Золото к золоту

Леви дал, Леви взял. Э. Смит

Эрвин запрещал воровать. Эрвин запрещал прогуливать тренировки, даже если Леви в них не нуждался. Эрвин запрещал ломать носы солдат, неодобрительно вякнувших на тему новоиспечённого капитана. Эрвин многое запрещал. Именно поэтому Леви всякий раз испытывал особое удовольствие, нарушая эти маленькие запреты. Удовольствие острое, тонкое, бегущее по венам экстатической сладостью и неизменно возбуждающее. Само собой, это относилось лишь к возможности слегка поддразнить командора на безопасной позиции, ничем не рискуя. На поле боя Леви и в голову бы не пришло ослушаться. Вот и теперь он испытывал это волнующее упоение, взбираясь на подоконник и накидывая капюшон плотного серого плаща. Это был чужой дом, чужой кабинет, и на плече Леви висела увесистая сума с украденными деньгами и драгоценностями. От тяжести сумы — и от тяжести предполагаемого взгляда Эрвина — внизу живота нарастала тяжесть совсем иного рода. Тёплая и приятная. Леви спрыгнул с подоконника, ветер хлопнул плащом, дружно звякнуло в сумке ворованное добро. Свист тросов, шум ветра в ушах, треск стен под острыми наконечниками. Удивлённые взгляды столичных ротозеев, не успевающих понять, что за тень пронеслась над ними столь стремительно. Одна улица, другая, третья. Это напоминало о Подземном городе — украсть и уйти безнаказанным. Но тогда Леви делал это для того, чтобы выжить самому и своим немногочисленным приятелям. Теперь — для того, чтобы помочь выжить сотням солдат. В этом году правительство снова урезало финансирование, и Разведотряду не хватало даже на то, чтобы прокормиться — а стоял уже сентябрь, скоро наступят холода и разведчики попросту вымрут. Закклай лишь руками разводил, предлагая ребятам пристроиться на холодный сезон на другую работу. Эрвину эта мысль казалась катастрофически плохой — за зиму солдаты обленятся без тренировок, и весной попросту не захотят возвращаться к опасной профессии из уютных гнёздышек, от новоиспечённых жён и спокойных профессий. Те же, кто вернутся — приедут размякшие и обрюзгшие, с ослабшими без тренировок мышцами, и сгинут на первой же экспедиции. Армия есть армия — никаких полугодовых отгулов, никаких смен профессии. Раз уж посвятил сердце борьбе за освобождение человечества — будь добр, оставайся на этом пути. Закклай с аргументами соглашался, но денег всё равно выделял слишком мало. Поэтому Смит и приехал сегодня в Митру — он находился в данный момент на очередной аудиенции, а Леви был оставлен в гостиничном номере — отдыхать и готовиться к вечернему приёму. Одних только денег, затраченных на предстоящий приём, Разведотряду хватило бы на год. Но зажравшиеся столичные боровы предпочли несколько часов похвастаться новыми камзолами и своими женщинами, а не снабдить провиантом людей, рисковавших жизнями ради их безопасности. Поэтому Леви взял на себя миссию хоть немного уравновесить ситуацию. Он обошёл сегодня около десяти особняков, сгребая найденное золотишко в сумку и абсолютно не терзаясь муками совести — как наверняка не терзались и те, кто отказался вкладываться в спонсирование Разведотряда. Его совершенно не трогали проблемы богатых людей. А вот мысль о реакции Эрвина на совершённое воровство — невероятно заводила. * * * Солнце уже начинало садиться, когда он вышел из ванной. Эрвин по-прежнему где-то пропадал — не иначе, как галантно лизал задницы особам, принимающим решение о финансировании Разведывательного отряда. Леви вопрос с финансированием решил по-своему, и уже старательно вымыл похищенные золото и драгоценности с душистым мылом, чтобы не противно было прикасаться. Чистые монетки сверкали влажным золотом в его ладонях, искусно огранённые каменья из ожерелий отражали лучи закатного солнца и тысячами радужных фракталов преломляли свет на потолок и стены. И на обнажённое тело Леви. Он тоже старательно вымылся — через пару часов им предстояло явиться на приём, и на его коже не должно было остаться ни единой пылинки. Леви хотел выглядеть так идеально, как только возможно — для Эрвина, подле которого он будет держаться весь вечер безмолвной тенью. Отвечать, лишь когда спросят, холодно отказывать дамам, пытающимся навязаться на танец, и иметь предельно вежливый и отсутствующий вид. Потому что Эрвин запрещал выходить в центр зала и громко высказывать своё непопулярное мнение об этом сборище мразотных богатеев. Нет, вечером Леви будет вести себя идеально, потому что один строгий запрет он сегодня уже нарушил. Воровство. Это слово отзывалось в животе тонким сладким звоном, пробегало по позвоночнику, ерошило короткие волоски на затылке. За воровство Леви непременно влетит, и он размышлял, как бы с ходу заткнуть рот командору, который наверняка решит сделать ему выговор. Украденные сокровища он разложил на кровати Эрвина, чтобы сохли. Прямо поверх красивого карминового покрывала с маленькими кисточками по краям. Разумеется, они следовали приличиям и взяли два номера в гостинице, вот только Леви в свой даже не заходил. Им хватило бы и одного. После скромной обстановки штаба эта гостиница казалась райским дворцом. Кровать была огромной и поверх матраса имела пышную перину, а индивидуальная ванная комната покорила Леви с первого взгляда. В первую очередь — большой белоснежной чашей, в которой можно было разлечься почти во весь рост и наслаждаться тёплой водой. Это блаженство ни в какое сравнение не шло с тесными отсеками офицерских душевых, где капитаны отрядов галдели, гоготали и перекидывались общим мылом с налипшими на него кучерявыми волосками — Леви старался не думать, чьи это были волоски и откуда они выпали. Он всегда носил с собой своё личное мыло, и никому его не давал. Даже подрался разок с Майком за собственное мыло, когда то «волосатое» неожиданно закончилось. Их пришлось разнимать, голых и яростно размахивающих руками и ногами. Эрвин тогда долго смеялся. «Только один человек может устроить дуэль из-за мыла», — прокомментировал он. И не стал сажать Леви в карцер, хотя Майк этого активно требовал, задирая рубашку и показывая синяки по всему телу. Но здесь, в столичной гостинице, ванна была чиста, абсолютно чудесна и предназначена для одного человека, а не для толпы вонючих солдат. И Леви просто не мог не поваляться в ней вдоволь, плескаясь в тёплой воде. Он представлял даже, что они уместились бы в эту бадью вдвоём. Представлял, как горячие руки Эрвина скользили бы под водой по его телу, как оглаживали бы его бёдра, мягко разводя в стороны, как большие пальцы обхватили бы член, и Леви откинулся бы Эрвину на грудь, толкаясь навстречу, растворяясь в прикосновениях, в плеске воды, в шумном дыхании над ухом. Но Эрвина не было. И Леви, выйдя из ванной, был сердит на это, а еще возбуждён почти до неприличия. Для возбуждения хватало одной лишь мысли об упрёках, которые выскажет ему командор. Мысли о том, как красиво и эротично звучит его низкий голос, когда он строго высказывает проштрафившимся подчинённым. Леви обычно пропускал выговоры мимо ушей, наслаждаясь самим звучанием, сменой тембра и интонаций со строгости на пылкую решительность, с убеждённости на возмущённое «Леви, ты меня не слушаешь!» И хамил в ответ, чтобы скрыть тот факт, что он и действительно не слушал и не разобрал ни слова из