Серебряная пыль: Проклятие.

Часть 3 Кровавые простыни: гнев

– Солнечная Муэрри как всегда прекрасна, Ваше высочество! – басит знакомый хриплый голос. В огромном саду, который утопает в цветах, солнце скачет и греет душистый, пряный воздух. В тени огромного дуба, однако, скрывалась прекрасная фигура. Пёстрая шляпка скрывала за вуалью лицо омеги, который облокотился на массивный ствол. Его руки, облачённые в белые кружевные перчатки, мерно перебирали страницы толстой книги в золотом переплёте. Громоздкий наряд занимал бóльшую часть теневого пространства, и омега, словно жемчуг, был окружён роскошным шелком, бордовый градиент которого искусно растворялся белым к корсету, на котором держался упругий кринолин. Всё вокруг словно замирало, перехватив дыхание, ожидая, когда это прекрасное создание грациозно поднимется, расправит свои шикарные юбки и поплывёт, затмевая собой солнце. Грубые и громкие шаги не вписались, потревожили богемную тишину на прогулке августейшей особы. Грудь омеги мерно вздымалась, движения были плавными, словно никто так и не пришёл, словно тишина не была нарушена. Гость не был удостоен и взглядом, что раздражало его, но он знал, что августейший специально не отвечает, что всё равно не сможет долго делать такой надменный вид. Герцог, облачённый в чёрную мантию и огромную шляпу, скрывающую его лицо, сложил руки за спиной и мерным шагом прошёл в тень дуба. Он остановился лишь тогда, когда носки его туфель встретились с платьем омеги. – Ваш отец, – со вздохом, означающим его чистое (наигранное) восхищение царящими ароматами– одобрил наш с вами союз... Тёмные глаза с чёрным удовольствием наблюдали, как молодой принц осторожно закрывает книгу и поворачивает голову к чужим туфлям. Юноше захотелось немедленно и небрежно одëрнуть ткань и пренебрежительно фыркнуть, но он не мог сделать этого, тем самым показав свою слабость– эмоции. А эмоции были, и они душили. Душила его судьба, душила участь, которую так просто отец обзывает долгом перед подданными. Тонкая рука цвета оливы элегантно поднялась и её тут же нежно, через шёлковый платок, подхватила служка, тихонько шурша, помогая принцу подняться. На секунду вуаль пропустила лиловый блеск, но тут же тень скрыла его, когда принц поднял голову чуть выше, не теряя своего изящества. – Этот союз не «наш», как вы выразились, герцог. Это вопрос выгоды... – Как хорошо, что вы, ваше высочество, осознаете свою ответственность – охотно перебил мужчина, оскалом давая понять, что под ответственностью имелось ввиду нечто другое, более уничижительное. Это глубоко оскорбило августейшую жемчужину Муэррии, заставило замолчать. Снова ему указывают на столь неприятный факт: «ты всего лишь омега, разменная монета и способ избежать лишних сложностей– войны людей и вампиров» ... Вдруг фиалковые глаза отвернулись и всё вокруг них заволокло дымкой. Они смотрели так пристально и в самую душу, что прекрасный сон стал кошмаром, заставив сердце биться чаще. Хати судорожно хватал воздух в темноте тёплой кельи, сжимая в кулачках белое покрывало. Его глазки бегают по соседним кроватям, стенам и свечам в углах помещения, но ничего толком не видят. Сон не идёт, его словно столкнули грубо со скалы, поэтому маленький мальчик ступает в тонких шлепках в коридор и устраивается на широком подоконнике каменного окна. Он смотрит в тёмное небо своими чистыми очами. Утром, когда дымка становится ощутимей, и заполняет коридоры церкви, священник находит мальчика спящим в неудобной позе. Взгляд старца тяжёлый и слишком понимающий, такой, что Хати почувствовал чужое присутствие и проснулся, потирая кулачками лицо, растирая зардевшиеся щеки. Когда мальчик оглянулся, рядом уже никого не было. Лишь смутные очертания мужчины, сопровождаемые неслышным позвякиванием колокольчика на трости, бесшумно растворились в глубине коридора. Тэхёна наполняла злость. Рокочущая в глубине души, скребущаяся о стенки сердца, она просилась, шептала глупости, подталкивала к агрессии. Парню откровенно противно от