Берег красного моря

      Конец младшей школы.       

      «Дон Кихот пал смертью храбрых».

      Она прочитала эту надпись, старательно выведенную в своей тетради, и покрутила головой, чтобы получше ее рассмотреть. Она уже умела писать прописными буквами в отличие от большинства своих одноклассников, и была невероятна этим горда. Буква «К» у нее получалась особенно хорошо: статная, красивая, с очаровательной завитушкой на конце. Такая изящная и прямая, что хотелось писать ее снова и снова.       Эту фразу их классная руководительница сказала им в начале урока, и Ирен старательно вывела ее в новенькой тетради с лошадкой. Букву К она выводила особенно старательно, и та вновь получилась такой, какой она хотела. После этого она еще долго любовалась получившимся результатом. Просто загляденье!       На самом деле фраза эта относилась совершенно не к ней и не к их урокам — в ее рюкзаке пока что лежали книжки попроще: рассказы и повести для детей помладше. Еще там лежал пенал с канцелярскими принадлежностями, несколько учебников — как всегда, довольно исписанных и потрепанных, потому что Оскар обожал рисовать там всякие свои мальчишеские каракули, а потом ленился их стирать. Еще пару яблок, тетради и, конечно, Тоторо. Ее любимый кролик, которого она носила с собой везде и который заменял ей школьную подружку. После того, как Санна перевелась в другой класс, потому что у нее была успеваемость, как выразились учителя — «выше ожидаемого», а ее мама приходила к их завучу с большим подарочным пакетом с большой красной лентой — учителя перевели Санну в другой класс. Он считался «более преуспевающим», и ее место опустело. Теперь в классе было нечетное количество учеников, и нового соседа по парте ей так и не нашли. Остальные же девочки были уже заняты другими подружками и соседками по парте.       Ирен почему-то одно время думала, что Санна перевелась из-за рубашки — она досталась ей от Оскара, который быстро из нее вырос, и мама посчитала, что она не так уж и сильно отличается от рубашки для девочки. Груди-то пока все равно нет! Но Ирен, глядя на красивые блузки одноклассниц с воротничками с цветочками, постоянно думала, что эта рубашка уж сильно бросалась всем в глаза, уж слишком сильно она была похожа на мальчишескую. Вот Санна и перевелась — кто вообще станет сидеть с одноклассницей, донашивающей рубашки брата? Поэтому теперь вместо Санны она на переменах проводила время с Тоторо — ей нравилось сидеть на лавочке во дворе школы и представлять, что плюшевый кролик тоже теперь учится с ней вместе: у него как раз был галстук-бабочка, который делал из него очень-очень важного кролика! Яблоко, которое мама клала ей в рюкзак каждое утро, тоже предназначалось ему — ну конечно, у него ведь уши были гораздо длиннее, чем у нее, ему наверняка требовалось больше еды! Но больше всего ей нравился его пушистый помпончик на плюше, которым он вилял из стороны в сторону, когда они играли.       Тоторо всегда улыбался ей своей улыбкой-ниточкой, и ее день всегда мигом становился лучше.       Жаль было, конечно, что его было не посадить за одну парту. Она однажды уже пыталась так сделать, но увидела, как мальчики с соседнего ряда тыкают в него пальцем и смеются. Ей стало обидно за кролика, и она убрала его в рюкзак.       А про Дон Кихота — то его проходили только к концу средней школы, да и речь шла не совсем про книгу.       Все дело было в том, что не так давно один из меценатов школы подарил в дар школьному музею — картину «Дон Кихот». На ней рыцарь, облаченный в доспехи, высоко держал меч над головой.       Одноклассникам и вообще всем детям в школе не особо понравилась эта картина, потому что все находили этого рыцаря каким-то дурацким: у него была какая-то уж слишком большая голова, и лошадь была похожа скорее на пони. А потом мальчишки с параллели и вовсе усмотрели между рыцарем сходство с каким-то блоггером из «ютуба», и каждый раз громко над ним смеялись, корча рожицы.       Короче, не задалась у «Дон Кихота» дружба с младшеклассниками.       Но все стало совсем плохо, когда однажды один из учителей обнаружил, что картина была безвозвратно испорчена: у ДонКихота вдруг появились кляксы на доспехах и усы на круглом лице, а по всей ширине картины возникло странное, непонятное ей слово. Ирен потом спрашивала маму что оно означает, но та дала ей понять, что лучше ей об этом не знать. Но спросила ее — а почему та спрашивает? Ирен как-то постеснялась сказать ей правду, а потом узнала ее из перешептываний одноклассниц. Именно тогда она в первый раз выяснила, что мальчики могут целоваться не только с девочками, но и с мальчиками тоже. Это было странно.       Но директриса была в ярости. Кто-то не только испортил драгоценный экземпляр, так щедро подаренный им, но еще и разбил стекло в шкафу, пока целился в картину краской. Она потребовала найти виновных, чтобы возместить стоимость, но никто так и не сознался. И вот теперь второй месяц все искали тех, кто испортил картину, а учительница решила объяснить детям случавшиеся с бравым рыцарем этим красивым выражением.       