упрёков и замечаний, произнесённых сильным, низким командорским голосом. У Леви стояк случался от одних звуков этого голоса, что уж говорить о целом Эрвине. Тот мог не делать абсолютно ничего, а Леви уже сгорал, следя за ним из другого конца столовой или — издалека — на тренировке. Эрвина всегда хотелось. Леви так и сказал ему однажды, а Эрвин только рассмеялся и назвал Леви озабоченным жадиной. Правда, ничуть не протестовал, когда озабоченный жадина отсосал ему прямо за конюшнями — только опирался о дощатую стену и зажимал себе рот ладонью, смотря на Леви с совершенно пьяным подростковым обожанием. Он тогда был ещё капитаном — славное время, когда они только начали сближаться физически, переходя от ночных чаепитий и игр в шахматы к играм более увлекательным. Тогда они лишь начинали исследовать тела друг друга — да и свои собственные. Леви ни за что не подумал бы, что по позвоночнику может бежать такая дрожь от лёгкого прикосновения пальцев к затылочной впадинке во время поцелуя. Эрвин ни за что не подумал бы, что будет запрокидывать голову и скулить, если кто-то прильнёт к его шее и будет зацеловывать часто дёргающийся кадык. А теперь они знали друг друга досконально, до последнего волоска, до последнего крохотного шрама. Но Эрвина от этого хотелось ничуть не меньше. Однако, Леви прекрасно отдавал себе отчёт: за украденные ценности Эрвин его не похвалит и по головке не погладит. Возможно, даже обидится. У них такое случалось несколько раз. Однажды Леви крепко подрался с несколькими солдатами, посмевшими нелестно вякнуть про него — двум сломал нос, одному руку. Эрвин тогда с пеной у рта полчаса высказывал ему, что подобные битвы выигрывают словами, а не кулаками, что жизнь и здоровье каждого солдата крайне важны для человечества, что Леви не имел права вступать в драку и должен был написать руководителю письменное заявление с требованием объявить нахалам дисциплинарное взыскание. Леви только фыркал в ответ. Как итог, Эрвин ночью не пустил его к себе, всю следующую неделю вёл себя холодно, как каменная статуя, и Леви приходилось зло дрочить на узкой холодной койке. В конце концов Леви это надоело, он вскрыл замок, прокрался среди ночи в спаленку упрямого командора и практически изнасиловал его. Надо сказать, Эрвин возражал лишь первые несколько минут, потом втянулся в процесс, но ситуация вышла забавная. Впрочем, Леви вовсе не хотел её повторения — ему совсем не улыбалось быть отринутым и каждый день ловить мрачные и недовольные взоры Смита вместо тёплых и ласковых, и ночевать не в приятном тепле уютных объятий, а в одиночестве. В одиночестве ему не спалось — матрас был слишком жёсток, подушка слишком комковата, нагое тело без одежды слишком уязвимо. Лишь рядом с Эрвином, слыша мерный стук его сердца, Леви ощущал себя в безопасности. А в одиночку ему приходилось спать одетым, сжимая в руке нож, чтобы хоть немного компенсировать это жалкое чувство незащищённости. И теперь Леви нужен был веский довод, чтобы привести его Эрвину. Достаточно веский для того, чтобы Эрвин не прогнал его ночью в соседний номер. Леви вздохнул и потянулся за развешенной на стуле одеждой. Продевая руку в рукав рубашки, подошёл к окну — и сразу же заметил на залитой солнцем улице знакомый силуэт. Дворец, в котором проходила аудиенция, располагался в пятнадцати минутах ходьбы, и Смит ожидаемо решил пренебречь конным экипажем — он любил ходить по городу пешком, словно мальчишка-ротозей. Хотя наверняка шёл сейчас с серьёзной миной — для солидности; впрочем, с такого расстояния Леви не видел его лица. Эрвин был ещё далеко — но заметно спешил, торопился. До вечернего приёма оставалась ещё пара часов, и командор, уставший от многочасового трёпа на совещаниях, наверняка намеревался слегка отвлечься на что-нибудь приятное. Мысль выстрелила резко, ярко. Леви мигом стянул рубашку и вернул её на спинку стула. Раздетым развалиться среди золота и драгоценных камней. Что может быть проще. Даже если Эрвин рассердится — это ведь Эрвин, он не сумеет устоять. Он может ворчать, может умничать и читать мораль — но если Леви при этом будет лежать перед ним с разведёнными ногами, неспешно поглаживая себя — на сколько хватит командорской морали? О, хвалёная выдержка Эрвина Смита была не настолько сильна, и Леви знал это лучше всех. Разумеется, он не откидывался при каждой повинности задом кверху, словно щенок, подставляющий уязвимый животик в знак того, что сдаётся более сильному. Вовсе нет. Но сейчас у них было всего два часа, чтобы прийти к взаимному согласию относительно краденого золота, и он собирался воспользоваться этой возможностью. Сохнущее золото было решительно некуда переложить, да и некогда перекладывать, и Леви решил, что новые ощущения им не повредят. Когда ещё доведётся потрахаться на постели, усыпанной золотыми монетами, стоящими больше, чем любой из них сумел бы заработать за ближайшее столетие? * * * К тому моменту, как Эрвин добрался до гостиницы, Леви успел развалиться на монетах в предельно вульгарной позе. Драгоценности сразу же впились в распаренную в ванной кожу сотнями граней, но это лишь распалило предвкушение, и Леви невольно облизнулся. Монеты скрежетали друг об друга, когда он устраивался поудобнее, ослепительно бликовали и скользили по покрывалу под весом возящегося тела. Что-то слишком сильно впилось Леви в рёбра, и он вытянул из-под себя массивное колье с чёрными опалами. На ладонь легли крупные драгоценные камни, в тёмной глубине которых светились целые вселенные — искрясь, переливаясь, сияя изнутри золотом, лазурью, пурпуром и огненно-алым пламенем. Леви всегда относился с побрякушкам с пренебрежением, но эти камни — холодные, огранённые резко и угловато, отчего-то манили к себе, и он, поддавшись внезапному желанию, накинул колье на шею и застегнул на загривке. Золотая оправа скользнула по коже, вызывая мурашки, и на грудь прохладно опустилась непривычная тяжесть. Камни, слегка царапнув кожу, скользнули вниз, рассыпались от ключиц до самого низа грудины — наверняка владелица носила декольте до пупка, дабы продемонстрировать это колье во всей красе. Леви закусил нижнюю губу, расправляя украшение, и откинулся на подушки, чувствуя, что возбуждение уже затопило его сознание. Пальцы против воли скользнули с гранёных опалов на живот, плавно проследовали ниже и гибко обхватили член, чуть опавший со времени принятия ванной, но теперь уже снова стоящий крепко, набухший, требующий прикосновений. И в этот момент в комнату вошёл Эрвин. Леви отдал бы половину драгоценностей, на которых лежал, за то, чтобы кто-то запечатлел лицо Смита в тот момент. Тот поперхнулся, торопливо закрыл за собой дверь, не отводя взгляда от кровати, на которой возлежал голый капитан. Пока руки за спиной судорожно задвигали засов, недоуменный взгляд вопросительно бегал с обнажённого тела Леви на рассыпанные по постели монеты, с монет на покрасневшую головку его члена, с головки на массивное колье, так контрастно темнеющее на бледной коже. — Я… — начал Эрвин севшим голосом, прочистил горло и продолжил уже более резко. — Я, кажется, запрещал тебе воровать. — Это во благо человечества, — промурлыкал Леви как можно более мягко. Но удивление уже покинуло Смита, и теперь он смотрел строго и сердито. От