God

Альберу всегда улыбается. Это очень сильно бесит, однако кто такой Кейл, чтобы его за это осуждать, верно? Главе, боссу и просто самому чуть ли не Богу в этом жестоком мире, нельзя не улыбаться. Потому что тогда его просто напросто сожрут, понимаете? Польют свежей кровью, будто дорогим соусом из красного вина, поднесут ко рту ствол, будто пихая яблоко в рот поросёнка, которого потом занесут в сырой подвал, будто в раскалённую до красноты печь. Кейл прекрасно знает, что Альберу не может перестать быть идеальным. Что тому просто необходимо оставаться и нежным, и справедливым… Ему нужно уметь юлить и хитрить, но в то же время крепко держать в руках пистолет, направляя на неугодных и даже тех, кто ещё вчера вроде как склонял голову в знак уважения. Кейл прекрасно понимает всю ситуацию. Значит ли это, что он должен, просто обязан Альберу понимать и делать его жизнь хоть чуточку проще? Абсолютное, уверенное нет. Ну просто потому что Кейлу очень нравится, когда его милый хён прикусывает губу, сдерживая себя от того, чтобы нахмуриться и наконец сказать: «Как ты раздражаешь, донсен», — однако даже подобного Кейл не слышит. Вполне вероятно, что стоит предпринять что-то более яркое, чем подкрашенные глаза и губы, чтобы ещё немного расшатать психику своего милого названного брата. Кейл просто хочет услышать, как Альберу говорит нечто, похожее на «ты сводишь меня с ума» или «я выбью из тебя всю дурь». Кейл не совсем понимает, с какого момента начал представлять не то, как его братец, которого он должен, по идее, ненавидеть, убивает очередную пешку, посмевшую захотеть стать Королем, а то, как… Как греховно прекрасно будут смотреться на его шее сильные руки. Да, Кейл должен был ненавидеть. Хотя бы потому, что его собственный отец, можно сказать, отдал его на растерзание тигру? Пусть Дерут никогда не говорил вслух, но после нескольких лет после смерти матери Кейл осознал простую истину: ему не место в логове медведя, когда сам он — грациозная кошка, способная лишь мяукать и шипеть, когда над ней замирает чужая, ещё не обнюханная и незнакомая рука. Кейл так похож на свою мать!.. Однако Деруту не помешала эта схожесть подписать контракт. Контракт, по которому Кейл начинает обучаться в другой группировке, вроде бы просто становясь сильнее, но вот возможность уйти, когда пожелает, ему не дают. Неа. Ни за что. Не после того, как Дерут Хенитьюз поставил свою подпись, почти не читая. Не после того, как фамилия Кейла сменилась на Кроссман, будто бы «Пантерам» в самом деле было дело до очередного сынка богатого аристократа, ставшего их. Кейл помнит первую встречу с Альберу так четко, будто это произошло не почти семь лет назад. Будто только минуту назад отец огорошил его таким радостным известием, пока он читал вслух Басену, заснувшему час назад от постоянной учёбы. Именно тогда Альберу, наверное, впервые показал свое настоящее лицо. И не потому, что Альберу восхитился талантом или красотой нового члена «Пантер», а потому что… Ладно, Кейл признается, что ставить подножку и подставлять нож к горлу члена правящей семьи Мафии было идеей… Так себе. Кейл признает… Признает, что это была лучшая идея в его жизни! Потому что то, как на него наставили пистолеты, как округлились такие красивые глаза ребенка напротив, когда он валялся в пыли и грязи, вообще не страшась клинка… То, как Альберу Кроссман на него смотрел, готовый сказать определенно что-то прекрасное!.. Однако тогда Кейла быстро оттащили от мальчика. Но Кейл успел заметить усмешку и услышать горячий шепот: — Он сводит меня с ума. Кейл признается, что услышать подобное было очень… Необычно. Потому что даже тогда Альберу завораживал, но они виделись только в самых странных ситуациях, когда ни одному не смешно. Кейл думал, что самое страшное состояние, в котором его видел его названный брат, уже давно перестанет сниться в кошмарах. Что день, когда на него отчего-то было совершено покушение, навсегда исчезнет из памяти. Однако… Кейл делает очередной глоток вина, поправляя свои длинные