Ирен уже подозревала, кто это мог быть — те самые мальчики, что смеялись над ее кроликом. Они вообще были теми еще хулиганами: не слушались на уроках, дрались за школой и перечили учителям. Ирен однажды даже случайно застала их с сигаретами во рту, когда шла с уроков. Они увидели ее, но она решила промолчать и сделать вид, что ничего не видела. Впрочем, хорошо, что они ей тогда ничего не сказали.       Несмотря на то, что она тоже находила испорченную картину не очень-то красивой, больше всего Ирен все-таки нравились уроки рисования.       Как-то раз учительница дала им задание — нарисовать того, с кем бы они очень хотели дружить. На урок надо было принести цветные карандаши и любые художественные принадлежности. Она сначала было попросила маму купить ей что-нибудь, но та дала ей понять: денег на новую пачку цветных карандашей и инструментов у них сейчас не было, поэтому ей надо было попросить Оскара одолжить ей свои. Однако, когда она пришла к брату, тот заявил, что ему они самому нужны для сдачи домашнего задания. Впрочем, когда Ирен увидела его цветные карандаши ей уже и самой перехотелось их просить: они все были обкусанные и обгрызанные.       Не показывать же такие карандаши своим одноклассницам в красивых блузках…       В общем, ей удалось наскрести три цветных карандаша по всей их облупленной квартире. Первый она нашла на дне ящика с бумагами мамы: она хранила старые юридические документы с ее прошлой работы, но уже давно ими не пользовалась из-за того, что не работала по профессии: он стоял в тесноте между скрипящим шкафом с одеждой и гладильной доской. Второй закатился на дно нижнего ящика ее любимого комода. Мама отхватила этот комод где-то в комиссионном магазине на распродаже, и вскоре туда переехали все вещи Ирен. Его даже поставили на сторону комнаты, где спала она, а не ее брат, с которым они до этого делили общий шкаф — вот это круть!       Ну а третий она все-таки стащила из пенала Оскара, пока он не видел. Она нашла самый необгрызанный и добавила к своей коллекции, в результате чего у нее получилось целых три карандаша! Она уже знала, что все цвета вокруг образуются из трех, поэтому, справедливо рассудив что остальные тоже можно как-нибудь получить из этих трех карандашей — решила, что ей этого точно хватит. Невероятно гордая своей идеей, она поделилась этим открытием с Тоторо и пришла в школу на следующий день.       Когда она расположилась на своей парте и была готова начать создавать свое творение, то осмотрелась вокруг.       У других детей принадлежностей было все-таки побольше, чем у нее, и радость как-то по-немногу спала. Новенькие, красивые карандаши виднелись у девочки с соседнего ряда, в результате чего на бумаге появлялись тонкие изящные линии. А кто-то и вовсе принес набор с красками — картинки получались яркие и сочные и покрасить можно было что-нибудь в один момент! Но внезапно она заметила, что все ее одноклассники толпились у Лолы, одной из ее одноклассниц. Подойдя к ее парте, она увидела целое богатство! И кисточки, и цветные карандаши, и фломастеры, и маркеры, и даже были такие блестящие ручки, которые рисовали настоящими блестками! При виде того, как Лола разукрашивает ими платье принцессы, у нее загорелись глаза. Девочка подняла свой рисунок, и платье у принцессы начало по-настоящему переливаться на свету, что вызвало у других девочек завсисливый восторг. Они начали просить Лолу тоже дать им порисовать такими ручками, чтобы их рисунки тоже переливались. Маленькая Ирен видела, как девочки упрашивают Лолу, достают принадлежности из упаковки, и их глаза радостно светятся. И Лола, которую вчера никто не знал, становится самой популярной девочкой в классе, потому что только у Лолы были такие блестящие разноцветные ручки. Она поворачивается к остальным и смеется, показывая, что еще есть в ее пенале, и все остальные с интересом ее слушают, обсуждают, а потом просятся сесть с ней вместе на следующем занятии.       Ирен смотрит на Лолу, сидя в сторонке, а потом переводи глаза на свой рисунок.       Козлик у нее получился очень странный: какой-то косматый и один глаз у него был больше второго. Какой-то неправильный козлик. И блесток никаких нет, только травка внизу.       К ней подходит учительница. На учительнице надето длинное клетчатое платье. Учительница всегда была очень красиво одета, и Ирен очень нравилось, как от нее пахло.       — Как зовут козлика? Ты уже дала ему имя?       — Да, его зовут Оскар!       — Козлик Оскар, у тебя отлично получилось! Только, может, сделаешь травку зеленой, а не сиреневой?       Ирен снова смотрит на свой рисунок и возвращается на свое место. Внимательно осматривает его и берет один из карандашей, которым подошло бы нарисовать травку. Когда дело оказывается законченным, она снова смотрит в другой угол класса.       Девочки все еще толпились вокруг Лолы, предлагая ей печенья из обедов и упрашивая ее погулять с ней после школы. Еще немного повременя, Ирен встает со стульчика и подходит к ней, проталкиваясь через толпу. Она немного переминается с ноги на ногу и, наконец, спрашивает:       — А можно мне тоже одну ручку? Которая с блестками?       — А зачем тебе? Ты же козла своего рисуешь. А у нас вот принцессы, смотри! — подружка Лолы берет свой рисунок и показывает Рапунцель в розовом платье. Блестки усыпают всю ее одежду и длинные золотистые волосы.       