жёсткости в потемневших глазах у Леви пересохло во рту. — Во благо человечества? — брови Эрвина грозно сошлись на переносице. — Во благо человечества ты развалился на чужом золоте с голой задницей, да ещё и ворованное колье на себя нацепил?! — Нацепил, — согласился Леви, чуть шире раздвинув бёдра. — Не встречать же тебя нагишом. Эрвин сделал вид, что провокация на него не подействовала — но Леви видел, как вспыхнули его глаза, и с самодовольной усмешкой поманил своего командора пальчиком. — Иди сюда, — позвал он с манящими интонациями, соблазнительно изогнувшись. Солнечные лучи, отразившись от колье, скользнули по комнате и на миг ослепили Эрвина. — Я тебя заждался. — Леви! — Эрвин, сощурившись, шагнул в сторону, чтобы солнечные зайчики не отсвечивали ему в глаза. — Ты что, не понимаешь?! Воровать нельзя. Даже в самых благих целях ты не должен преступать закон. Я вытащил тебя из Подземного города и обеспечил амнистию не затем, чтобы ты продолжал эти безобразия! — Когда правительство будет давать нам достаточное финансирование — так и быть, стану законопослушным зайкой, — продолжая лениво ласкать себя, прокомментировал Леви. Это безумно возбуждало — наплевательски дрочить, получая выговор. — Послушай, Эрвин. Эти бессовестные свиньи тратят уйму денег на пустые развлечения. Одно блюдо в здешнем ресторане стоит столько же, сколько крупа на триста ртов в нашей столовке. И ты ещё защищаешь их? Поощряешь расточительство, с которым они… ммх… — Нет, — перебил Эрвин жёстко и холодно. — Я не защищаю их. Я пытаюсь защитить то, что мне дорого. Если кто-то видел тебя, если кто-то узнает, что ты — вор, и тебя схватят… — Я буду отрицать, что действовал по твоей указке, не переживай, — заверил Леви. — А ты сделай вид, будто собирался сдать меня. Кража была моей собственной инициативой, а ты окажешься вне подозрений. Даже если меня повесят — тебе и Разведотряду ничто не грозит, так что… — Леви!!! — рявкнул Эрвин так, что Леви вздрогнул и вскинул вопросительный взгляд, искренне не понимая, чем вызвал такой приступ ярости. Эрвин стоял в другом конце комнаты, мрачный, как грозовая туча, а в глазах под насупленными бровями сверкали молнии. — Леви, глупая твоя голова! Как ты не поймёшь?! Я запретил тебе воровать, чтобы ты не подвергал себя риску! Какой будет толк с того, что тебя повесят?! Мне как после этого жить?! Леви почувствовал, что в груди защемило — слова звучали хоть и сердито, но бесконечно искренне, и резанули, как ножом. Вздохнув, он запустил обе руки в сырые ещё волосы и откинулся на подушки. Он так переживал из-за того, что Эрвин будет злиться на наворованное добро, а Эрвин, дурашка, всего лишь переживал, как бы Леви не замели. Эта мысль одновременно согрела теплом и пронизала тоской. — Никто меня не поймает, Эрвин, — произнёс он. — Успокойся. Я хоть раз давал повод усомниться в своих навыках? Эрвин недовольно вздохнул, покосился на начищенные турбину и рукоятки УПМ, сверкающие на подоконнике. — Ты ещё и летал, — прокомментировал он хмуро. — Ты хоть понимаешь, что это не могло не привлечь внимания? Что, если они найдут следы крюков над окном? — Во-первых, — сказал Леви, приподнимаясь на локте, — я оставил следы от крюков по всему городу. Они состарятся, пока найдут, откуда ведёт след. Отверстия слишком маленькие, чтобы быть обнаруженными, не говоря уж о том, что для их поиска полицейским придётся самим использовать УПМ, а значит, они только запутают след. Эрвин промолчал, продолжая напряжённо смотреть на него из-под насупленных бровей. Леви вздохнул, снова раскинулся на покрывале, чувствуя, как движутся под спиной золотые монеты, и соблазнительно развёл бёдра. — Иди сюда, — позвал он, коснулся ладонями своего живота и медленно повёл ими вверх, оглаживая бока, поднимаясь к груди и обводя указательными пальцами соски. Эрвин дёрнул уголком рта, покосился на часы, стоящие на столике у окна. — Нам через два часа на приём, — доложил он с неопределёнными интонациями. — Если не будешь два часа телиться у двери, мы всё успеем, — заверил Леви, сощурившись и обольстительно облизнувшись. Скользнув рукой к паху, показушно оттянул кожицу на торчащем члене, обхватил пальцами основание, слегка сдавил в кулаке и тихо застонал. Этот стон что-то пробудил в Эрвине — что-то, что он пытался до этой секунды прятать под маской строгого и правильного командора. Поджав губы, резким рывком ослабил галстук боло и стянул его через голову. Подойдя, оставил на прикроватной тумбочке и склонился над Леви, смотря пристально, жадно, голодно. Так, словно действительно готов был сожрать, подобно титану. Приподнявшись на локтях, Леви улёгся чуть удобнее и нетерпеливо поелозил задницей; монетки тихо звякнули под ним. Эрвин, алчно и зачарованно следя за изгибами его тела в золотых и рубиновых отсветах, коснулся ожерелья на груди. — Как мы это повезём? — спросил он тихим, низким голосом. — Если кто-то обнаружит пропажу, на выезде из Митры устроят досмотр. — Спрячем в мешки под глазами, — ответил Леви, перехватив его запястье и слегка впившись ногтями в кожу. — Эрвин. Это действительно тебя сейчас волнует? Рука Эрвина сползла с чёрных опалов на бледную грудь, тёплые пальцы жадно огладили выгнувшееся навстречу тело, неспешно поползли ниже, пересчитывая рёбра под крепкими сухими мышцами. — Когда я с тобой закончу, — твёрдо произнёс Эрвин, опускаясь на край кровати, — ты пойдёшь и вернёшь всё украденное владельцам. И прежде, чем Леви успел возразить, склонился и заткнул его рот поцелуем — непривычно властным, неудержимым, категорически не допускающим несогласия. Леви счёл это требование идиотским — он понятия не имел, что и из какого особняка утянул. К тому же, рисковать, прокрадываясь туда повторно, было предельно глупо. Но высказать эти утверждения он не мог — жаркий, ненасытный рот Эрвина заткнул все его возражения, а требовательный язык, протиснувшийся внутрь, мгновенно испарил все мысли о чём-либо, кроме самого Эрвина. Шершавые пальцы скользнули по его бокам и Леви довольно замычал, тая от прикосновений. Желание закипало в нём, переливаясь через край, заставляя извиваться под этими руками, подставляться под широкие ладони, предлагая себя всего. Набухший член тяжело лежал на животе, сочился смазкой, и Леви потянулся к нему, чтобы хоть немного утолить отчаянную потребность. Но Эрвин перехватил его запястья и нагло усмехнулся в поцелуй, заводя руки Леви ему за голову. Леви хмыкнул в ответ, слегка прикусил кончик его языка, потянул, отпустил и снова впился в тёплые, мягкие губы, толкаясь языком во влажную глубину. Зажмурившись от удовольствия, расслабившись, вылизывая нёбо Эрвина, он слишком поздно заметил, что запястья туго сдавил крепкий ремень. Леви встрепенулся, дёрнулся — но Эрвин уже успел обмотать другой конец вокруг металлической перекладины изголовья. — Эй! — возмутился Леви, рванувшись в путах. — Эй, Эрвин! Что за херь?! — Расслабься, — сдержанно произнёс Эрвин, закрепив пряжку. Снова склонился и припал губами к шее Леви, целуя увлечённо и жадно. Хищно прихватил нежную кожу зубами, но тут же выпустил и широко лизнул — ни дать ни взять, дикий зверь. — Я и так весь твой, какого чёрта ты меня привязал? — недовольно проворчал Леви. Он не любил ограничений, а в сексе предпочитал вести, даже