того, что говорит и делает с ним вампир. – Не трогай меня. – хрипло и дрожа от злости. Наверус не воспринимает выпад в свою сторону. Он кивает прислуге, и та удаляется. Царь же медленно и как-то выжидающе обходит кровать. Его взгляд выражает предупреждение и раздражительность. Почему он должен возиться с этим смертным? Уговаривать? Не царское это дело, извините меня, покорного слугу, упрашивать. Высокая фигура склоняется над омегой, опираясь одной рукой об изголовье кровати. – Ты будешь делать всё, что я тебе говорю. – вкрадчиво говорит бес, заглядывая в лиловые глаза, горящие ненавистью, но не страхом. Нет, нет там страха перед смертью и болью. Тэхён потерял вчера всю свою семью, он уверен, что с братом уже никогда не увидится, что нечисть не доберётся до него в том месте. Себя уже не жалко и ничто не держит его в этом мире. Здесь нет тёплой матери, нет заботливого отца и глупого братика. Лишь темнота в воплощении главного беса этих земель, сдавливает глотку, не давая нормально дышать. И, видимо, на юном лице отражается что-то такое, что заставляет вампира начать тихо и неестественно смеяться. – И нет, я не убью тебя, но знай: будут умирать все те, кто решиться помочь тебе, пойдёт против моего слова, но ты... ты будешь жить, и условия твоей жизни будут полностью зависеть от твоего поведения... – тёплое сердце ухает куда-то вниз, когда острый тонкий ноготь приходится по щеке совсем невесомо, но ощутимо холодя кожу. Сильная рука постепенно опустилась к шее и как-то задумчиво прошлась по плечу. Неварус оценивает хрупкость костей, изгибы тела, глазами следя за чужим взглядом, провожающим гуляющую по юному телу руку. Тэхён чувствует призрение к себе и царю, когда чужие руки оглаживают внутреннюю сторону худого бедра. Дыхание омеги учащается от отвращения накатывающего, словно ком, давящего, заставляющего дрожать от злости, пока ткань складками собирается под холодными пальцами уже совсем близко к паху. Он дергается. В чёрных глазах на это - легкое удивление, неверие и... восхищение. Зверь скалится на сопротивление бессильной добычи, но та продолжает гневно смотреть в ответ, хмуря брови и поджимая губы. Лиловые глаза, словно вино в бокале, густо переливаются и вызывают жажду. Хрупкий человечишка подтянул ноги к груди и прижался к коленям подбородком, воинственно расставив руки по бокам. Тэхёну хочется кричать. Хочется гнать беса прочь, толкать и пихать его руками, сопротивляться, но умом он понимает, что это бесполезная трата сил. Мужчина перед ним нависает неподвижной скалой, которой на чужие трепыхания даже чихать не нужно, они его никак не трогают. – Я сам... – хрипит человек. Его трясёт от натуги – лишь бы не терять контроль, не казаться ещё более никчемным– его щеки краснеют то ли от лихорадки, то ли от гнева и стыда за своё положение. С минуту адское создание всматривается в чужую душу, а потом садится на пятки, расслабляя спину, не теряя при этом своей холодной грациозности в осанке и взгляде. Его спокойное лицо – обманка. Он хочет больше эмоций, больше слов, больше. – Как твоё имя? – Его знает только моя семья. – зло отвечают. Царя забавляет поведение лиловоглазого создания. Его гордость, его злоба, нерушимая вера в семью... И его злит неповиновение. Шею омеги сдавливают так, чтобы воздуха хватало только на то, чтобы оставаться в сознании. Тонкие пальчики впиваются в душащую руку, соскальзывают в попытке убрать её. Тэхён сучит ногами, пытается брыкаться, сбивая простыни, но вмиг замирает,тяжело дыша, когда в лицо ему рокочут, как проклятие: – Я никогда, слышишь?! Никогда не повторяю дважды, а если мне приходиться это делать, я страшно выхожу из себя... – но не видит бес хоть толики страха в глазах напротив. Неварус встряхивает мальца, ударяя его затылком о спинку кровати– Я понятно объясняю?! Тэхён видит перед собой животное, чьи ноздри раздулись в гневе. Оно не кричит, но оглушает своим проникновенным злым рокотом. Человек же отводит взгляд, но всем телом протестует власти вампира над ним. Правитель