Ирен сначала не находит, что ответить. И действительно… они вот принцесс рисуют, у них хорошо получается. А она козла какого-то… Но потом ей приходит одна идея:       — Я хочу ему бубенчик нарисовать. И яркую ленточку. Хочу, чтобы они блестели.       Лола обводит ее глазами сверху вниз, и Ирен почему-то заливается краской. Сами девочки были одеты в красивые платья, а на ней была кофта ее брата, из которой тот вырос. В этот раз совсем было видно, что кофта мальчишеская и не сидит на ней, и теперь Лола точно это заметила!       Тем не менее, девочка все-таки берет блестящую ручку из своего пенала и протягивает ей:       — На. Только верни.       И вот так у козлика Оскара появляется яркий бубенчик на шее.       В конце урока учительница, от которой приятно пахло и которая всегда приходила в красивом платье, объявляет радостную новость: лучшие рисунки после этого урока вывесят в главном коридоре, чтобы остальные тоже могли ими полюбоваться. Когда все уроки заканчиваются, Ирен выбегает из класса, чтобы посмотреть, как в итоге все получилось. И видит, что все девочки толпятся вокруг рисунка Лолы.       Ирен подходит ближе и видит: Золушка в блестящем голубом платье с красивой короной на голове. Сзади виднеется карета-тыква.       Козлика Оскара нигде не видно.       Ей почему-то даже немножечко полегчало. Не очень вписался бы этот козлик в такие красивые рисунки.       Она тоже бы хотела, чтобы у нее были такие яркие ручки. Тогда, наверное, девочки бы тоже общались с ней и она была бы очень популярная. Хотя, наверное, популярные девочки должны носить что-то такое же, что носит Лола — платья и красивые заколки. А у нее половина гарадероба состояла из скучных шерстяных кофт ее выросшего старшего брата, совсем не похоже на яркие девичьи наряды Лолы, которые так ей шли!       Вдруг учительница замечает ее и подходит.       — Давай мы твой рисунок тоже повесим вместе с остальными?       — Моего козлика?       — Да. У тебя получился замечатльный козлик! Ну-ка… — она достает папку с остальными работами и смотрит на законченный рисунок, и ее лицо слегка хмурится. Женщина показывает пальцем на рисунок. — А это что такое?       — Это травка. И цветочки. Козлики обычно едят травку с цветочками.       Учительница еще почему-то немного хмурится, но потом пожимает плечами, и так козлик Оскар оказывается на стене вместе с остальными рисунками. А маленькая Ирен думает, что это самый лучший день на свете.       Потому что таких дней, как этот, вообще бывало очень мало.       Когда Ирен приходила домой, брат запирался в комнате, чтобы делать уроки. Это вообще-то была их общая комната, но так завелось, что Оскар всегда делал уроки там, и поэтому ей приходилось учиться на кухонном столе. Она старалась сделать их быстро, перед приходом мамы с работы, потому что потом та начинала готовить еду и расспрашивать, как ее день в школе и успеваемость. Ирен не очень это любила: ей особенно нечего было рассказать, а когда речь заходила про оценки всегда выяснялось, что у Оскара они выше. Это портило настроение.       Зато уроки ей помогал делать Тоторо: порой шептал на ушко решения задач.       После учебы она старалась сбегать в комнату: маме начинали часто и много звонить, и она постоянно с кем-то ругалась, говоря что-то про деньги и сроки. Часто упоминалось и знакомое ей имя. Она знала, что так звали ее папу, который «жил на другой красивой планете и вряд ли к нам еще вернется», но не совсем понимала при чем тут папа с другой планеты и какие-то сроки. Становилось как-то страшно, потому что в обычной жизни мама никогда не кричала. Но еще страшнее было по ночам: порой кто-то сильно звонил и барабанил по двери, грозясь выломать скрипучий замок если мама «не расплатится». В такие моменты Ирен обнимала Тоторо покрепче, закутывалась одеялом с головой и старалась не шевелиться, чтобы люди за дверью случайно не услышали скрип старой кровати под ней. Она шептала себе, что все это лишь кошмары, потому что на утро она как всегда шла в школу, а Оскар всегда делал вид, что ничего особенного не произошло.       Может быть, он и правда спал так крепко, что никогда этого не слышал.       Единственный раз на ее памяти, который подтвердил, что все это и правда происходило, и она не начала выдумывать себе ночные кошмары — после одной из таких ночей, когда стуки и крики прекратились только под утро, Ирен вошла на кухню, где мама готовила завтрак. Женщина застыла над плитой — сгорбленная, поникшая, словно постаревшая за одну ночь. Потом она неожиданно отложила нож, позвала к себе детей и медленно заглянула каждому из них в глаза:       — Послушайте меня. Вы — моя гордость. Вы обязательно должны хорошо учиться и получить хорошее образование, чтобы обеспечить себе хорошую жизнь. Запомните одно — за себя, и за то, что вам дорого — надо стоять горой и ни за что не сдаваться.       Уже намного позже Ирен поняла, что сказанные тогда слова мамы про то, что они — ее гордость, Оскар впитал в себя словно губка и никогда их больше не забывал. То были годы, когда у всей их семьи земля уходила из-под ног. Тётя Рейко ещё только пыталась отскрести от себя ярлык жены наркомана; дядя Адан ещё не дослужился до звания и пил беспробудно; а мать… что ж. Жили они тогда не здесь — на окраине, где батареи топили через день, и воду грели в бутылках, чтобы спать с ними в обнимку. На дворе стоял кризис, а две беременности подряд и бесконечный декрет подкосили и почти оборвали материнскую карьеру. Денег не хватало, счета закрывались еле-еле, а дети росли слишком быстро.       