находясь снизу. И вот его, находящегося в полной готовности, так откровенно предлагающего себя — зачем-то скрутили, словно не доверяя. — Мм, — Эрвин оперся на кровать и поднял на него тёмный, плотоядный взгляд. — Ты думал, я спущу тебе с рук это воровство? Нет, Леви. Ты будешь наказан. У Леви пересохло в горле от одного этого взгляда, от вибрации низкого голоса, эхом отдавшейся в венах, разжигая ещё большее пламя. — Наказан? — переспросил он, сощурившись и стараясь казаться невозмутимым. — О, так наш сердитый командор решил меня грубо отодрать? Эрвин хмыкнул. Не отвечая, по-хозяйски положил руку ему на бедро, впиваясь пальцами в светлую кожу. Шумно втянул воздух носом, снова склоняясь к шее Леви, повёл ладонью выше, в направлении паха… — Стоп!!! — Леви завозился под ним, пытаясь отодвинуться, избежать касаний. — Я только из ванной! А ты кому только не жал руку за этот день. Не трожь меня там своими грязными лапищами! — Сейчас не ты решаешь, что и как мне делать, — пробормотал Эрвин, зацеловывая его ключицы. Леви взбрыкнул, двинул ему коленом в бок. — Я могу порвать ремень, — пригрозил он. — Как и твою жопу, Эрвин. Делай со мной, что хочешь — но сперва пошёл и помыл руки! Эрвин приподнялся над ним, смотря сердито, недовольно. — Если порвёшь ремень — пойдёшь на приём со сползающими штанами, — предупредил он. — И в штаб будешь возвращаться со сползающими штанами. Это очень неудобно в седле. Поэтому я надеюсь, что ты будешь благоразумен и не станешь лишать себя такого ценного аксессуара. Леви наморщил нос и недовольно цыкнул. Разумеется, он не собирался рвать ремень — уже имел неприятный опыт. Тогда ему пришлось идти через весь штаб, то и дело подтягивая брюки и вызывая любопытствующие взгляды со всех сторон. А на складе, для пущего унижения, получил бланк заявки на новый ремень и мотался к командору за подписью. Ненавидя его всей душой. Больше Леви не собирался совершать подобных ошибок — и Эрвин прекрасно это знал. — Не стану, — процедил Леви, дерзко глядя в ответ. — Но это не значит, что ты можешь совать в мою чистенькую задницу пальцы, которые прикасались к потным пятерням всяких извращенцев вроде Закклая! Эрвин недовольно поджал губы, выпрямляясь на кровати. «Не прощу, если не помоешь руки», — яростно подумал Леви, сверля его недовольным взором. Но Эрвин лишь молча поднялся и направился в ванную комнату. Леви сощурился и самодовольно усмехнулся. Даже связанный и подлежащий «наказанию», он умудрялся указывать и манипулировать — это грело душу. Снова повозившись и устроившись поудобнее, он потянулся и опустил голову на подушки в ожидании. «Будешь наказан», — пообещал ему Эрвин. Это звучало даже смешно. С каких пор горячий секс с таким роскошным мужиком был наказанием? Эрвин провозился в ванной куда дольше нужного — подмывался, что ли? — и вернулся с сырыми рукавами и уже расстёгнутой ширинкой. — Быстрее давай, — нетерпеливо поторопил его Леви, слегка приподняв бёдра навстречу. Ему безумно хотелось снова ощутить прикосновения мозолистых ладоней и мягких губ, но куда сильнее — почувствовать растягивающее, обжигающее, заполняющее ощущение протискивающегося в него огромного, горячего члена. Эрвин усмехнулся в ответ и нарочито замедлился, неспешно стягивая штаны. Обычно он небрежно отбрасывал их на стул, но теперь, как назло, развесил аккуратно, сложив по швам. Неторопливо снял рубашку, стоя к Леви спиной, и Леви едва не захлебнулся слюной при виде того, как плотная белая ткань соскальзывает с широких мускулистых плеч. Не будь он связан — уже набросился бы на это совершенство. Но Эрвин, словно издеваясь, не спешил, вешая рубашку на спинку стула и разглаживая на ней ладонью каждую складочку. — Эр-р-вииин! — прорычал Леви, завозившись. — Иди сюда, хорош выёбываться. — О, — Эрвин обернулся через плечо, ехидно улыбаясь. — Я даже не начал. Трусы он снимал ещё медленнее, издевательски-неторопливо стягивая их с крепких бёдер. Леви старался не подавать вида, но то и дело невольно дёргался в путах. Тело бесконтрольно пыталось сорваться с кровати и рвануть к этому садисту. Безумно хотелось его — огладить эти длинные ноги, стиснуть в пальцах упругие ягодицы, раздвинуть их, повалить Эрвина на пол и засадить ему по самые яйца — или насадиться самому, лишь бы не лежать вот так бесполезно, пока он, измываясь, неспешно раскладывает бельё на стуле. — Эрвин, — позвал Леви, одновременно угрожающим и просящим тоном. — Хватит уже. Эрвин, словно не услышав его, прошёл к своей сумке. Покопавшись, извлёк флакончик с маслом и выпрямился во весь рост, сосредоточенно откручивая крышечку. — Эрвин, блядская ты задница! Эрвин продолжал его игнорировать — совершенно безмятежно вылил немного масла на свою ладонь, погрел, слегка сжав кулак и размазав по пальцам. Опустив руку, сгрёб свой крепнущий член, плавно толкнулся в ладонь. Надавил большим пальцем на основание, медленно огладил по всей длине ствола. Жарко выдохнул, прикрыл глаза, закусил нижнюю губу. — Эрвин! — Леви, наконец, начал чувствовать подвох, и слабая нотка паники уже зазвенела в его распалённом сознании. — Тащи сюда своё хозяйство, чего завис? Голубые глаза раскрылись, наконец, обратив взгляд на привязанное к кровати тело. Эрвин внимательно осмотрел его, пристально и алчно, при этом продолжая ласкать себя. — Я сказал, что ты будешь наказан, — произнёс он, медленно приближаясь. Поставил флакон с маслом на тумбочку и, ухмыльнувшись, перекинул ногу через Леви, взбираясь на кровать. Мягкая перина прогнулась под его весом, монеты зашуршали, скользя по покрывалу золотым водопадом. Эрвин встал над Леви, упираясь коленями по обе стороны от его бёдер, выпрямился, расправил плечи, смотря сверху вниз с ироничной насмешкой. Леви невольно сглотнул, наслаждаясь открывшимся видом, отчаянно вожделея, желая прильнуть к нему, обвить руками, огладить, ощупать всего, вылизать тёмные соски, прихватывая их зубами. Но он мог лишь лежать и смотреть — а Эрвин снова принялся медленно дрочить, выводя его из себя. Крупная головка, блестящая от масла и выступившего предэякулята, исчезала и появлялась между пальцами, и Леви невольно застонал от разочарования. — Эрвин, — уже жалобнее произнёс он, пытаясь повернуться боком и притереться членом к его бедру, чтобы хоть немного унять необходимость в прикосновениях. — Давай ты перестанешь изображать мудака? Эрвин, склонившись, ухватил его чистой рукой за талию и бесцеремонно уложил на место. — Не двигайся, — приказал он. — Урок ещё продолжается. Леви обиженно вскинулся, брыкнулся, попытался пнуть его коленом. Эрвин перехватил его ногу, отодвинулся чуть назад и, опустившись, уселся на колени Леви, полностью обездвижив его ноги. Обхватил бёдрами, поёрзал немного и с самодовольной улыбкой продолжил ласкать себя.