводом сейчас бы ничего не получилось, запрос документов, ждать, когда они придут, проще было заново поступить. Жизнь вернулась почти в прежнее довоенное русло, продуктовые карточки, ещё оставались, но теперь можно было все их отоварить. Привыкнув во время блокады жить впроголодь, мы и теперь не стали транжирами, расходовали продукты очень экономно. Постепенно навели порядок в нашей комнатушке, отодрали фанеру с окон, повесили весёленькие занавески, развели комнатные цветы, и только прожжённый местами возле окна паркет, напоминал, что там стояла буржуйка, согревающая нас холодными блокадными днями и ночами. Впервые за четыре года я осталась одна, Динка улетела в Магадан, повидаться с родителями и братом, забрать оставшиеся там документы, и сообщить, что остается в Ленинграде навсегда. Мне было так тоскливо, а ещё я боялась, что она не вернётся, привычная жизнь с родными и близкими людьми затянет, и Диана, думать забудет обо мне. Останется там навсегда с Наташкой, которую так отчаянно звала в голодном бреду. Я сейчас очень корила себя за то, что может быть в силу своей застенчивости, очень редко говорила Динке о своей любви, да в полной мере и показывать её я стеснялась, может быть за исключением того первого раза, когда думала, что навсегда потеряла свою девочку, и она погибла. Которую ночь меня мучила бессонница, и я вспоминала те дни, месяцы и годы, которые мы провели с Дианой. *** Однажды, проходя мимо кинотеатра «Баррикада», я увидела толпу людей у окна одного из домов. Они дивились на необыкновенное зрелище: на ярко освещенном солнцем подоконнике лежала полосатая кошка с тремя котятами. Увидев ее, я поняла, что мы выжили - город, люди, Динка и я. А в апреле 1943 года узнали, что вышло постановление доставить в Ленинград из Ярославской области четыре вагона дымчатых кошек. Кошки уничтожали крыс с продовольственных складов, но всё же их на весь город не хватало, и как только блокада была снята окончательно, прошла еще одна «кошачья мобилизация». На этот раз мурок и барсиков набирали в Сибири специально для защиты бесценных хранилищ Эрмитажа и других ленинградских дворцов и музеев. Мы пошли с Динкой на вокзал, просто посмотреть на это зрелище, говорили, что кошек собрали больше пяти тысяч, и никак не думали, что благодаря этой затее у нас появится Мишка, очаровательный пушистый полосатик, чистокровный мужчина-сибиряк. Диана шутила: «Вот и в нашей семье появился настоящий мужчина!» Михаил был аккуратен, всеяден и совершенно неназойлив. Его присутствие сейчас скрашивало моё одиночество. Яркие картинки нашей совместной жизни проносились в моей голове одна за другой. *** Динка на цыпочках подкралась сзади, обхватила меня руками за талию, влажно поцеловала в шею. Я зарделась. - Светуль, ну когда ты уже прекратишь стесняться и шарахаться от меня? Мы же ничего дурного не делаем! - Я знаю Динечка, может быть со временем, я стану спокойнее ко всему относиться. - А, впрочем, нет, не нужно спокойнее, мне даже нравится твоё смущение, - Динка развернула меня лицом к себе, залезла руками под кофту, гладила спину вдоль позвоночника, выныривая из-под кофты, проходилась руками по моим по бёдрам, сильнее прижимая к себе. Полностью завладев тем временем моими губами, она лишила меня воли и остатков разума. - А вообще-то, я сюда не только за этим шла, но тебя увидела, и всё, сошла с ума от любви и желания, - Динка жарко дышала в самое ухо, вызывая у меня волны тепла и неги, разливающиеся по всему телу, - я, что хотела сказать, верней пригласить, на стадионе Динамо сегодня открывается выставка служебных собак, а на обратном пути, можно в зоопарк заглянуть, ты мне обещала. Я сразу согласилась, и мы отправились на стадион. В первое же послеблокадное лето, в нашем городе состоялась городская выставка служебных собак. Все-таки были люди, которые нашли в себе силы и мужество делить скудный блокадный паек со своими любимцами. В параде участвовало шестнадцать человек – изможденных, обессиленных, буквально шатающихся от слабости, почти прозрачных. И рядом с ними шли такие же собаки. Среди них были и породистые, и беспородные. На почетном месте сидела овчарка Дина с исполосованным на ленточки ухом; надпись гласила, что она обнаружила пять тысяч мин. Собака печально глядела на нас, посетителей, видимо не понимая, почему на нее все смотрят, ведь героем она себя не чувствовала, как и миллионы людей переживших эту войну. Глядя на всё это, нестерпимо хотелось плакать, и Динка, видно почувствовав моё состояние, мягко улыбнулась, кивнула в сторону овчарки: «Ну, не иначе, в честь меня назвали». Я улыбнулась ей в ответ: «Ты, чудо, Динечка, таких как ты, больше нет!» А потом мы бродили по зоопарку, завалы после бомбёжек были уже разобраны, разрушенные вольеры частично восстановлены, хищники, отправленные в эвакуацию, ещё не вернулись назад, но животных всё равно было достаточно много, и даже, за время блокады появилось пополнение – маленькие медвежата, лисята, шимпанзёнок. Домой вернулись уже вечером, по дороге ели мороженое, вкуснее которого не было ничего на свете Я вспомнила, ещё один раз я была смелой и решительной, когда провожала тебя в Магадан. Я целовала твоё