Всё тогда шло не так. Совсем не так. Они только-только закончили младшую школу, когда учительница позвонила матери и сообщила о выдающемся уме Оскара. Новость была хорошая — и одновременно очень плохая. Потому что гениальность в их суровом капиталистическом мире надо было обеспечивать, а без денег она просто простаивала.       Наверное, с того звонка всё между ними и началось. Их было слишком много для материнского кошелька, и тем звонком учительница, по сути, сделала выбор за неё. Странная вещь: у них с Оскаром были разные отцы, хоть оба и пошли в мать как под копирку. Оскар родился первым, вне брака, заставив её выбирать между ним и собственным будущим, — его отец прогорел с деньгами и не вынес этого, оставив ей кредиторов, что стучались в дверь по ночам, и младенца на руках. И всё равно она любила его всем сердцем. С того звонка — и потом всю жизнь, в каждом своём выборе и даже в собственном сердце — она выбирала его. Каждый раз. Этого безынициативного, поверхностного мудака, не видящего ничего дальше своего носа и своей гениальности. Мать мечтала отдать его в лучшую школу города — ту самую, с юридическим уклоном. Он был словно создан для неё — из той породы безупречных, к которой Ирен никогда не принадлежала. Но люди тогда хватались за любой источник наживы, а матери с сыном предложить было нечего, и Оскар остался вызубривать учебники в их захолустной школе, изо дня в день дотягивая до навешанных на него ожиданий.       А Ирен, узнав, что его туда не взяли, обрадовалась. Если уж совсем честно — да. Потому что это значило, что она всё ещё в гонке; что поступи он — и вознёсся бы на недосягаемую высоту, а для неё всё было бы кончено.       Однако ей с каждым годом становилось все труднее следовать материнскому наказу и действовать так, как сказала мама. Особенно после этого урока рисования. Когда она на следующей неделе пришла в школу, то увидела тех самых мальчиков, которые показывали пальцем в ее рисунок и громко смеялись. Они обзывали козлика «идиотским» и «уродливым инвалидом», а ее — «тупой неумехой» и «слепой дурой». Чувство неполноценности разливалось по телу. Она разозлилась, попыталась их догнать, но те кинулись врассыпную. Однако одного она все же достала — догнала и вмазала так, что под глазом остался крупный фиолетовый синяк. Довольная собой, она вернулась к учебе.       Оскар спросил у нее по дороге домой — а чего у нее царапины на руках и чего это она такая потрепанная? Она с гордостью рассказала ему о своем недавнем подвиге и как она из него вышла победителем. Пусть знает, заучка, она тоже еще огого что может! Не только он один тут такой крутой! Тот, правда, посмеялся с нее немного и сказал, что рисунок и правда не очень.       Впрочем, это она еще ему не рассказала кто конкретно изображен на этом рисунке… Маму же она беспокоить и вовсе не хотела — понимала, что та будет нервничать по любому поводу, потому что и так постоянно кричит на людей из телефона, а еще и платежи по квартире совсем на носу — их вся семья ждала как второго пришествия. Поэтому ходила по дому в длинной кофте, чтобы не давать лишних поводов для беспокойства.       Однако счастье не продлилось долго.       Когда она на следующий день вышла из школы, то увидела всю ту же компашку, которая уже поджидала ее у выхода. Оскар странно посмотрел на сестру и них всех, но она гордо подняла нос: «Ты иди, я тут разберусь пока». Еще прежде, чем он успел уйти, они начали опять кидать в нее оскорбления. Эта потасовка закончилась синяком под глазом уже у второго. Ей же почти вывихнули руку.       Это серьезно подогнуло ее былую уверенность справиться с нависшей проблемой.       В конце концов, Оскар спросил ее пока мама не видит — почему она так долго возится в ванной? И тогда ей пришлось сознаться. Рука болела и немного распухла, а развязавшаяся школьная война не грезила завершением. Она держалась до последнего, но страх — как ей теперь защищать себя и что ей делать со всем этим перевесило желание показаться брату крутой. Он немного почесал затылок и сказал, что подумает, что можно сделать. Она же лишь поджимала подбородок, а кролик Тоторо с мягким помпончиком на плюше лечил ее больную руку и говорил, что все будет хорошо.       Обидчиков не было видно целую неделю. За это время рука успела немного пройти, и Ирен даже простила брату его излишнюю высокомерность. Даже карандаш этот, который она тайком брала у него, она подточила и вернула на место. Ей было приятно, что старший брат каким-то волшебным образом решил ее проблему и что теперь она чувствовала себя под защитой. Не будет больше вывихнутых рук и обидных обзывательств.       Неужели тоже навалял им? Или решил как-то «по-взрослому»?       Пока она думала над этим, это ее счастье тоже долго не продлилось. Потому что когда она однажды вышла из школы, то опять увидела всю ту же компанию из трех человек. Она уже было сжала ладони в кулаки, но тут один из них — самый главный, вдруг подошел с поднятыми руками:       — Ну ладно, ладно, хватит, мелкая. Мы мириться пришли, извиниться хотим. Пошли разговаривать.       