Он шумно дышал носом, двигал ладонью мокро и скользко, а масло, стекая по стволу, увлажняло поджавшуюся мошонку и пачкало бёдра Леви. Леви зашипел от злости, вскинулся. Его истекающий предсеменем, мелко пульсирующий член пошло шлёпнулся о живот. Эрвин лишь изогнул одну бровь, напоказ оттянул нежную подвижную кожу и с низким стоном опустился пальцами к самым яйцам. Смотрел на Леви свысока затуманенным от страсти взором, словно говоря: я мог бы и тебя касаться так же, но ты сегодня нарушил мой запрет. Кожей бёдер Леви ощущал тепло его ягодиц, скользкую влагу масла, и это сводило с ума. Эрвин был так близко — и так далеко. Леви постарался отвести взгляд, но глаза всё равно возвращались туда, вниз, где Эрвин, расчерченный золотыми бликами, неспешно размазывал смазку по стволу и отяжелевшим яйцам, и вздутые венки блестели, так и маня прикоснуться к ним, огладить пальцами, обхватить жадно губами… А ещё лучше — чтобы Эрвин обхватил губами член Леви, заглотил полностью, как он умеет — горячо, мокро, глубоко. Хотелось трогать его, сжимать, чувствовать его вес на себе, вокруг себя, внутри себя, вплавляться в него, подобно кусочку расплавленного металла… — Эрви-ин, это не смешно, — завозившись, отчаянно простонал Леви. — Я больше не буду воровать! Слышишь? Сдохнем от голода. Развяжи меня уже! — Хмм, — Эрвин, склонив голову набок, лукаво посмотрел на него и демонстративно-медленно толкнулся в кулак. — Ты хочешь прикосновений? — Какой догадливый, — часто дыша, просопел Леви и снова попытался вскинуть бёдра. Колье на шее звякнуло, съезжая набок, тяжело проехалось прохладой опалов по соску и вызвало придушенный вздох. Эрвин хмыкнул. — Ты украл сегодня столько всего, — сказал он, подняв с кровати тонкую золотую цепочку с изумрудным кулоном на конце. — Украл вопреки моему распоряжению. Значит, эти драгоценности для тебя важнее, чем я. — Нет, Эр…ннгх! — начал Леви и задохнулся воздухом, когда крупная изумрудная капля, оправленная в серебро, проехалась по его члену. — Может, эти драгоценности и ублажат тебя лучше, чем я, — продолжал Эрвин, перехватив цепочку обеими руками. Осторожно и до жестокого неспешно провёл ей по чувствительной кожице, обогнул головку, слегка царапнув звеньями цепочки, и тягуче, мучительно потянул на себя. Металл скользил мимо отверстия уретры, вызывая в теле мучительную дрожь. Леви застонал, заскулил жалобно, не в силах себя контролировать, приподнялся, то ли потянувшись за цепочкой, то ли пытаясь отстраниться. Секунду назад ему казалось, что долгожданное прикосновение принесёт мгновенную разрядку, но касания прохладных звеньев были слишком эфемерны, слишком тонки, и причиняли скорее сладкие мучения, чем желанное избавление. — Эрви-ин! — снова позвал Леви, запрокинув голову. Имя вырвалось жалким всхлипом. — Пожалуйста. — Пожалуйста что? — переспросил Эрвин, издевательски медленно играя с цепочкой на его члене. Та уже стала слизкой от предсемени, размазывая его по всему стволу. Леви выгнулся, снова застонал. — Я отлежал спину на грёбаных монетах, — посетовал он. — Развяжи меня и вставь уже, хватит глумиться. — Развязать? Ну нет, — сказал Эрвин. Замысловато и крепко обмотал цепочку вокруг члена Леви, оценил дело своих рук и слез с его бёдер. — Однако, вставить могу. Леви было плевать уже и на металлические звенья, ощутимые с каждой пульсацией, и на изумрудный кулон, шлёпнувшийся о яйца. Он с облегчением раздвинул ноги, раскрываясь, подставляясь, готовый и жаждущий. «Так бы и сразу», — подумал он, когда Эрвин пересел поближе и прикоснулся к поджавшейся промежности тёплыми масляными пальцами. Эрвин оглаживал не спеша, неторопливо подобрался к жадно пульсирующему отверстию, обвёл его и мучительно медленно протолкнул внутрь один палец. Леви довольно сжал его в себе в знак одобрения и расслабился, пропуская глубже, доверяясь. Сейчас — только сейчас — он позволит Эрвину вести, но в следующий раз этот кретин поплатится за свои идиотские пытки. Эрвин, под звон монет дотянувшись до тумбочки, взял пузырёк с маслом и капнул ещё, размазывая, растирая, ввёл уже два пальца, огладил стенки изнутри, ныряя глубже — и Леви откинул голову, резко выдыхая, зажмурившись в довольном предвкушении. Но через пару мгновений пальцы пропали, а к его анусу прижалось что-то прохладное. — Эй, — Лёви вздрогнул и вскинулся, пытаясь рассмотреть, что происходит, и в этот момент в него толкнулся небольшой шарик. Вошёл легко и плавно. — Эй, чего ты опять удумал? — Я же сказал, — ответил Эрвин с довольной улыбкой и протолкнул в него ещё один шарик. — Ты предпочёл сегодня драгоценности. Пусть они тебя и ублажают. Произнеся это, он продемонстрировал длинную нитку бус с крупными кремовыми жемчужинами, второй конец которой, свисая, ударился о мошонку Леви — две жемчужины уже находились в нём. Леви сжался плотно, протестуя против продолжения игры. — Сдурел?! Эта хрень может порваться внутри! — возмутился он. — Это тебе не игрушки из весёлого квартала. Эрвин, продолжая улыбаться, скользнул пальцами к его сжавшейся дырке и мягко огладил сморщившееся колечко напряжённых мышц. — Расслабься, — чарующим, почти гипнотическим голосом произнёс он. — И ничего не порвётся. — Ты мог бы ввернуть в меня штуку понадёжнее, — недовольно проворчал Леви, поморщился, но уступил и поддался, позволяя втолкнуть в себя больше бусин — одну за другой. Жемчужины были крупными, но в диаметре едва ли превосходили указательный палец Эрвина. Однако, Леви задохнулся от ощущений, когда они тихо заскрежетали внутри, проталкивая друг друга дальше и дальше, проезжая вглубь, раздвигая мягкие стенки и проходясь гладкими боками по простате. Прохладные, жёсткие, подвижные. Леви закусил губу и тихо застонал, а шарики всё скользили в нём, и Эрвин внимательно, аккуратно и неспешно проталкивал их один за другим в податливое нутро. Леви выгнулся, и опаловое колье холодком проехалось по разгорячённой коже. Монеты тихо звякнули под спиной. Отражённый от драгоценностей свет расчерчивал обнажённое тело Эрвина, озаряя его, расписывая бликами и цветными всполохами, рассыпаясь по коже искристыми созвездиями от искусно огранённых камней. Это превращало и без того красивого мужчину в некое божество, сидящее рядом, и Леви, поплывший и одуревший от ощущений внутри, открыл рот и облизнулся, собираясь позвать Эрвина ближе. Но тот понял без слов — приподнялся, склонился над Леви и поцеловал — на сей раз куда теплее и нежнее, не удержавшись, забыв о своём дурацком наказании. Толкнулся своим крупным членом к члену Леви — осторожно, чтобы не поцарапаться о обвивавшую его цепочку. Прикосновение было бесконечно желанным, но слишком кратким — Леви подался навстречу, проехался головкой по животу Эрвина и зашипел, когда металлические звенья плотнее впились в кожу, врезаясь в чувствительные венки. — Отвяжи, — сипло шепнул он Эрвину. Тот качнул головой. — У меня плечи затекли, — пожаловался Леви, заёрзав. Добавил в свой голос соблазнительно-просительные нотки. — Отвяжи. Никуда я не денусь. В голодном и затуманенном взгляде Эрвина, наконец, отразилась капитуляция. Встав на колени поустойчивее, он принялся расстёгивать пряжку ремня. Леви терпеливо ждал, любуясь нависшим над собой телом, изнемогая от жажды прикосновений. — Видел бы ты, — произнёс Эрвин хрипло; движения его пальцев были торопливыми, и пряжка не слушалась. — Видел бы ты себя среди этих монет, в колье, с жемчужным ожерельем в заднице… Пряжка, наконец, поддалась, ремешок выскользнул, и Леви крутанул запястьем, выныривая из хватки. Эрвин поймал его руку, порывисто притянул к себе и мягко, влажно поцеловал лёгкий след на коже. Накрыл губами тонкую, чуть красноватую полоску от отпечатавшегося ремня и тягуче лизнул языком, словно изысканную сладость. Леви завозился под ним, высвободил