Потрясение

*** Маринке исполнилась неделя, Оля понемногу вникала в обязанности мамы, и даже не думала о подстанции. Она слишком ждала свою маленькую девочку, их с Пашей маленькую девочку. Она слишком её любит и, кажется, не может без неё дышать. – Как я без неё жила? – риторически спросила Ольга. В этот вечер Оля неважно себя чувствовала, и к ночи совсем расклеялась. – Паша, просыпайся. – Оля расталкивала спящего супруга. – Оля, ты вся горишь, всё в порядке? – Не уверена, меня жутко знобит и по-моему, у меня температура. – Так, держи термометр, через пять минут проверю. Ольга убрала подмышку градусник и стала ждать. Её огорчал тот факт, что возможно, она заболела, и теперь ей придётся оградить контакты с Маринкой, и прекратить грудное вскармливание. – Оля, пять минут прошло, что у тебя? – Мне очень холодно, Пашка. Укрой меня, пожалуйста, одеялом. – Температура какая? – с надрывом спросил Паша – 38, 5. – ответила Оля и забралась под одеяло. – Ещё жалобы есть? – В том-то и дело, что нет, температура, озноб и грудь как зарево. Пожарище прямо. – Оля, я сейчас тебя осмотрю, а ты мне скажешь, болит или нет. Поняла? – Ладно. – на выдохе ответила она. – Так больно? – спрашивал он, пальпируя грудь. – Очень, Паш, всё: не могу больше. – из глаз брызнули слёзы. – У тебя лактостаз, из-за этого и температура. Давно болит? – Ну... – Оля виновато опустила взгляд вниз, – дня четыре, может, пять. – Почему сразу не сказала? Оля пожала плечами. – Так, я сейчас схожу в аптеку за смесью для Маринки. Потом приду, будем расцеживаться. Предупреждаю — будет больно. – Я не хочу, чтобы моя дочь была на искусственном вскармливании. – Олечка, сейчас всё равно не получится, пока у тебя температура держится. – Да знаю я. Просто я не так хотела. – Оля начала плакать то ли от досады, то ли от того, что её организм так реагировал на повышенную температуру тела. Через десять минут Павел вернулся из аптеки, Ольгу трясло от озноба, при повторном измерении температуры оказалось, что термометр упорно останавливается на 39 градусах. – Оля, ты готова? – Так спрашиваешь, как будто у меня выбор есть, Паш. – вяло ответила она. Меньше всего на свете Павлу Рыкову хотелось видеть слёзы и страдания любимой женщины. Но в глубине души он понимал, что если сейчас он ей не поможет и не причинит боль во имя спасения, закончится эта ситуация плачевно. – Пашка, пожалуйста, давай начнём. Мне уже всё равно. Все мысли Оли были заняты дочкой, ей безумно хотелось прекратить своё болезное состояние, и как можно скорее возобновить грудное вскармливание. Паша разминал грудь Ольги, которая наощупь напоминала раскалённый булыжник. – Потерпи, моя девочка, я знаю, что тебе больно. Прости меня, пожалуйста. – Паша сцеживал застоявшееся молоко, стараясь не причинять ей боль, но получалось, прямо скажем, хреново. Оля старалась держаться стойко и уверенно, от боли она вцепилась ногтями в простынь, по щекам рекой лились слёзы, чтобы не разбудить дочку, она стиснула зубы. Через час мучения Ольги были прекращены, и она завалилась спать. Паша укрыл её одеялом и ни на шаг не отходил от Маринки, которая уже проснулась, и настойчиво что-то требовала. – Сладкая моя, Мариночка, солнышко, давай потише: мамочка спит, у неё была сложная ночь. Кушать хочешь? – сейчас папа тебя покормит. Паша развёл смесь в бутылочке и покомил малышку. – Ну вот, сейчас на животике полежим, и будем спать, да? Паша укачивал малышку, пел ей колыбельную, и, наконец, кроха сладко засопела. – Ты сопишь как мама... – ласково полушёпотом произнёс Павел. – Неужели эта безумная ночь закончилась? – подумал Рыков. – Я всё слышу. – строго отрезала Арефьева.