Они вышли на задний двор, где было немноголюдно, чтобы им никто не мешал. Когда она развернулась и улыбнулась, счастливая, что вся эта пытка и школьная война наконец-то окончательно закончилась и даже хотела как-то сказать им, что они неплохие ребята, главный из них вдруг снова улыбнулся. Потом они играли в игру. А потом он снова улыбнулся:       Только не по-дружески:       — Да ты реально тупая.       И изо всех сил дал ей коленкой по груди.       Она охнула, опешила, схватилась за рубашку, и злость прилила с новой силой. Но сдаваться она не собиралась. А вместо этого взяла и вмазала ему по носу — так, что красная кровь брызнула по мальчишескому лицу, окрасила карточки на скамейке в красный. Оно скривилось. Парень понял, что произошло и завизжал:       — Блять, инвалидка ты тупая! Держите ее! Сейчас я ей покажу на кого она руку подняла!       И они набросились на нее все разом, все трое. Она отбивалась как могла, пока ее тянули за волосы и били локтями. Но, в конце концов, двое схватили ее за руки и с силой развели в стороны. Ирен повисла в их хватке — легкая, обездвиженная и абсолютно беспомощная. Они были банально больше и сильнее недоедавшей каждый день девчонки из-за того, что семья вечно экономила на полноценной еде.       — Отпустите меня! Я позову своего брата, слышите? Она вам всем покажет, что с вами будет!!!       Они переглянулись и на весь задний двор раздался раскатистый мальчишеский смех.       — Старшего брата она позовет, вы только послушайте! Видели мы этого сосунка, он с нами вроде поговорить о чем-то хотел, да так и не решился. Вот умора! Ходит по школе по углам прячется. Думали, подождем недельку, ну может все-таки будут яйца подойти, такая умора была наблюдать за его жалкими попытками! А он даже на это смелости не набрался, вы только послушайте!       И они снова залились смехом. А у Ирен задрожали коленки. И тут она поняла, что очень сильно ошиблась.       Они растянули ее руки в две стороны. Так, что заскрипели стежки на рубашке, которая раньше была рубашкой Оскара. Грудь еще болела, но по сравнению со страхом и отчаяньем, которые начали накатывать на нее волнами снова и снова эта боль очень быстро померкла. И когда главарь банды снова улыбнулся жестокой улыбкой, окрашенной в красный кровью у него из-под носа, и сказал:       — Проигравшие должны платить, — то она поняла и еще одно. Сейчас будет больно.       И после этого он нагнулся, словно бык черкнул подошвой кроссовок по земле и изо всех сил влетел головой ей в живот.       Удар выбил из Ирен весь воздух. Мир сжался до черной точки. Ноги подогнулись, но мальчишки не дали ей упасть — рывком вздернули обратно, выламывая плечи. Ирен попыталась закричать, но из горла вырвался только сиплый, жалкий хрип, перешедший в приступ тошноты. Тогда их главарь снова встал в позу. Когда Ирен, немного придя в себя, поняла, что это собирается произойти снова, то было закричала.       Но не успела.       Его голова снова больно врезалась ей в живот. Она упала на колени, расцарапав себе кожу, а изнывающие от жуткой боли внутренности просились к горлу. Она закашлялась, пока искры брызгали из глаз. И хуже, чем эта ужасная боль, пронизывающая живот, было только чувство полного унижения и беспомощности.       Она была слишком маленькой. Слишком слабой. Слишком неполноценной и ни на что не годной. И она ничего не могла с этим сделать.       Но ничего не было кончено. Потому что ее снова взяли за силки и снова растянули ей руки. И когда Ирен поняла, что они собираются сделать это и еще один раз, то больше не выдержала, и слезы, сдерживаемые с такой силой, на последнем остатке гордости — полились рекой.       — Пожалуйста, не на-а-адо…       Но он лишь усмехнулся. А потом наклонился, черкнул кроссовком о землю, и через секунду ее маленькое тело рухнуло на землю. Ирен судорожно сжалась в комок, хватаясь за живот.       — Она еще и рыдает! — ткнул в нее пальцем один из них. — Сопли пустила!       Над школьным двором разнесся раскатистый, издевательский смех. Ирен зажмурилась, мечтая просто провалиться сквозь землю. Они видели ее сломанной, они тыкали в нее пальцами снова и снова. И им было весело.       И вдруг одному из них на глаза попался ее рюкзак. Он был отброшен в сторону в тот момент, когда они взяли ее за руки и теперь был весь в грязи.       Учебники и тетрадки, старательно складываемые стопочкой в надежде хоть как-то продлить им срок жизни упали на землю. А сверху на них и Тоторо, приземлившись белым помпончиком кверху.       — О, эт че такое? — спросил парень и взял кролика в руки. Повертел его, подергал уши.       Ирен скрутило еще больше. Только не Тоторо… Они же делали ему больно! Тоторо очень не любил, когда кто-то дергал его за уши, которые он откармливал яблоками с ее обедов.       — Не на-а-адо… — прохпела она, валяясь в земле.       — Чего ты там пищишь, а? Ты че этого зайца с собой носишь что ли? Ты че, маленькая что ли ахахах?       Она попыталась двинуться, но у нее не получилось — колючие сгустки боли сковали все ее движения. Ей стало страшно.       