вторую руку из пут и оперся локтём о кровать, приподнимаясь. Жемчужины внутри заскрежетали, вызывая сладкую дрожь по всему позвоночнику. — Давай… поменяемся, — попросил он, запрокинув голову и наслаждаясь тем, как ласково Эрвин вылизывает венки на его запястье. — Я всю спину отлежал. Командор иногда пытался изображать доминанта, и ему удавалось строить суровые рожи и превосходно управляться с голосом, но вот собственнические движения у него никогда не получались — в прикосновениях неизменно сквозила нежность. Нежность эта просвечивала и сквозь притворное паскудство, и сквозь напускную пошлость, всякий раз напоминая, какой Эрвин внутри, под этими масками. Какой он на самом деле: заботливый, уступчивый, сентиментальный. Леви давно перестал верить его играм в грозного и неумолимого эгоиста-извращенца: Смита хватало только на слова. На деле же, стоило Леви притвориться и ойкнуть погромче, как Эрвин превращался в заботливую курицу-наседку и принимался мельтешить вокруг, обеспокоенно вопрошая, где болит и чем помочь. Вот и теперь он с готовностью кивнул, позволяя опрокинуть себя на спину, завозился, устраиваясь на монетах и украшениях поудобнее. Леви поднялся и взобрался на него сверху, ощущая, как трутся внутри шарики жемчужин, как последние несколько бусин, свисающих между ягодиц, проехались по внутренней стороне бедра. Налипшие на спину монетки осыпались, скользя по коже. Эрвин зачарованно прикоснулся к боку Леви, провёл пальцами по спине, подцепляя эти золотые чешуйки. Медленно, одна за одной они отлипали от разгорячённой кожи, оставляя лёгкие вмятинки. Леви прогнулся и издал бесконтрольный стон от этих ощущений. Кулон на цепочке, обмотанной вокруг его члена, повис, натянул звенья — болезненно и в то же время сладко. Эрвин лежал под ним — такой большой, стройный, гибкий, расцвеченный отблесками драгоценных камней. Его хотелось зацеловать — всего, целиком, до последнего миллиметра кожи, и Леви склонился, приникая к разомкнувшимся навстречу устам. Целовал долго, неспешно, позволяя оглаживать свою спину и сковыривать с неё монетки, позволяя хватать себя за ягодицы и легонько тянуть за бусы, висящие из задницы. Колье у него на шее, ниспадая, проехалось по груди Эрвина, осыпалось гранёными каменьями ему на кадык. — Хочу тебя, — прошептал Леви в припухшие, зацелованные губы. На ощупь нашёл руки Эрвина, переплетая свои пальцы с его, мягко сжимая и соскальзывая к запястьям. Снова приник к его рту, и Эрвин, распластанный на кровати — спокойный, доверчивый и возбуждённый — настолько замлел от поцелуев, что попался в собственную ловушку и опомнился лишь тогда, когда Леви крепко обхватил его руки ремнём. — Это… зачем?! — возмутился он, запрокидывая голову. Леви крепче ухватил его запястья, вдавливая в подушку и продолжая закреплять ремни. Эрвин попытался вырваться, но Леви был сильнее, и они оба это прекрасно знали. — Мой черёд, — Леви застегнул пряжку, отпустил его и поднялся на коленях, наслаждаясь видом своей добычи. Эрвин насторожился, вскинулся; напрягшиеся мышцы взбугрились на заведённых за голову руках. — Ты же не думал, что я так просто уступлю? Эрвин нахмурился, пытаясь разгадать игру. Леви самодовольно усмехнулся в ответ, оглаживая его грудную клетку. Уселся верхом, притёрся пахом и, поморщившись от дискомфорта, легко размотал наполовину сползшую цепочку и отбросил кулон в сторону. Тот со звоном плюхнулся на другие драгоценности, пачкая их в смазке. — Я не вижу причин, чтобы… — начал Эрвин и шумно вздохнул, когда Леви, гибко склонившись, широко лизнул его сосок. — Я тоже не видел причин связывать меня, — пробормотал Леви, жадно шаря по его телу руками. Снова облизал затвердевшую бусину, легонько прихватил зубами и потянул, чувствуя, как напряглось горячее тело под ним. Отпустив, мягко потёрся носом о сосок. — И что мне теперь делать, мм? Может, просто подрочить, кончить на тебя и уйти? Ты ведь так собирался со мной поступить? Брови Эрвина сошлись на переносице — явный признак того, что озвученный вариант ему совершенно не нравился. — Я не собирался… — начал он, но Леви неспешно обхватил его член пальцами и слегка сдавил, обрывая грядущий поток возражений. — Я тоже не собираюсь, — игриво шепнул Леви и потёрся щекой о его крепкую, часто вздымающуюся грудину. Эрвин замолк, уступая, рассчитывая на продолжение. Согнув ногу, оперся пяткой о кровать и с явным намёком приподнял бёдра. Леви, зализывавший упругие, напряжённые мышцы его пресса, вскинул голову. — О, кому-то не терпится — издевательски прокомментировал он, по-хозяйски оглаживая бока Эрвина — снизу вверх и обратно вниз, на живот и до самого паха, поросшего тёмными волосками. — У нас осталось не так… много… времени, — выдохнул Эрвин и сладко застонал, когда Леви опустился ещё ниже и жадно прошёлся языком по его подрагивающему стволу. — Мы не должны опоздать на при… ёммммх… — Обожаю твой вкус, — заметил Леви, снова обхватив его пальцами. Поймал взгляд Эрвина и показушно облизнулся, а потом, подтянув к себе головку, выразительно чмокнул самую её макушку. — Пахнешь мылом. Готовился? Эрвин дёрнулся в путах, судорожно сглотнул, не отводя от него зачарованного взгляда. Леви усмехнулся и картинно обвёл головку кончиком языка — гладко, ласкающе, но совершенно недостаточно для Эрвина. Тот вскинул таз, в отчаянии закусил нижнюю губу. — Хочешь больше? — коснувшись чувствительного отверстия кончиком указательного пальца, Леви размазал прозрачную капельку. — Хочешь, чтобы я насадился на тебя, чтобы принял полностью, по самые яйца? Чтобы скакал на тебе верхом, пока ты не наполнишь меня до краёв своим горячим семенем? — Да, — выдохнул Эрвин так решительно, словно от этого ответа зависела жизнь всего человечества. Леви хмыкнул, выпрямился, расправил плечи, наслаждаясь прикованным к себе взглядом прекраснейших на свете глаз. — А хренушки, — грубо объявил он. Лицо Эрвина вытянулось от удивления, а брови взлетели под растрепавшуюся чёлку. — В смысле? — выдавил он. — В смысле — не получится, дорогой мой, — ехидно пояснил Леви, откровенно наслаждаясь разочарованием на командорской физиономии. Приподнявшись на коленях, качнул тазом и продемонстрировал свисающий между бёдер кончик жемчужной нити. — Моя задница уже занята, значит, играться будем с твоей. — Нет, погоди, — Эрвин нахмурился и недовольно завозился. — Ты можешь просто вытащить эти бусы. Я могу их вытащить, если пожелаешь. Зубами. — Звучит неплохо, — Леви, продолжая издеваться, покачал головой. — Но ты ведь старался, заталкивая их в меня. Было бы кощунством так быстро от них избавиться. Так что бусики я оставлю. И сегодня буду сверху. Эрвин нахмурился ещё сильнее. — Это я должен тебя наказать! — заметил он. Леви, привстав, коленом раздвинул его бёдра и беспрепятственно разместился между ними. — Я не собираюсь тебя наказывать. Разве это наказание, Эрвин? — промурлыкал он, перебирая пальцами крупный, блестящий от масла член, а второй рукой теребя тяжёлые поджавшиеся яйца. — Это должно быть наслаждением… Впрочем, если ты не хочешь, я могу просто уйти. Эрвин не любил быть снизу, хотя возражал больше по привычке, чем из принципов. Это было что-то подсознательное, четвёртая стена в мозгу Смита — нерушимая лишь до того момента, когда он оказывался подмят