довольный чужим подавлением скалится. – Имя. – Ви... Вильет– в горле сушит. Большие лиловые глаза смотрят на беса так, как смотрят дети не умеющие врать, но ждущие, что им поверят. Адово создание улавливает учищенный пульс и сильнее только бесится. Ему, правителю целой империи, Верховному и старейшему вампиру Муэррии, соврали. Хлесткая пощёчина выбивает дух из мальчика. – За свою ложь ты будешь платить дорого. Запомни: хороший щенок не станет врать своему хозяину. У Ви́льета кружится голова. Он чувствовует, как несколько капель крови скатились из его носа на шёлковые простыни. Щенок. Это унизительное прозвище, кличка или клеймо на всю его жизнь. Раньше это было терпимо, ведь рядом были те, кто видел в нём не просто кусок дерьма, обязанного вилять хвостом, а сына, брата - че-ло-ве-ка... А теперь, это гордое «человек» превратилось в ничтожное, жалкое и такое незначительное, что грудь сдавливает от обиды на этот мир. За что?.. Вампир, немного остыв, впивается алыми глазами в капли крови, скатывающиеся с ослабевшего тела. Неварус делает глубокий вдох – сладкий аромат заполняет и туманит сознание. Когда хищник смотрит непосредственно на жертву, та в испуге зажимает свой нос, не решаясь поднять очи. Из последних сил сдерживая себя от кровавого пира, вампир сжимает кулаки и хрипит: – Правду. Человек же испуганно сжимается, утыкаться лицом в подушку, отказываясь говорить. Вампир, не дождавшись ответа, стремительно пересекает покои, с оглушительным хлопком заперевшись в своём кабинете. О, дьявол, как же сладок запретный плод. Его, как тряпичную куклу, усаживают тысячи, по ощущениям, рук за туалетный столик, умывают и расчесывают. Тэхён чувствует себя отвратительно. Он не даёт снять с себя штаны и рубаху, цепляется за них и брыкается. Ему всё равно, что выглядит он от этого только более дико, невежественно или глупо. Он не даёт к себе больше прикоснуться, когда понимает, что голова больше не кружится, а щеку жжёт напоминанием об угрозах вампира. Служки давят в себе желание зашипеть на человечешку, давят в себе гнев и оставляют с омегой, что жмётся в угол комнаты, самую младшую горничную. Белокурые волосы собраны в тугой пучок, её пухлые губы нервно поджаты, руки покорно сложены на фартуке пышной чёрной юбке, а серые мутные зрачки, почти слившиеся с белком, неподвижно устремлены на Тэхёна. – Господин Вильет– тихо и спокойно, как-то безэмоционально заговорила куколка– вы доставляете проблемы слугам, прошу вас вести себя разумно. И прозвучало это, как поучение неразумного дитя, словно эти слова должны были пристыдить человека, но Тэхёну не было стыдно. Ему было мерзко и страшно. Он не отрицает своего страха, но и показывать его вампирам омега не собирается. Вильет смотрит волком на горничную, цепляется за партьеру, которой огородил себя ото всех. – Я в состоянии одеться сам. – Вам не разрешено своевольничать и принимать решения. И, о Солнце! Как же злит этот хрустальный голосок, эти спокойные глаза. Только подумать, что ему нельзя даже самому сменить одежду, не разрешено. – Я сам. – давит зло, сильнее вжимаясь в стену. Девушка стояла неподвижно, её блеклые глаза не выдавали никакого движения, пока она плавно не развернулась по направлению к кушетке у дальней стены. Служанка, бесшумно передвигаясь по комнате, положила сверток с одеждой на кровать, снова сложив покорно руки на кружевном переднике. – Переодевайтесь, господин. Я буду рядом. – Выйди. – Мне не позволено. Тэхён неуверенно и нервно подошёл к развороченной постели и прижал одежду к груди, недоверчиво бегая глазами по лицу вампирши. – Отвернись. Ответа не последовало, как и действий. Тогда человек посмотрел на то, что у него в руках. Среди прочего - кружевной рубахи и прямых строгих брюк - был длинный приталенный чёрный бархатный камзол с золотой оторочкой. Ким хмыкнул и с каким-то мстительным удовольствием отбросил ненужное, накинув на плечи один только камзол. Горничная не двигалась, и тогда он демонстративно застегнул всё пуговицы и прошёл в угол