красные волосы тонкими пальцами с аккуратным маникюром. Воспоминания совершенно его не трогают, потому что он давно обо всем забыл, да и его собственная жизнь никогда не была для него в приоритете… Может, только со временем, помогая все большему количеству людей, принимая в свою маленькую семью все больше и больше отступников из других кланов, Кейл начал заботиться о себе чуть больше. И даже Рон и Бикрос, которых он отпустил, чтобы те возглавили свою группировку и отомстили за семью, все ещё остаются частью этой семьи. Даже Раон и Эрухабен, Драконы, остаются её частью. Кейл поправляет чёлку, вспоминая своих детей, и улыбается, делая ещё глоток. Он сидит в каком-то баре, где алкоголь пропах безнадежной, крепкой грустью, а в голове медленно загорается пустота. Сегодня годовщина смерти его матери, однако Кейл не вспоминает об этом. Могилу он посетил ещё утром, не пытаясь даже набрать вроде выученный наизусть номер и спросить отца, придет ли тот. Кейл ещё три года назад понял, что это бессмысленно. Сейчас он в баре, старается напиться до безумия, однако сердце все равно уходит в пятки, когда к нему подходят со спины: — Разве ты не должен быть дома? — Кейл даже не оборачивается, только улыбается и хмыкает, подливая в бокал вино. Альберу наблюдает, его глаза блестят, но не от алкоголя или мёда, которым он поливает свои уста каждый раз, стоит ему выйти за пределы дома. Кейл научился читать своего брата давно. — Чего ты хочешь? — спрашивает младший, наконец поворачиваясь на стуле. Штаны натягиваются в районе бёдер, и Кейл с удовольствием отмечает, как напряжённо сглатывает его хён. — Ты сводишь меня с ума, — повторяет Альберу слова, которые почти перестали сниться Кейлу в мокрых снах. Как жаль, что почти. — Но ты всё равно пришел ко мне, — Кейл зловеще улыбается, видя, как взгляд его старшего брата перемещается с чужих глаз на губы. — Так чего ты хочешь? — обида на отца меркнет, как костер, затушенный водой из чистого озера, когда в глазах Альберу отражается целый мир. Когда Кейл становится этим миром, который ощущается поистине прекрасным, когда с ним Альберу. — Тебя, — просто выдыхает его старший брат, такой замученный и несчастный, что Кейл так сильно хочет его пожалеть! Кто он такой, чтобы отказывать себе любимому? Когда они приезжают в отель, дорогой и огромный, принадлежащий наверняка их семье (Кейл не задумывается, когда это Кроссманы стали его), оба уставшие от ожидания, дышат хрипло и часто. Кейл хочет смеяться, танцевать на барной стойке и прижиматься к сильному мужскому телу, даже если тело это принадлежит не Альберу. Однако тот никогда не позволит кому-либо прикоснуться к тому, что является его. Альберу тоже не может вспомнить момента, когда Кейла захотелось. Не только приручить, как строптивую кошку, будто бы Кейл какое-то животное, не только прижать к стене и вбиваться-сжимать-кусать, но и просто любить. Когда к его шее прижали чёртов нож, Альберу не знал, что и думать. Им было по пятнадцать, гормоны бушевали, и Альберу совсем не стыдился того, что позже этим же вечером дрочил, сжимал свой член, представляя, что вместо его руки его сжимали бы бедра, ладони, рот Кейла. Его милого маленького донсена. Который был таким несносным. Реальность оказывается гораздо приятнее снов и мечтаний. Потому что Кейл стонет протяжно, не так громко, как себе представлял Альберу, а более тихо, более по-кейловски, будто он боится быть услышанным. Альберу почти уверен, что Дерут такого Кейла не принимал. Или не принял бы, однако Альберу так похуй, что он вбивается в покладистое тело лишь сильнее, потому что кожа бедер все же оказывается очень мягкой взаправду. Его член пульсирует, будто он трахает младшего брата как минимум несколько часов. Альберу не знает, что нравится ему больше: вид, как чужое тело дрожит от напряжения, голос, который просит ускориться, или же всё вместе. Возможно, позже он заставит Кейла дрочить ему, а может, трахнет в рот. Потому что Альберу по-другому свою любовь выразить не может. Возможно, только пока.