под своего подчинённого, выстанывая его имя. Леви обожал эти моменты: распластавшийся, покрасневший, шумно дышащий Эрвин, находящийся полностью в его власти, отдающийся ему без остатка — был просто мечтой во плоти. Такой большой, покорный, податливый, стонущий так, что от одних его отрывистых вздохов по спине Леви бежали жаркие мурашки. Кривенько улыбнувшись, он преспокойно раздвинул длинные ноги Эрвина, заставляя его задрать задницу. Чистенькую и благоухающую душистым мылом — предусмотрительность Смита в планировании не ведала границ. — Это несправедливо, — доложил Эрвин таким тоном, словно комментировал Закклаю недостаток бюджета. — Ты нарушил запрет, наворовал ценностей, подставил себя и меня под удар, а теперь ещё и собираешься… — Собираюсь загладить вину, доставляя тебе удовольствие, — перебил Леви, оглаживая его напряжённые бёдра, и почувствовал, как по упругой коже Эрвина пробежала лёгкая дрожь, а тонкие волоски встали дыбом. Леви улыбнулся, подобрал с кровати пузырёк с маслом и принялся откручивать крышечку. — Расслабься и блаженствуй, командор. — Хватит звать меня в постели командором, — Эрвин с безрадостной миной откинул голову на подушки и повертел руками, пытаясь то ли освободиться, то ли устроиться покомфортнее. — Званиям место на поле боя или в кругу высокопоставленных лиц. Почему перед главнокомандующим ты зовёшь меня «Эрвин», а с раздвинутыми ногами я «командор»? Леви хихикнул, согревая масло в ладони. — Не нравится быть командором с раздвинутыми ногами? — искусительно прошептал он, коснувшись промежностного шва. С нажимом провёл по нему до ануса и без предупреждения ввернул внутрь указательный палец. — Тогда будешь моей шлюшкой? Эрвин тихо всхлипнул, сжимаясь вокруг него, и неопределённо качнул головой. — Что вы себе позволяете, капитан? — выдавил он, прилагая все старания, чтобы голос звучал спокойно и строго. Но вопреки показной серьёзности интонаций, его вход, трепещущий под настойчивыми прикосновениями, говорил сам за себя, да и истекающий смазкой член был более чем выразителен. — Хо, — прокомментировал Леви, неспешно двигая пальцем в нём. — Всё-таки, ты предпочитаешь звания? Эрвин смерил его недовольным, предостерегающим взглядом. Леви в ответ вытащил палец и ввёл сразу три — по скользкому они вошли легко, но тугое кольцо мышц тут же сомкнулось вокруг, стискивая стальной хваткой. — Пальчики не сломай, — весело заметил Леви. — Мне они ещё пригодятся. — Если сломаю — может, ты не будешь пихать их в меня, — разъяснил Эрвин и застонал на резком вдохе, когда Леви толкнулся чуть глубже и развёл пальцы в стороны. — Не жеманничай — не целка, — Леви хмыкнул, ощутив, как он покорно расслабляется вопреки собственным словам. Согнул пальцы внутри, оглаживая мягкие, нежные стенки. Запустив глубже, легко нащупал бугорок простаты, привычно надавил — и Эрвин захлебнулся воздухом, выгнувшись под ним дугой и вскинув бёдра. — Е…щё… — выстонал он, подставляясь. — Всё-таки, ты шлюшка, — ухмыльнулся Леви. Освободив сочащееся смазкой отверстие, тут же втолкнул в него большие пальцы обеих рук и растянул в стороны, рассматривая. — Ммх, какая жадная шлюшья дырка у нашего командора. Прямо для меня. Эрвин протестующе замычал, выражая негодование на тему столь низкопробных пошлостей в свой адрес, но не произнёс ни слова. Во-первых, потому что знал, что заткнуть рот Леви в постели можно только чем-то вещественным, а во-вторых — потому что не нашёл в себе ни сил, ни желания изображать официальную суровость, лёжа с разведёнными бёдрами и задранной задницей. Леви довольно хмыкнул, отпустил его и забросил одну ногу Эрвина себе на плечо. — Я ещё не го…тов, — обеспокоенно произнёс Эрвин, ощутив, как по его промежности нетерпеливо скользнул налитой член. — Погоди ты. — Готов, готов, — заверил его Леви, положив одну руку на дрогнувший живот Эрвина, второй — выпачканной в масле — щедро смазывая себя. Эрвин мог растягивать его часами и отчего-то безумно любил это занятие; Леви был куда менее терпелив. — Иногда мне кажется, ты боишься моего хера больше, чем титанов. — Я не боюсь титанов! — возмутился Эрвин. — Вот именно! Эрвин разинул рот, чтобы возмутиться на издёвку, но вместо этого лишь зажмурился и снова закусил губу, когда Леви начал протискиваться в его узкий зад. Вновь дёрнул ремни, тщетно надеясь освободиться, а может, лишь испытывая отчаянное желание ухватиться за что-либо и вцепиться хотя бы в покрывало. Леви с усмешкой уперся в его бёдра, разводя их шире, и одним медленным, неторопливым движением вошёл до самого конца, так глубоко, как только мог. Уголком глаза заметил, как поджались пальцы на ногах Эрвина. — Страшно? — поддразнил он, слегка подавшись назад и снова скользнув в тесное, горячее нутро. — Ммм, какой ты тугой… Расслабься… Вот так. Хороший мальчик. Эрвин и правда был тугой, очень тугой, и Леви даже представить не мог, насколько узким казался Эрвину он сам, учитывая значительную разницу в размерах. От одного лишь взгляда на это роскошное тело, подмятое, принимающее его по самые яйца, рот бесконтрольно наполнился слюной, а член нетерпеливо дёрнулся в жаркой глубине. Эрвин открыл глаза, встречая жаждущий, уверенный взгляд, и его напряжённые мышцы расступились, пропуская легче, свободнее. Леви ободряюще улыбнулся ему и толкнулся вперёд сильнее, вызывая низкий гортанный стон. — А что ты говорил… про возврат краденого? — издевательски вопросил он, тут же сбавляя темп. Входя медленно и плавно, дразнясь, любуясь, как на коже Эрвина переливаются блики от драгоценных камней. — Давай потом, — отчаянно попросил Эрвин, запрокидывая голову, снова вертя запястьями в тщетной попытке освободить их. — Не тяни. Пожалуйста. — Не-ет, — Леви замедлился ещё сильнее, въезжая в горячую, жаждущую дырку со скоростью сонной улитки. Ему хотелось отомстить за то, что Эрвин заставил его ждать так долго, не имея возможности прикоснуться к себе. — Мы поговорим об этих сокровищах сейчас. Нужно решить, что с ними делать, не так ли? — Решим, пока будем собираться на приём, — дыхание Эрвина участилось, взгляд потемнел от похоти. Он явно терял выдержку, и Леви наслаждался осознанием этого почти так же сильно, как и крепкими, податливыми мышцами, плотно облегающими его и манящими толкаться глубже, резче, быстрее. — Нет, — отказал он, откровенно наслаждаясь явным разочарованием на красивом лице. Желая раздразнить ещё больше, совсем остановился. — Я уже сказал — я украл эти деньги во имя человечества. Ведь если твой дивный Разведотряд сдохнет от голода — некому будет сражаться за свободу и избавить мир от титанов. Эрвину было не до титанов и не до человечества в данный момент. Недовольно зарычав, он двинул бёдрами, попытался насадиться, но Леви удержал его — крепко, не позволяя двинуться. Эрвин издал разочарованный стон, осознав, что контроль над ним полностью в чужих руках, а сам он не способен даже дотронуться до собственного члена. — Ладно, — хрипло выдохнул он, соглашаясь. — Хорошо. Мы оставим золото, хватит уже издеваться. — И ты признаёшь, — не шелохнувшись, осведомился Леви, — что я совершил благое дело? — Да, да, — поторопил Эрвин, кажется, готовый подтвердить всё, что угодно, вплоть до отказа от экспедиций. — Пожалуйста! Леви ещё мгновение наслаждался видом — прекрасное, безупречное