комнаты, уткнувшись хмуро в колени. – Вы забыли туфли. Он глянул на вычурные кукольные туфли на золотом каблучке, в перламутровых пайетках, с кружевным бантом в золотой застежке; потом на свои стопы – он был бос, но не чувствовал этого так явственно из-за пушистой шкуры. Последнее заставило поморщиться. Он решил ничего не отвечать прислуге, ведь злость его клокотала в горле и душила слова, одновременно с тем толкая их опасно наружу. Нельзя, нельзя лишний раз давать слабину, а они её найдут и учуют в любом его слове, неверном вздохе или звуке. Поэтому омега молчит, отворачиваясь к окну, где серые волны, припорошенные туманом, бьются о скалу, сточенную по самы стены дворца. И окно, вроде бы, можно разбить, выпрыгнуть и покончить со всем этим, но даже на это у него не хватит сейчас сил – его руки ещё мелко дрожат от пережитого, осознание накрывает с головой, зрачки расширены от отдачи после потрясшей сознание ситуации. Нервное напряжение долбит юноше прямо по вискам, отчего капелька лихорадочного пота мерзко скатывается, щекоча кожу. – Меня зовут... – Молчи. Мне это не нужно. Пухлые губы служанки сомкнулись. Тэхён прикрылся тяжёлой шторой, создав вокруг себя кокон мнимого и такого хрупкого спокойствия и безопасности. Еву трясло и холодило. Он, словно неприживающийся трансплантат, гнил и метался в пространстве, сжимая и разжимая руки, пытаясь ощутить хоть какую-то материю, что позволила бы ему остаться, не раствориться в пространстве, не исчезнуть, предать самого себя. Аделина - служанка, которая хотела представиться– наблюдала за юношей какое-то время, пока из царского кабинета не послышался тихий зов её единственного господина. Она ушла, притворив дверь. В кабинете ждал он, расположившийся на огромном кресле, перебирающий бумаги. В гробовой тишине шаги куклы Аделин были оглушающими. Она замерла в почтительном поклоне. – С сегодняшнего дня Вильету будешь прислуживать ты, лично. – Да, ваше Величество. – Ничто в прекрасном изображении её не дрогнуло, не исказилось, лишь губы дрогнули слегка, чтобы ответить так, что, потухни сейчас все свечи в помещении, ослепни каждый присутствующий, никто бы и не понял откуда раздался тонкий и тихий ответ. Кукла удалилась так же, как и вошла. Хосок, сидящий на софе у окна, поморщился и пригубил бокал крови. Наверус посмотрел на брата из-под витражных очков с презрением, ему не дано было понять чужой боли, что самому ему не приносила упоения. Он жаждал тьмы, её объятий и вовсе не желал познать то, что съедает грудную клетку Хосока уже не первое столетие. Поймав взгляд старшего, вампир не отвёл своего, демонстративно медленно отставил бокал и поднялся с места, подошёл ближе и замер по левую царскую руку. Царь откинулся на сидении, повернулся к брату лицом и отложил бумаги к снятым очкам. В педантичных движениях первого Чона сквозила задумчивость, превосходство, власть. Ни одно существо так чётко не двигалось, словно выверенно по линейке идеальным конструктором. Ещё в далёкие светлые годы, когда маленького Чона – наследника будущей империи – обучали этикету первородные старейшины, молодой вампир схватывал налету, не допуская ошибок. Он пил чай лишь из богатейшего фарфора, носил шёлк на голое тело и элегантно лавировал в танце, сразу давая понять, что вести в любом деле будет только один, чем заставлял его бояться себя больше всех остальных. С минуту они ожидали друг друга, но Чон молчал, единственно боясь развалиться на части, стоит ему только начать говорить. Видимо уловив болезненный блеск кровавых глаз, правитель усмехнулся холодно и, поднявшись, заложил руки за спину и подошёл к окну, глядя на бушующее море. – В последнее время люди реже разрождаются… – задумчиво просмаковал он каждое слово, решив не бередить боль верного существа – но и количество их уменьшается слишком быстро… – Они мигрируют, мой царь? Верховный тяжело кивнул, почти ненавидяще рассматривая побережье скал. Те подглядывали на него из-за туманной мути, мелькая в редких прорехах, словно издеваясь, подмигивали