Блокадное время, прощальные сны

иногда ни черта не весело, да, красавица?

- Очухалась? Хороша, нечего сказать! Что опять в штопор-то ушла? В зеркало себя видела? Королева рока, мать твою. - Пошла в жопу, Пальцева, - беззлобно огрызнулась Диана, - ты вот даже представить себе не можешь, где я была.       Пошла на кухню, чтобы сварить себе кофе, руки дрожали, это состояние Динке было знакомо, дальше будет только хуже, температура, озноб и ломота во всех мышцах и костях. И внутри такое дерьмо, что в пору только повеситься, или в окно выйти. - Всё глюки ловишь? А люди цветы вчера несли к Театру. Как на похоронах. Ты вообще, понимаешь, что ты творишь? Весь вход букетами завален. - Представляешь, Ленинград, блокада, голод, холод адский, – снимая турку с огня, наливая в чашку крепкий кофе, и совершенно не обращая внимания на слова Ларисы, продолжала Диана, - я там жила, верней умирала, а Светка меня спасла, заботилась обо мне. - Она звонила, спрашивала про тебя. Хочешь, позвоню ей? Или ты сама? - Я сама, - залпом осушив чашку, - Лор, свари ещё. - Дура, сердце и так уже посадила. - Ну, я думаю, что кофе, не самый вредный напиток, из тех, что я пью.       Диана набирает номер, который невозможно вытравить из её памяти никаким угаром. На несколько секунд зависает, раздумывая – звонить, или всё же не нужно, что-то решив для себя, нажимает пальцем на зелёную трубку. Гудки, никто не берет. Собиралась уже нажать отбой, и вдруг запыхавшийся голос. - Да, Динь, думала, не успею, а ты больше не перезвонишь. Что-то случилось? - Салют, заяц! – слишком, даже нарочито бодро.       Диана замолчала, не зная, что дальше говорить. - Ты только не молчи, Дин, с тобой всё в порядке? - Да, в общем-то, и не знаю, зачем звоню. Я не знаю, что сказать, Свет. Да..., ну, нет, ну бред же какой-то! Короче, мне снилось, что я жила в Ленинграде, во время блокады, и уже умирала от голода, когда ты меня нашла и спасла, - замолчала, дыханье перехватило, сердце колотилось, как сумасшедшее. - И ещё, любила, Свет, очень любила, сильно-пресильно, - Динку знобило, она села на кровать, накинула на плечи плед. - Я и здесь тебя люблю, дурёха, не только во снах. - А ещё, ты меня земляничным мылом мыла. Это глюки, Свет? - Я не знаю, Динечка. - Херня какая-то! Мне кажется, у меня руки им пахнут! Понимаешь? Руки. Пахнут. Земляничным мылом. Так же не бывает, Свет? – и Динка заплакала.       И уже совершенно другим стонущим, нечеловеческим голосом. - Я не справляюсь с тоской по тебе! С-в-е-т-а, по тебе не справляюсь с тоской, - выла и билась на кровати Динка. - Динечка, родная моя, ну, хочешь, я приеду? Ты только не плачь, пожалуйста, всё будет хорошо. Я с клиникой уже договорилась, нужно только, чтобы ты сама всё для себя решила. - Приезжай, я тут сдохну без тебя!!! – кричала Динка.       Трубку взяла Лариса. - Свет, ты приезжай, одной ей не вылезти, только ты сможешь повлиять на Диану. Два концерта сорвала. Надо что-то со всем этим делать, я боюсь за неё. Она больше не справляется сама. - Я приеду, постараюсь быстро.       Прошептала одними губами: «Динечка, ты только держись, родная моя!» Экран погас, входящий вызов был завершён. Конечно, она приедет, прилетит, приползёт. О чем гораздо позже и напишет в своей песне: «Но если ты скажешь: «Побудь со мной» – все тут же просохнут моря. Пешком, ползком, добегу, долечу». И конечно, всегда будет рядом, столько, сколько будет нужно, её любимой ненаглядной Диньке. И вместе они обязательно справятся.