Другой парень подошел к нему и отобрал игрушку. Тоже повертел, покрутил. Тот, тем временем, вгляделся в содержимое ее рюкзака, раскиданного по земле.       — Ну и облезлые же у тебя учебники! — прогыгыкал он. — Чего, тоже твоего брата что ли? По тебе видно, что ты только его обноски и носишь. На земле им, видимо, и место, все равно одно и то же, — и принялся пинать их ногами, размазывать по грязной земле. Страницы рвались, обложки мялись. Уже через минуту они больше напоминали макулатуру с помойки чем ее школьные принадлежности. Ей было больно смотреть на тетради, порванные и запачканные грязью кроссовок, в которых она так старательно выводила прописные буквы. И обложки, и учебники — все это трепетно береглось, чтобы избежать лишних расходов в семье, где береглась каждая копейка. Теперь все придется покупать новое, для них это почти недельный бюджет, сэкономленный на всем, чем можно… На глаза снова навернулись слезы. Ирен не представляла, как скажет об этом маме.       На это обидчик лишь посмеялся, еще раз пнув тетрадь по литературе, поигравшись с учебником по математике. Ему доставляло истинное наслаждение видеть ее такой. Коленки саднили, расшибленные до крови, а одежда порвалась.       Но в этот момент главарь банды взял Тоторо. Его приспешник же схватил Ирен за волосы, выдрав черный клок, и поднес ее зареванное грязное лицо прямиком к лицу кролика. Он весело улыбался ей улыбкой-ниточкой так, будто все в самом деле было хорошо. Будто они сейчас вместе снова делают домашку или обедают, и ни один обидчик не дергал ему уши и хвост, и ему совсем не больно. Глаза-бусинки весело светились.       — Вот эта херня была у тебя в рюкзаке, да? Вот эта? — спросил ее с усмешкой парень с разбитым носом, пока кролик улыбался ей и обещал, что все будет хорошо. Кровь сочилась у него по подбородку. — А где же твои учебники? — его приспешник потянул Ирен за полосы в сторону грязной кучи макулатуры. — Ох, Ирен, почему же ты не следишь за своими вещами? Почему они в таком состоянии?       Искры снова брызнули из глаз. Она молила кого-нибудь из богов, чтобы это прекратилось. Она хотела домой.       — Пожа-а-алуйста не на-а-адо, — снова прохрипела она уже гораздо тише.       Но они лишь рассмеялись. А потом главарь с разбитым носом еще раз криво усмехнулся:       — Значит надо научиться следить за своими вещами. Иначе они превращаются вот в это, — и на эти словах он изо всех сил кидает Тоторо на землю и начинает его пинать.       — Не-е-е-ет! — кричит она из последниз сил. Но было поздно. Улыбка из ниточки постепенно пропадает, светло-сервый плюш становится грязным и коричневым. Обидчик наступает на его светлый животик кроссовком, вымазанным в грязи, и изо всех сил пинает голову с ушами будто футбольный мяч. Ему смешно, его дружки гогочут и показыают пальцем и весело кричат: «Еще! Еще! Еще! Вот так!». А он продолжает, еще и еще: один удар, потом второй, третий, и Тоторо остается без уха. И без глаза, весело блестящего Ирен и обещающим, что все будет хорошо. Милый плюшевый помпончик отрывается и измазывается в крови, текущей у обидчика из носа.       Рыдания выходят из хрупкого тела так, что она их уже даже больше не замечает. Она умоляет их прекратить, но они не прекращают. И, в конце концов, главарь берет то, что осталось от ее плюшевого кролика за голову, второй берет за лапки, и через секунду внутренности Тоторо окрашивают белым землю за школьным двором. Она почти срывается на крик.       Напоследок главарь бьет ее кроссовком под ребра. Хватка на волосах исчезает. Ирен валится на холодную землю. Скрючившись от боли, она смотрит, как осенний ветер лениво разносит по грязному двору клочья белого плюша.              Ирен не знала, сколько ее не было дома. Дома она появилась только под ночь, успев проскользнуть в ванную, чтобы хоть как-то привести себя в порядок.       Когда она вышла, то за столом в полутьме сидела мама. Пальцы были скрещены перед ней на подбородке, она молчала.       В это время суток в доме было подозрительно тихо.       Их с братом комната была заперта.       Она прошлепала на кухню, когда сеньора Вальенте сказала.       — Ирен, сядь, у меня к тебе серьезный разговор.       Все происходящие дальше события были как будто в полутьме. В каком-то сне, который вспоминался яркими отрывками и из которого ты никак не мог проснуться.       Была мама. Она спрашивала у Оскара:       — Почему ты не сказал, что над твоей сестрой издевались в школе?       А Оскар смотрел на нее, потом на Ирен, а потом стыдливо прятал глаза в перебирающихся пальцах:       — Я не знал об этом. И вообще, не было такого.       — Хочешь сказать, она затеяла это первая?       Он мнет губы.       — Да.              Был кабинет директора. За длинным столом — три женщины с одинаково поджатыми, брезгливыми губами. Напротив них, словно на скамье потерпевших, сидят трое ее обидчиков. У двоих наливаются фиолетовым свежие фингалы, у главаря распух перебитый нос. Они старательно прячут торжествующие ухмылки за масками невинных жертв.       И еще был подарочный пакет с красным бантом, который снова держала их классная руководительница.       — Сеньора Вальенте, агрессия вашей дочери переходит все границы, — голос директрисы раздается над ними словно с небес. — Трое учеников подтверждают: это Ирен испортила картину, подаренную школе меценатами. А когда мальчики попытались сделать ей замечание, она набросилась на них с кулаками. Вы хоть понимаете, какую сумму компенсации за изуродованный холст и разбитую витрину вам придется выплатить?       Ирен дернулась, открывая рот, чтобы закричать, что это ложь. Что это они били ее ногами в живот, что они разорвали Тоторо, что они сами изрисовали того дурацкого Дон Кихота!       Но слова застряли в горле, когда она посмотрела на мать.       Сеньора Вальенте сидела рядом, сгорбившись, будто на ее плечи разом рухнул бетонный потолок. Ее глаза были тусклы, а рот превратился в ниточку. Только не улыбающуюся.       Когда Ирен повернула голову, за ними сидел ее брат. За весь тот день он не произнес ни слова.       Были и уроки рисования. Они продолжались до середины средней школы. До тех пор, пока программа по рисованию не закончилась, а красивая учительница в красивом платье неожиданно не ушла в декрет. Она больше не улыбалась ей как раньше и не предлагала вывесить ее рисунки вместе с остальными. Впрочем, успеваемость по рисованию тоже как-то неожиданно упала.       Было все это. Но хуже всего было другое.       Скандала не было. Не было криков и обвинений, не было укоров и лекций, нотаций.       Быль лишь взгляд. Потухший, разочарованный взгляд материнских глаз каждый раз, когда она смотрела на нее. Шли годы, менялись события, они становились старше. А этот взгляд так и поселился в ней — и ни косметологические процедуры, ни деньги его не исправили.       Хуже того — она не знала откуда мама нашла эти деньги. Она не представляла, откуда бывший юрист с двумя детьми на руках, едва сводящая концы с концами, работающая в местном супермаркете с миллионом долгов от умершего мужа нашла столько денег — но компенсация за картину, за испорченный шкаф и за физический ущерб были оплачены полностью. А у Ирен появились новые книги и новые тетрадки. И рюкзак. Даже кролик. Но его уже никак не звали.       Просто кролик.       Он остался на старой квартире.       А безразличный разочаровавшийся взгляд остался с ней.       Они никогда не поднимали эту тему.       В средней школе та шайка распалась. Одного отправили в детскую колонию за наркотики, другой связался не с той компанией. А тот, главный, с разбитым некогда носом так и доучился до старшей школы. Ирен ходила по помещениям, шарахаясь от одного его вида в другом конце коридора до самого конца обучения, спрятав глаза в полу. Какое-то время он еще кошмарил ее, злобно скалясь и заставляя проигрывать каждый момент того месяца в памяти, но потом она превратилась для него в пустое место. Она закрывалась в школьном туалете и содержимое желудка выходило в унитаз. Только к концу обучения ей удалось хоть как-то наладить проблемы с питанием и паническими атаками, а парень окончил школу с приличным средним баллом, поступив в Колледж.       Кажется, на детского врача.       Уже намного позже она сложит про брата то, чего не понимала тогда. Что чувство ответственности развито в нём до предела — только вывернутое наизнанку, ненастоящее, эгоистичное: нужно оно прежде всего ему самому, потому что так он чувствует себя нужным, полезным, так возвышается над всеми — и в первую очередь над сестрой, унылым взбалмошным вторым планом, за которым вечно нужен глаз да глаз. Оскар нашёл себе занятие. Только забота эта была не о ней — она была о нём, о том, как ему идёт роль разумного, ответственного старшего брата, и как охотно все вокруг на это ведутся, делая из него чуть ли не архангела Михаила. И когда много лет спустя он повесит себе на грудь значок Председателя и будет так же увлечённо возиться с обожаемыми бумажками, пока настоящую работу делает кто угодно другой, — Ирен поймёт, что он не изменился ни на йоту с того дня, как прятал глаза в переплетающихся пальцах. Но это будет потом.       Изредка у них появлялся мамин брат — дядя Адан. От него всегда несло алкоголем, он занимал стул, на котором Ирен обычно сидела, делая уроки, и начинал проклинать очередную женщину, которая разрушила его жизнь. Про тетю Рейко она мало что слышала — мама всегда говорила, что «у нее сейчас непростой период». Однако в один из приходов дяди Адана мама неожиданно посоветовала ему обратиться к их сестре и ее новому мужу, которого та «невероятно удачно подцепила» будто он был какой-то приятной болезнью.       Почему-то после этого дядя Адан стал появляться у них все меньше и меньше, а «непростой» период тети Рейко превратился в «занятой».       Уже под конец средней школы дядя снова заявился к ним, но с новостью.       Они переезжают.       Ближе к выпуску у них встал вопрос о Колледже. Тех знаний, что давала третьесортная школа не хватало для поступления в хорошее учебное заведение, а неожиданно свалившееся на них богатство кардинально изменило расстановку вещей.       