и вновь скрывались за надёжной пеленой. Земля, что всецело принадлежала бесу, казалась сейчас ему отчего-то такой далёкой и недоступной, холодом своих вершин напоминая острые коленки одного слабого чертёнка, что отказывался носить перламутровые башмачки, с таким трудом украшенные старательным мастером, почившем на закате алого солнца… – Они уходят с наших земель, но какими путями… Наши дозорные и пограничные солдаты докладывают о затишьях: сегодня в деревне Оллох их тысяча, уже завтра трое попросту исчезнут, а спустя два дня еще дюжина… – задумчиво вскинул свои брови, ведя диалог с вековым, глухим к людям, камнем, что и сейчас решил сохранить своё безмолвие, плотнее кутаясь в пары. – Мне отправиться для расследования? – Нет. Этим займутся ищейки, ты же отправишься на резервации… Пора обеспечить наш род достойным банком. – альфа оскалился, его глаза кровожадно сверкнули, будто получили нужный ответ, в полумрачной серости кабинета, заставив брата сжать кулаки за спиной плотнее. Они встали лицом к лицу, но души их уже давно смотрят в разные концы этого мира. Тени взвыли от напряжения, потянувшись к углам, но, от невозможности расстаться, с натужным треском расплывались вновь у ног. Хосок летел по коридорам к своим покоям уверенно, но, лишь заслышав определённый ритм, растерялся, ища отступления. Вовремя спрятавшись за висящий гобелен, мужчина замер, желая слиться с камнем. Если бы он был человеком, то непременно задохнулся бы от пыли старых ковров, но альфа был тем, кто он сейчас, а потому грязь приняла его, как родного. Из-за поворота, сопровождаемый пятьюдесятью подчинёнными шла его живая, но совершенно чистая разумом боль. У его личной пытки кошачий разрез серых глаз, фарфоровая когда-то кожа, остекленевшая, такая, какая у любой куклы во дворце. Его адская мука всегда в бархатных каблучках, давно истёртых, своим видом причиняющих не меньшую боль, чем это делает их владелец, ведущий за собой прислугу в сад. Каждая кукла владеет его голосом, каждая кукла владеет его жестами, каждая кукла владеет им так же, как сам он не сможет владеть собой. И имя ему, личному мучителю одного из сильнейших, Август Мин Юнги. Маленькая фигурка главного слуги задерживается в проходе чуть дольше, слегка обернувшись назад, выжидая, но, так и не дождавшись, скрывается в саду. Они оба чувствуют друг друга, но, если Хосок при этом испытывает то, что смело можно назвать смертью, то Юнги лишь упирается в давящую пустоту. Они – извергающийся, бушующий вулкан, его самое жерло и река мёртвых у его подножия, к которой от величайшего гнева и боли долетают лишь слабые и совсем лёгкие хлопья пепла. Воды этой реки – неизбежный конец для раскалённых чувств и безмерное спокойствие, удушающее и безмолвное… Альфа снаряжался в давящей тишине. В его ушах всё ещё отстукивал пульс, кровь кипела, и дыхание переходило в задушенное хрипение больного. Его суть прогибалась под отдалённый стук аккуратных бархатных каблучков… Ему казалось, что другие земли позволят поглотить его бурлящую лаву, предотвратят извержение и ненужные импульсы, кончающиеся лопающимися пузырями и взрывами. О, жерло, как же ты ошибаешься, мой милый… Да, он болен этой хрупкой куклой, он болен этим чувством, он просто болен… Наблюдая за тем, как его верный брат покидает дворец Дэмур, Наверус приказывает подать ему обед в саду невидимому слуге, что покорно сложил свои хрупкие ручки на аккуратных чёрных одеждах, ожидая из тени приказа того, кто когда-то очистил его разум и подарил благоговейную чистоту и тишь, разорвав душу на тысячи кукольных версий. Серый свет терялся в его волосах, дымкой опадая на равнодушное лицо. В учебном классе тепло и пахнет парафином, отец Ли Монд Жон мерно диктует детям священное писание. Иконы на окнах словно оживают и смотрят в ответ на маленького Хати, что усердно выводит буквы на пергаменте. Они со страхом косят свои глаза на человека, будто бы ещё чуть-чуть и завизжат от ужаса, что насылают на них гуляющие по углам тени детей. Ким уже почти