Серебряная пыль: Проклятие.

– В густом лесу, куда ни человек, ни вампир ступить права не имеют, есть поселение. Не найти к нему тропу злому вампиру, не добраться оборотню. Там живут евы, сильные и счастливые. Самый заветный плод, и самый верный яд... – шепчет мягкий голос. Грубые тонкие пальцы аккуратно перебирают прядки маленького мальчика. Малыш посапывает в объятиях папы под стёганым одеялом. Мужчина встаёт с постели и подходит к заколоченному снаружи окну. Он осматривает улицу сквозь щель: заметенная снегом дорога и кромка редкого леса. Мужчине страшно как никогда, ведь зимой спрятаться почти негде, а эту старую охотничью нору топить совсем нельзя – их могут найти. — Пап? – подросток, греющий мальчика на кровати у стены, привстает и трет глаза. – Спи, Тэ. Ночь только началась. Ещё немного и я вернусь к вам. – Соволь отворачивается к щели. Иголочка лунного света протыкает лиловый глаз и поражает серую кожу скулы. В норе совсем темно, ни лучинки, ни свечи. Лишь очертания постели и сутулой фигуры у окошка. Подросток в последний раз сверкнул своими лиловыми глазами в темноте и сомкнул веки, поближе прижимаясь к маленькому брату. Будит жителей маленькой норы та же иголочка слабого света. Под тёплым одеялом и шкурами лежит родитель и его дети. Они вместе и им тепло. Маленький Тэхён просыпается от ужасного чувства голода, которое не отпускает. Он хмурит своё грязное личико, проводит рукой по тёплому животу брата и облегчённой выдыхает, когда натыкается на руку отца. Ещё с минуту парень прислушивается и открывает глаза, поднимая голову. Рука Соволя в неудобном положении служит подушкой для детей, лицо спокойное и усталое, его волосы довольно сильно отросли и поседели. Он спит в сапогах, потому что лежанка слишком мала для его роста, сняв тёплый потёртый полушубок, накрыв им Тэ. Этот кусок меха с рукавами до сих пор пахнет сладким парфюмом жирного конюха с их прошлой стоянки. Того работягу осушил аристократ, который был не в духе. Кимы ночевали в сарае у конюшни и, словно крысы, наблюдали за тем, как высокая сильная фигура когтями изодрала тушу и осушила, страшно прихлёбывая. Ни звука нельзя было издать, в ту минуту. Но три дрожащие фигуры, забившиеся в самый навоз и сено, не боялись, нет. Они дрожали от злости на это создание и его род, от холода и осознания, что единственный способ быть незамеченными – смешаться с грязью, стать землёй, твёрдой и низкой для глаз таких тварей. А Тэхён каждый такой раз смотрел своими чистыми лиловыми аметистами. Смотрел и ничего уже не чувствовал. Когда он был совсем как Хати, то видел, как вампир убил его мать. Как осушил её жестоко и медленно, так, чтобы ребёнок видел и запоминал. С тех пор мальчик всегда спокоен и редко говорит. Ничего не трогает его хрупкое раненое сердце, которое всё же ещё детское, наивное почему-то. Солнце не покидало облаков столь давно, что люди и позабыли бы о нём, если бы не старые легенды и сказки. Ночь была столь черна без Луны, а день столь тёмен, что нечисть восстала и полезла из углов и подвалов своих, стала хозяйничать. Но люди, оказавшись самыми слабыми существами на Земле, всё равно были нужны аристократии. Как еда или сладкое временное увлечение, грязное продолжение рода. Поэтому существовали приюты, храмы и общины, на чьи территории нечисть не суется. Эти жалкие клочки земли вселяют робкую надежду в душу Тэхёна. Они вновь идут среди высоких сугробов, ветер заметает их следы. Хати совсем трудно идти, его подхватывает Соволь, который помогает себе тростью. Тэхён же сгибается пополам от жутких спазмов в животе. С час тихой дороги и Соволь останавливается, облегченно распрямляясь. Он смотрит на старшего сына и вымученно улыбается. Деревня, их последняя яма* по дороге к храму, уже перед ними – спуститься с холма