Как оказалось, усилия тети Рейко на своем семейном и торговом поприще дали плоды. Она познакомила своего брата с коллегой своего невероятно статусного мужа, которого нашла во время проворачивания своих схем — они развелись уже через несколько месяцев, но тот успел устроиться по знакомству в добротное управление на высокую должность. Карьера бывшего пьяницы неестественно быстро пошла вверх благодаря новым знакомствам, заправским шуткам и умению очаровывать женщин. А погружение в мир правосудия дало еще одни новые знакомства, где требовались новые юристы. Несколько дел, которые, опять же, невероятно удачным образом достались именно сеньоре Вальенте — юристу с почти десятилетней паузой в юридической практике, немного удачи и посиделок по душам, и ее карьера уже неслась в мире высоких ставок и корпораций без оглядки назад.       Вопрос с учебой Оскара решился быстро: по стопам матери. В лучшее учебное заведение. Он грезил только этим. С подачи дяди Адана и мамы у него мигом появился репетитор, который взял его неуемное стремление к совершенству, гениальный ум и появившиеся материальные ресурсы и соединил все это в одном флаконе. Уже в начале выпускного класса он писал вступительные экзамены без особых усилий, занимался с репетитором регулярно, греясь в лучах родительской заботы. Деньги на его обучение были отложены.       А Ирен… что-ж. Никто не знал, что с ней делать. Она и сама не знала, что ей делать — ей особо не нравилось ничего и не хотелось ей особо тоже ничего. Но глядя за тем, как старший брат греется в лучах всеобщего внимания каждый раз доказывая всем, что он лучше всех… ее охватывала злость. Никто не собирался нанимать ей репетиторов, да и она сама не особо об этом просила — просто как знак протеста, что если я вам не особо нужна — то и вы мне тоже. Произошедшее много лет назад как будто висело якорем над их семейными отношениями, бросало непроизвольную тень на любые подобные вопросы, хотя и, понятно, было размыто течением времени.       Она не ходила на вечеринки, у нее особо не было друзей. Поэтому она училась. Тоже постоянно училась. Но не потому что ей нравилось.       Просто делать больше особо было нечего.       И еще — потому что этот звонок учительницы много лет назад и этот случай, лишь подкрепивший в родительском сознании их с Оскаром места в семейной иерархии подпитывал эту злость. Она знала, что может больше. Все это было несправедливо. Она пошла на хитрости.       Конец старшей школы они доживали в своем старом обтрепанном жилище. Оскар окончательно облюбовал их общую комнату и занимался там со своим новым репетитором. А Ирен переехала под дверь этой комнаты — оттуда было лучше слышно.       Когда Оскар поступил на первый курс юридического все его заметки, учебники и пособия не пошли в мусорку. Как и каждый год их жизни до этого они передались из рук в руки, от брата к сестре. Поэтому весь тот неуемный академический багаж старшего брата, оплаченный родителями, бесплатно перешел в руки Ирен. И когда в середине первого курса они переехали в шикарный новый особняк, вместе с ними переехали и материалы, которые были ему больше не нужны, а у Ирен появилось свое личное удобное пространство для занятий, где не было ни дядя Адана, занимающего ее стул на кухне, ни лишних вопросов.       Деньги же, которые вдруг начали в достаточном количестве появляться на ее кредитке тоже пошли не на новые шмотки и гулянки — гулять-то было все еще не с кем, хотя ее бунтарский дух постоянно доказывал матери обратное. Там же и появилось несколько тайных школьных любовных интрижек, во время которых она познала свою сексуальность и заступила в мир плотских утех: ей нужно было найти себя и забыться. Тем не менее, юридические курсы быстро появились в расписании ее занятий.       Но школу она начала прогуливать капитально. Ходила только туда, куда нужно было и, в конце концов, в тайне от всех подала заявку на полное финансирование ее обучения в Центральном Колледже. Прямо туда же, куда ее брат.       Потому что она была ничем его не хуже. И потому что она могла.              Первого сентября Ирен Граере Вальенте официально зачислили на юридический факультет Центрального колледжа. Блестящие результаты экзаменов обеспечили ей полную стипендию. Казалось, это самый счастливый день в ее жизни — день ее абсолютного, долгожданного триумфа. Больше никто не узнает в ней ту самую «тупую дуру» и «слепую инвалидку», которая носит одежду старшего брата.       Больше никто не будет тыкать в нее пальцами и насмехаться.       Семья все же признала ее успех. Мать поздравила дочь искренне, хотя даже сквозь радость на ее лице проступала привычная тень былового разочарования. Брат выдавил из себя поздравления куда более сухо, но Ирен лишь наслаждалась его уязвленной скованностью: она утерла ему нос, и они оба это понимали. Даже дядя Адан одобрительно похлопал ее по плечу:       — Что ж, это гораздо лучше, чем мы ожидали. Молодец!       Ошибалась Ирен лишь в одном — считая, что главное событие этого дня и всей ее юности уже позади.       Теплым осенним днем, мысленно смакуя плоды своих многолетних трудов, она неспешно шла по аллее у главного здания колледжа. Присев на скамейку, Ирен огляделась, все еще не до конца веря в собственное счастье. В этот момент ее взгляд выхватил из толпы высокого, статного студента в строгом костюме-тройке, который явно кого-то высматривал.       Они вдруг заметили друг друга в толпе, и на его бледном лице появилось заинтересованное выражение.       А Ирен решила, что было бы совсем неплохо с ним познакомиться.