дописал завет, когда в класс вошёл старый Епископ Хван Хён Лу. Его узкое гладкое лицо отразило свет старых свечей, а маленькие глазки с прищуром осмотрели сидящих за старыми сколоченными скамьями детей. Узкий рот его недовольно сжался на миг так, что и подумать нельзя о чистоте мыслей этого мужчины. – Время дневной молитвы, отец Ли. – сухо прошамкал вошедший. Названный удивлённо округлил глаза так, что даже его маленькая шапочка грозилась съехать с затылка и упасть к ножкам скрипучего стула. Руки его медленно и как-то нерасторопно опустили тяжёлый, потрёпанный временем и ветрами, талмуд. Он прокашлялся и, с видом человека, который ни в коем случае не забыл о столь важной процедуре, а просто-напросто задержался от благоговения перед старыми заветами, поднял глаза на детей, что хмуро и сонно смотрели на старших. – Всё верно, дети – он поднялся, кряхтя от собственного веса дряхлого тела – пора. И до того не светящиеся радостью, послушники начали вставать со своих мест, мрачно представляя уже то, что их ждёт. Хати слегка осоловело вглядывался в серые лица мальчиков, что единой вялой колонной следовали за священником во двор к каменной купели, с крыши которой на всех глядели пустые глаза богини Солнца. Её сведённые в чистой муке брови, открытый рот покрытые мхом и трещинами наводили дрожь на маленького Кима. Параллельно мальчикам двигались евы. Они в белых однотонных сорочках переминались с ножку на ножку и зябко жались друг к дружке, вздрагивали, когда слышали визги самых младшеньких, что ещё не привыкли; шептали молитвы богине или смотрели в никуда, машинально двигаясь вслед за другими. Пар клубами опадал из их обветренных губ, продрогшие и серые они совсем не привлекали глаз. Все, кроме одной яркой рыжей макушки, что плелась за старшими хвостиком, кутаясь в тёплую, но очень старую на вид шаль. Девочка вытирала противную влагу из-под носа рукавом одежды, шмыгала и вся явно горела, причём так явно для глаз Хати, что последний удивлялся тому, как эта ева ещё не слегла окончательно. Выглянув из-за плеча соседа, Ким подкрался в соседнюю колонну. С минуту он дышал в затылок маленькой евы, пока та не обернулась. Холод больше не ощущался им так сильно, ветер не тревожил, дыхание спёрло только от одного вида карамельных, таких тёплых, пускай и уставших, глаз. – Хати – представился Ким, неуклюже утирая нос и протягивая свою худую серую руку. Она же смерила его безразличным взглядом и отвернулась. Позади раздались спешные шаги, когда очередь начала подбираться к ним. – Бесстыдник! – сильная рука Ли схватила мальчишку за красное от мороза ухо и начала тянуть в сторону мужской части купели. Хати болезненно взвыл, схватившись за чужие руки, волочась под локтем Монда, что грозно свёл свои брови и отпускал ругательства о нечестивости помыслов послушника. Мальчик раскраснелся, заливаясь стыдливыми слезами, и уже позабыл о девочке, когда отец Ли швырнул его к краю купели с такой силой, что младший ударился спиной о мраморный бортик, ловя искры в глазах. На мгновение всё вокруг поблёкло, из последних сил переводя глаза с ошарашенного старшего на нечёткий силуэт в толпе, Хати ловит тёплый испуганный взгляд, и это становится последним и самым ярким, что маленькая душа отражает перед тем, как туман застелет сознание. Приходит он в себя тяжело и долго, лёжа на старых простынях. Ему что-то снилось, тревожило и волновало, вело по незнакомым тропинкам, кололо в грудь и ноги, путало пути, но не позволяло отступить, метало по постели и бросало в жар и холод. Его несло холодным течением, он захлёбывался и тонул в лиловой воде, пытаясь всплыть туда, где кровавым заревом к нему тянулись лучи легендарного солнца. Как в старых рассказах, что читал ему папа, он не проснётся главным героем истории со счастливым концом под щебетание птиц и ласковые тёплые лучи. Он проснётся, как есть: помятый и взмокший в серой келье, освещённой лишь горками тлеющих каскадами свечей и испуганными иконами. Он проснётся и почувствует боль под рёбрами и