к реке. Отсюда видны маленькие крыши, каменная стена-плотина и дым из труб. Замёрзшие путники входят в Пéрру. Им снова дали ночлег в сарае, но этот лучше предыдущего – в нём тепло, потому что спят в нём свиньи и козы. Соволь долго благодарит седого фермера у порога, пока Тэхён прижимая к себе братишку прячется в тени хлева. — Вы могли бы и остаться. Старейший не прогнал бы. — Нет, мы не можем. Спасибо вам за ночлег. Старик хмыкает, окидывает сухую жалкую фигуру в полушубке, не видит лица за отросшими грязными волосами и уходит. Соволь затворяет хлев изнутри и идёт к загону с козами, устраиваясь в ямке золотого сена. Хати ложится сверху, а старший устраивается рядом. Они молчат и в сумраке прислушиваются к шороху животных. — Хорошо им. Тепло, сытно и все вместе... — вздыхает Соволь. В их мире нельзя быть легкомысленным. Но их дорога почти окончена. Ему хочется по-человечески отдохнуть и не бояться каждого шороха. — Но и они платят за это свою цену, — печально шепчет. Тэхён не отвечает. Он греет руки в дырявых перчатках и прячет голову в капюшоне старой курточки. И думает. Думает о том, что уже ничья жизнь в этом мире не имеет ценности, святости. Почему нельзя согреться у огня и не отдавать что-то за это? От какого-то чувства, название которого ему не известно, в груди неприятно тянет. Но, наверное, то всего лишь голод. Мерзкий чёрный голод собаки подзаборной, не видевшей ни солнца Божьего, ни добра бескорыстного. Собаки, которая ищет доброй руки. Она лаяла когда-то и от счастья, и от чувства какого, а сейчас морду прячет в сене и навозе, пытаясь спасти свою шкурку. Внезапно становится так тепло. Ему кажется, что от этого тепла его тело согревается до самых костей. Ему снится папа. Он обнимает его. Они сидят у большого камина, но вдруг Соволь начинает раскачиваться и трястись. — Тэ! – громким шёпотом, – Тэхён! Вставай! Вставай, милый! — отец испуганно оборачивается куда-то, прижимая к себе Хати. Тэхён поднимается быстро и непонимающе смотрит на отца. Тот вручает сыну малыша и велит идти за ним тихо. Парень кивает решительно, сводя брови к переносице. Они выскальзывают из хлева и крадутся в тенях домов. Огонь охватил деревню. Повсюду крики о помощи, визги и предсмертные хрипы. Чёрные всадники с горящими красными глазами грабят деревню, насилуют женщин, убивают мужчин, не трогая детей и младенцев. Соволь и Тэхён прячутся за огромной сломанной телегой ближе к лесу. Отец хватает Тэ за плечи и говорит ему бежать в случае чего в лес. Там должен быть храм. За его воротами им не грозит ничего. Паренёк кутает братика в подолы своей курточки и надеется, что "в случае чего" с ними не произойдет. Соволь подталкивает сына в спину и редко оглядывается. Им осталось чуть-чуть до долгожданного покоя. Пара сотен метров до храма! — Господи, дай... Дай сил нам! – шепчет мужчина, сбиваясь с бега на шаг, спотыкаясь и снова начиная бежать. Тэхён бежит, не разбирая дороги, но нутром чувствует, что это – единственно верный путь к святому месту. В висках стучат молотки, в ушах свистит ветер, а под курточкой к нему жмётся маленький ребёнок. Ему всего пять лет, ему бы жить и жить. Хати молчит. Он знает, что ему нельзя говорить или плакать. Он также хорошо знает, что вампиры не пощадят их если найдут. Хати слышит очень хорошо стук сердца своего брата, но также хорошо он разбирает ржание гнидой лошади. Он испуганно замирает и жмурится, прося Господа о спасении. Внезапный свист и сквозь прореху в рукаве куртки Ха видит, как его папе всадник отрывает голову и испивает до последней капли. Хати сжимает челюсть до боли чтобы не закричать, но горькие крупные слезы всё равно умывают грязные щечки. Фигура лиловоглазого юноши скрывается в темноте леса и стремительно приближается к воротам храма святой Лити́и.