лицо на виду у всех, абсолютно никого не стесняясь, и не думая, что могут об этом подумать, люди. И исступленно шептала: «Ты только обязательно возвращайся, Динечка. Я очень буду тебя ждать!» - Свет, я обязательно, - говорить ты тоже не могла, в глазах стояли слёзы, и мы обе еле сдерживали рыдания, прощаясь, будто бы навсегда. Мои воспоминания стали своеобразным ритуалом, без которого заснуть я уже не могла. Они были хаотичными и временной последовательности абсолютно не имели. Мне приятно было вспоминать всякие мелочи, и не мелочи, связанные с тобой. *** - Светка, Победа! Мы смеялись, плакали одновременно, обнявшись, кружились по комнате, и целовались, целовались, до зуда в измученных губах. *** А в декабре 42-го уже ты, спасла мне жизнь. Я тогда заболела, мой ослабленный организм свалил тяжёлый грипп. Несколько дней провела в полнейшем беспамятстве, лишь иногда в этом бреду мелькало твоё озабоченное лицо, и руки, подносящие к моим пересохшим обмётанным губам кружку с водой или каким-то травяным отваром. Окончательно в себя я пришла от нереального запаха куриного бульона, но такого же просто не могло быть на самом деле. В комнату вошла ты, неся маленькую мисочку с бульоном, настоящим! Кормила меня с ложечки как маленькую, приговаривая: «За маму, за Дину, за Свету! Вот умница, моя! Теперь точно на поправку пойдёшь!» На моё изумлённое: «Откуда, Дин?» - Не бойся, не украла, на дядькин ремень выменяла на рынке куриную голову с шеей и две лапки. Хотя ты знаешь, если бы нужно было украсть, лишь бы ты поправилась, я б ни капли не раздумывала, украла. Я, зная, какая ты истощенная и слабая, уговаривала тебя есть вместе со мной, но ты, ни в какую не соглашалась, и только когда я прибегла к шантажу, сказав, что я тоже тогда не буду, ты согласилась и проглотила пару ложек. *** С момента твоего отъезда прошёл уже целый месяц. Я делала всё на автомате - училась, работала, ела, спала, была как неживая, ничего не замечая вокруг себя. Вот и сегодня, вернувшись домой, в темноте не сразу разглядела, что в комнате кто-то есть, включив свет, я увидела тебя, в ослепительном платье, белом в синий горох, ты так его и не надевала больше, кроме того, самого первого раза в первый день войны. Это, у которого юбка-клёш, и можно кружиться в танце, а юбка будет разлетаться красивым солнцем. Мы бросились навстречу друг другу, ты сжала меня в объятьях так крепко, что захрустели все мои косточки. - Динечка, ты вернулась! Ты, кивнув на стоящие чемоданы, сказала: «Я насовсем, Свет. Ты не против?» - Глупая, конечно, я не против. Разве мы не об этом с тобой мечтали? - Ну, я-то точно, об этом! - И я, Дин. Она была такая красивая, в этом платье, с подстриженными по плечи волосами, что у меня закружилась голова только от осознания того, что она - моя, любимая и ненаглядная Динка. - Светка, а я с подарками! – и стала доставать из чемодана, как из волшебного короба гостинцы – баночки с вареньем из брусники и голубики, вяленую рыбу, сушеную оленину - хорчо, большой бумажный кулёк с кедровыми орехами. И лично для меня - оленью шапку и настоящие унты (это чтобы зимой не мёрзла). Часть всех вкусных сокровищ решено было завтра отнести моей маме. - Динка, как же ты такую тяжесть тащила, зачем столько? - Это всё родители. А мне и не тяжело было, это же я всё для тебя, а для тебя, мне ничего не тяжело, Свет. Мне всё в радость, лишь бы тебе хорошо было. Мы ели сушеную оленину, пили вино, потом чай с вареньем, измазались им, как маленькие дети, в довершение ко всему Динка закапала платье. - Вот я растяпа, надо было снять его, а то вдруг, теперь не отстирается. И тут я осмелела, видимо вино сняло мою зажатость и скованность. Динка была вся перепачкана вареньем, я медленно облизала её пальцы, потом осторожно кончиком языка слизала сладкие капли с её губ. - Позволь, я помогу тебе. Медленно расстегнула молнию сзади, скользнула по худеньким плечам, высвободила руки, платье упало к ногам, полностью обнажив Динку, под платьем, кроме трусиков на ней ничего не было. Она стояла такая трогательная, открытая и беззащитная перед моим невиданным напором. Я притянула её к себе, целовала, касалась лица,заправляя за ушко непослушные пряди волос, безумным шёпотом рассказывала ей о том, как я скучала по ней, и как сильно её люблю. А потом слова стали совсем не нужны. Мы опустились на кровать, потому что ноги совершенно перестали слушаться, поцелуи становились беспорядочными, тела вжимались друг в друга с такой силой, что казалось ещё миг, и мы станем одним целым. Щёки мои лихорадочно горели, но не от смущения, а от желания, которое я не в силах была больше сдерживать. Мои движения в тебе становятся уверенными и глубокими, я знаю, ты так любишь, твои же напротив, плавные, нежные, без напора – так люблю я. Вдох, выдох, жаркий шёпот, и финальный, то ли всхлип, то ли стон один на двоих… Ты благодарно сжимаешь мою руку, целуешь ладонь, и этот жест отзывается таким теплом в моей груди, что мне кажется, что я сейчас просто умру от счастья. - Светка, ты представляешь, какая долгая и счастливая жизнь ждёт нас впереди? Такую войну пережили! - Конечно, Динечка, мы обязательно будем счастливы! А как иначе-то!?