в спине. Он проснётся и не сможет ещё долго встать, но это потом. Сейчас он открыл свои лихорадочные глаза и боится сделать вдох (нет, не от последствий удара). Напротив сидит она: сгорбившаяся над собственными коленками, шмыгающая курносым, совершенно очаровательным носиком, пристально и отчего-то напугано глядя в ответ, укрываясь всё той же старой шалью. – Шарли… – хрипло представилось солнце, заставив простого мальчишку закашляться застрявшим в глотке вдохом. Она улыбнулась ломано, но так по-ребячески ярко, непривычно и неуместно в их мире. Если бы мог, если бы он умел, Хати тут же бы расплылся в ответном счастье, но он не знал, как это делать и не мог повторить за ней, лишь зачарованно следя за сухими губами Шарли. Спустя пару дней дневные молитвы прекратились – слишком много послушников заболело. Хати же с Шарли теперь болели хронически и на двоих. Он не отступался от яркого огонька, молчаливо и растерянно притягиваясь к еве, пряча в рукавах лишний хлеб для подруги. Шарли же насуплено грызла корочки, пряча за шалью румянящиеся от смущения щёки. Они отныне ходят только вместе и держатся особняком от серой массы детей, которых с каждым днём здесь становилось всё меньше… Старик Ли ни раз наказывал Шарли за плохие знания святынь, а Хати по вечерам, растирал её озябшие руки и ноги целебными травами, втихомолку стащенными у старших, за что огребал, конечно не меньше… Но то, лиш мелкие трудности и неудобства, ведь более или менее здоровый цвет кожи маленькой евы радовал так сильно, что и разбитые розгами икры уже болели не так сильно… В эту ночь в Перре выпало много снега. Кончается зима и наступает лето. Ночь всё больше теряет силу, всё равно не отступая, но предвещая уход холодов с человеческой земли. Скоро праздник, день смерти солнца. В храме меняют свечи и выметают углы от пыли и вороха снега, послушники стирают одежды и ткани, чистят дорожки и колют дрова. Дети тише обычного поют молитвы, а старшие и вовсе безразлично молчат, словно скорбь человечества их не трогает. Среди просторных коридоров, петляющих по всему храму, в одной из мраморных комнат священник молится над ягнёнком, что блаженно блеет на столе. Он в ужасе пучит свои глаза, от натуги у него вывалился язык, его хрипы и жалобные стоны заглушают человеческую молитву, не дают разобрать, что шепчет старик в белых одеждах, что стоит своими больными коленями на чистом подмостке, сложив ладони в покорном жесте прошения над топором. О чём ты молишься? О том ли, чтобы душа зверя покинула легко и ушла в мир иной? О том ли, чтобы мясо молодое не встало тебе поперёк горла? О том ли, чтобы хватило этой несчастной тушки твоему младшему брату?.. Шарли, притаившись за углом мясной, поглядывала на Епископа Хвана. Что он делал, почему не разделывал тушу, отчего тянул время? Разве богу есть дело до барашка, которого с такой высоты и сквозь облака заметно не было? Она голодно оглядывала розовый язык ягнёнка, больно закусывая щёку изнутри. Вдруг епископ встал, расправил полу рясы и взялся за топор. Мужчина дробил кости, избегая мяса, наживую освежёвывая ягнёнка, наслаждаясь визгами и предсмертными хрипами умирающего в дичайшей агонии животного. Кровь заливала стол мясника, медленно струясь по камню и сочно брызгая на узкое лицо. Белые ткани от каждого движения дёргано колыхались, всё больше и больше впитывая в себя алую влагу. Одинокая капля скатилась с отложенного топора. Металл холодно блеснул от серого дневного света. О чём ты молился, мой милый служитель?.. Кап-кап… Брызги крови отразились в глазах евы, когда Хати дёрнул её с прохода мясной. Он загнанно дышал, краснея щеками, оглядывался, убеждаясь, что их не заметили, пока Шарли смотрела на его худое и бледное лицо. – Ты чего тут делаешь? Отругают же… – Ты ничего не понимаешь в охоте. – пробурчала рыжая ева, заставив друга нахмуриться. Прошло всего пару недель с тех пор, как Хати оказался в перрском храме святого Солнца, но знакомые мальчишки-сплетники поведали ему, что Шарли нашёл священник Ли