***

Черный вороной конь неспеша шагает по сугробам. Царь, возглавляющий отряд, запрокинул голову к серому небу и наслаждался прохладой. Он давно не покидал своего дворца. Его псы жаждут крови и плоти. Ему самому это необходимо. Мужчина в тёплой царской кровавой мантии тянет носом воздух и чувствует, что они уже близко. По правую его руку, на гнидой Сэти его верный помощник и названый брат Чон Хосок. Он оглядывает спину царя и задумчиво отводит взгляд сквозь его статную фигуру. Вот уже виднеется холм, за которым расположились люди. Их земля ещё не принадлежит храму Лити́и, но вампиры давно не лакомились свежей кровью с этих мест. И вот, по команде своего предводителя, чёрные воины рекой обрушились на деревушку. Ярче всякого заката старой эпохи вспыхнул огонь в долине. Запах горелой плоти и крови царил повсюду. Алое пламя отражалось в стеклянных чёрных глазах царя. — Ваше величество... — Говори. На холм к царю и советнику взобрался один окровавленный вампир, но кровь эта не его – жертвы. Но дрожит воин от страха и благоговения перед своим правителем. — Трое... Трое бежали к храму... – не успел он договорить, как голова его покатилась вниз со склона, а тело последовало за ней под давлением мощного сапога вампира. — Ваше... – подаёт голос советник. — Пойду поохочусь на ягнят... И почему я должен выполнять работу твоих людей? Тихое извинение царь уже не слышит, находясь на противоположном берегу реки. Сквозь гарь и копоть он различает три аромата: детский, совсем ещё слабый, взрослый, приглушённый травами; и сладкий. Что-то невероятно сладкое и вкусное поражает обоняние вампира. С минуту он достигает взрослого. Этот человек ломается в секунду, а осушить его – не напиться. Он зловонный и усталый умирает в реденьком лесу, издав свой последний хрип. Вампир оставляет лошадь и не торопясь идёт к своей сладости. Хрупкая фигурка несёт ребёнка. Прикрывает его от веток и корений, царапает свои руки и ноги, пытаясь спасти самое дорогое, что у него осталось. Грязь не перебивает сладкого аромата, который дурманом влечёт к себе столь сильно, что царь срывается. Высокий черноволосый вампир лишь касанием руки заставляет загнанно дышащего ягнёнка замереть в испуге. Он медленно наклоняет голову и встречается своими глазами с напуганными зéнками Хати. — Беги, – одними губами прошептал Тэхён, и из распахнутых рук, словно птенец, выпорхнул ребёнок. Тэ облегченно выдохнул и прикрыл лиловые глаза, из которых хлынули слёзы. Хати оказался точно в руках священника, который всматривается в кромешную тьму своими серыми глазами. Священнослужитель, почувствовал дрожь и слезы малыша и прикрыл его широким рукавом своей сари. – Отпустил бы ты их, бес. Дай пожить невинным детям свой несчастный век спокойно, – хрипит старик, но замолкает и начинает пятиться за стены, когда сталкивается взглядом с кроваво-красными глазами. Царь поворачивает мальчишку к себе лицом и видит: засаленные каштановые волосы, прикрытые веки и дорожки слез, которые очертили бледное грязное молодое лицо. Юное тело дрожит и судорожно дышит, понимает, что возможно, минуты жизни его уже сочтены. Мощная рука поднимает личико повыше. – Открой глаза, – хрипит безразлично бес, – посмотри на меня, – отчего-то так ласково, так нежно, словно шепчет само искушение, а не змий. Лиловые глаза несмело устремляются на вампира и дыхание, кажется, спирает у обоих. Вампиру кажется, что он видит сам Млечный путь и зарождение жизни, красоту всего мира и звезды всех миров. Ему кажется, что его мёртвое и холодное сердце на секунду дрогнуло и издало жалкий импульс. В то же время человек не надеялся ни на что и не видел ничего, кроме строгих и неестественно красивых черт бледного лица, смольных локонов и чернющих омутов. Тэхëну казалось, что он смотрит в бездну, откуда ему уже приглашающе улыбается сам хаос. Паренёк не замечает странного блеска в вампирских глазах – он только молится испустить дух раньше, чем небеса, так долго не бывшее чистыми, отвернуться от его души. Когда мучитель уже хочет что-то сказать, Тэ теряет сознание и опадает мешком в сильные руки. Мужчина хмурится, снимает свою бархатную перчатку и трогает чужой лоб, не брезгуя собственной чистотой. Юноша мертвенно-бледный, худой и замёрзший. В глубокой задумчивости и хмурости царь кутает Тэхёна в свою накидку и поднимает на руки. Со своей ношей Неварус неспешно преодолевает на коне всё ещё горящую, но уже безмолвную деревню. Советник при виде господина лишь поджимает губы и склоняет голову. Величественная фигура выводит из Перры мрачную процессию бесов, притихших после ночного террора. За их спинами тлеют и рушатся избы и, как громыхание костей, ощущается треск черепицы. В эту холодную ночь снег упокоил более ста человеческих душ.