Монд, когда ходил в деревню за свечами. Девочка сидела посреди лесной чащи над трупом высушенной женщины, по видимому её матери, и даже не плакала, однако, плотнее натягивала вязаную шаль. Умершая была из касты охотников Перры и обучала маленькую еву своему ремеслу. Тогда рыжий огонёк истекал не солью – алым. Кап-кап… Её личико и руки окрасил последний вздох зайца, чью шейку малышка умело свернула, а после пыталась накормить сырым мясом холодное тело. – Ты должна хорошо есть, тогда ты никогда не будешь болеть и проживёшь долгую жизнь – вспоминался ей тёплый и полный заботы голос родительницы, что всякий раз пыталась обуздать рыжие вихры своей дочки, которая часто капризничала, как любят это делать маленькие дети. Отлично я попробую съесть этот пирожок, - подумала Алиса. — Если я сделаюсь от этого больше, то достану ключ, а если стану меньше, то пролезу под дверью. Но, милая, твой ключик уже утерян. Ты не сможешь войти вновь в райский сад, маленькая ева, ты навсегда останешься здесь. Зачем тебе расти? – Нет… – маленькие ручки зажимали окоченевшую челюсть, пачкая холодные щёки кровью, размазывая её поверх налипшей грязи и замерших ресниц. Это не поможет ей вырасти, и ты не вырастешь – останешься в дремучем лесу, где давно уже не бегают волшебные кролики за маленькими девочками. – Нет…Нет! – надрываясь кричала Шарли, уткнувшись в мамину шаль, которой та всегда покрывала худые плечи. Её кулачки сжимали траву, маленькое тело трясло от истерики, а тьма всё говорила маминым голоском – таким тихим, но настойчивым, успокаивала и ласкала, плела паутинку, поселяясь глубоко в маленькой еве. Нет больше дверцы в райски сад, по голой стене стекают алые капли, попадая на твои худенькие ладошки. Кап-кап-кап… Скажи, зачем тебе расти? Неужели твоя дверь теперь слишком высоко?.. То отражали её тёплые глаза, безразлично и по-странному живо глядя на мир и всё, что было в нём, принимая его отвратительную сторону за единственную имеющуюся. Хати казался ей глупым, но очень добрым, как мама когда-то, поэтому ева не хотела с ним дружить – вдруг он тоже умрёт, из-за того, что их плохо кормят… Но Хати не умер, даже когда потерял сознание, сильно напугав Шарли, что увидела в его неподвижном теле свой расти-пирожок, который остался навеки в дремучем лесу Перры; даже таская ей остатки хлеба в ущерб себе, даже терпя наказание холодом за то, что подглядывал за Хваном в мясной вместе с ней, даже терпя тычки и снося насмешки от других альф за то, что он водится с посланницей смерти. Хотя какая из неё посланница – всего лишь маленькая девочка, упавшая в кротовую нору, без всякой надежды выбраться и отсутствием света. Ей темно, ей холодно и страшно, но новый друг греет маленькое сердце… Возможно, если бы Солнце однажды выглянуло из-за проклятой пелены, то даже оно не было бы таким ярким, как Ким. Так Шарли была в этом уверена, что потеряла со временем всякий интерес к рассказам о погибшем светиле. Зачем ей мучить своё сердце? Какая разница существует ли Солнце или нет, ведь она уже нашла свой неиссякаемый источник света, что не покинул её ещё ни разу… В обед столовая была переполнена детьми, епископ Хван раздавал порции ягнёнка в бульоне и хлеб. Смотря на горячее мясо Хати горько сглатывал, боясь, что не сможет проглотить и кусочка, но вид невозмутимой Шарли и завывания собственного желудка заставили потихоньку есть. Когда горячий суп обжог глотку, его глаза заслезились, отчего мальчик устремил их к потолку, запрокинув голову. Напротив него сидели те самые альфы хулиганы, они быстро перебирали ложками, оправданно боясь того, что их плошки может кто-то из старших и отобрать. Это заставило и Кима подобраться, крепче перехватив ложку. Жить в приюте храма достаточно тяжело, думал альфочка, особенно тяжело, если ты слаб. Его чёрные глаза смотрели на опустевшую плошку подруги, что зло вглядывалась в дно, мило хмуря рыжие брови. Он поделился. Она нахмурилась больше, но проглотила кусочек мигом. Он улыбнулся. Она дала себе обещание вырасти сильной.