тело, лежащее под ним, жаждущее его, поблёскивающее от пота, сверкающее в отсветах от драгоценных каменьев. Его взгляд скользил по растрёпанным волосам Эрвина, по его сведённым бровям, точёному торсу и твёрдым соскам, зарослям волос на подмышках, напряжённому животу и толстому, жаждущему прикосновений члену, блестящему в солнечных лучах. Видеть тринадцатого командора Разведывательного отряда таким мог лишь один человек в целом мире, и Леви гордился этим больше, чем победой над любыми титанами или нелепым прозвищем «сильнейшего». В том, чтобы завалить титана, он не видел особых сложностей. Но вот завалить Эрвина, такого замороченного и неприступного, было воистину великим завоеванием. Леви до сих пор не знал, как это получилось, но был благодарен за каждый день, когда встречал хоть на мгновение ясный, чистый взгляд этих бездонных глаз. И — несомненно — за каждый момент, когда этот взгляд был затуманен страстью и желанием и направлен на него, как на единственного человека в мире, имеющего значение. Как сейчас. В такие минуты Леви казался себе демоном из сказок, забирающим чужие души. Кривенько улыбнувшись в ответ, он без предупреждения толкнулся вглубь, выскользнул и снова двинулся вперёд, сразу беря быстрый темп. На лице Эрвина промелькнуло на мгновение облегчение, тут же сменяясь гримасой мучительного наслаждения. Леви вбивался в него жёстко, грубо, вырывая придушенные стоны, и Эрвин с каждым движением подавался ему навстречу, стремясь быть заполненным до самого основания. Прекрасный, желанный, совершенный каждым дюймом своего тела. Леви впился пальцами в его бёдра, ощущая под упругой кожей стальные тросы мышц, любуясь, как переливаются на боках и задранных руках Эрвина бриллиантовые и рубиновые искры. Он брал Эрвина резкими, глубокими толчками, и кровать скребла ножками об пол от интенсивных движений. Монетки тихо, ритмично позвякивали, шурша по смятой перине, опаловое колье бряцало, шлёпаясь о вспотевшую грудь. Возможно, скреблись и жемчужины внутри Леви — он не слышал этого за своим шумным дыханием и бесстыдными стонами Эрвина, зато ощущал, как свисающие из зада бусины с каждым рывком шлёпают его по мошонке, лишь сильнее раззадоривая. Сознание ускользало, расцвеченное золотыми отблесками, замутнённое дурманящим запахом секса, оглушённое громкими скрипами, шорохами, отчаянными сиплыми вскриками. Инстинкты бурлили в крови, вынуждая срываться в ещё более быстрый темп, ещё сильнее вонзать пальцы в кожу Эрвина — так, будто от прочности этой хватки зависела их жизнь. Он не умел медленно и нежно, просто не способен был сдерживаться — и трахал властно, грубо, жёстко. Скользко, чувственно, горячо. Эрвин под ним казался абсолютным олицетворением разврата — задыхался и хрипло, низко стонал, выгибался навстречу, а тяжёлый член елозил по животу, размазывая масло и обильно текущий предэякулят. Казалось, что он уже на грани — неровное дыхание вырывалось из губ с почти звериным рычанием, щёки раскраснелись, и он мучительно жмурился, жадно вскидываясь навстречу исступлённым толчкам. Леви, не замедляя темпа, плюнул на ладонь и обхватил его пальцами, сдавил на мгновение и грубо провёл по всей длине. Эрвин застонал гортанно, распахнул глаза — совершенно пьяные, затуманенные, умоляющие. И, не сдержавшись, кончил первым, запрокинув голову и обильно забрызгивая блестящий от пота живот густым семенем. — Леви-и-и, — низко протягивая гласные, прохрипел он, и мускулы сжались вокруг члена Леви, вызвав ответный стон. — Эр…виннн… — рвано дыша, передразнил он, не сбавляя темпа. Он обожал трахать Эрвина во время и после оргазма — сперва скользить во вздрагивающее, сжимающееся нутро, а после вбиваться в обмякшее, расслабленное, обессиленно распластавшееся тело. Эрвин не протестовал — да и не мог — лежал, откинувшись на подушки, тяжело дыша, тихо постанывая в ритме частых толчков, под звон монет и пошлое хлюпанье масла в расслабленной заднице. Его волосы, взмокшие от пота, спутались и налипли на лоб, рот был по-прежнему открыт, и розовые, припухшие губы так и манили к себе. Мысль показалась Леви такой восхитительной, что он не нашёл ни одной причины сопротивляться собственным желаниям. Выскользнув из растраханной дырки, взобрался на Эрвина и, нависнув над ним, требовательно запустил пальцы в светлые пряди. Эрвин понял без слов — приподняв голову, раскрыл рот шире и абсолютно пошло вывесил язык. Монеты болезненно впились в колени Леви, но он даже не заметил этого, когда, не дожидаясь дальнейших приглашений, въехал в жадно распахнутую глотку. Эрвин послушно обхватил его ствол губами, потянулся ближе, заглатывая и пропуская в самое горло. Тихо замычал от ощущения пульсации на языке, и Леви, вцепившись в его волосы, голодно застонал и толкнулся вперёд, снова беря быстрый, безжалостный темп. Эрвин поднял на него насмешливый взгляд, явно желая что-то прокомментировать, и от одних этих глаз, светящихся весельем, вожделением и восхищением, от вида растянутых, влажных от слюны губ, от тяжести жемчуга внутри, от ощущения узких стенок горла вокруг своего члена — у Леви снесло крышу. Закусив нижнюю губу в безуспешной попытке сдержать рвущийся стон, он кончил прямо Эрвину в глотку, держа его за волосы, вбиваясь на полную, на мгновение потеряв связь с реальностью. Ему было так хорошо, что он не сразу расслышал протестующее мычание давящегося Эрвина, а расслышав, тут же разжал пальцы и обессиленно плюхнулся назад, усевшись на широкую грудь и ещё глубже вдавив тело Эрвина в перину. Эрвин закашлялся. Он был абсолютно в хлам — лицо красное, подбородок в слюнях, уголки глаз слезятся. Леви, совладав с ленью, приподнялся на четвереньках, склонился и поцеловал податливые скользкие губы, чувствуя на них свой вкус. — Прости, — прошептал он, стараясь отдышаться. Бёдра ещё дрожали, грозясь подкоситься. — Вёл себя, как животное. Не могу сдерживаться, глядя на тебя. — Мм, — отозвался Эрвин и, потянувшись навстречу, сам прижался к его рту в нежном, хоть и слюнявом поцелуе. На его языке это значило «не бери в голову». — Ты молодец, — проговорил Леви, когда они, задыхаясь, оторвались друг от друга, и потянулся отстёгивать ремень, стягивающий запястья Эрвина. — Чёрт, ты такой обалденный, когда извиваешься подо мной. — Могу сказать про тебя то же самое, — ухмыльнувшись, прокомментировал Эрвин, покорно ожидая, пока он расстёгивает пряжку. — Какое совпадение, — ехидно заметил Леви. Пряжка поддалась, и размотанный ремешок был отброшен в сторону. — Мы обалденные, когда ебём друг друга. Идеальная команда. — Само совершенство, — серьёзно сказал Эрвин, опуская руки, и первым своим движением после освобождения коснулся щеки Леви, мягко оглаживая гладкую кожу большим пальцем. — Я люблю тебя. Он обожал это говорить. Так, будто эти слова были чем-то естественным, будто он постоянно хотел, чтобы Леви знал о его чувствах. Он произносил это в утро перед каждым выездом на экспедицию и всякий раз по возвращении из-за стен. Произносил, засыпая рядом и прижимая Леви к себе, как что-то бесконечно ценное. Произносил, когда они работали с документами, сидя за одним столом — просто поднимал взгляд от бумаг и настойчиво напоминал, что любит. И каждый раз повторял эти слова после секса. Казалось бы, Леви должен был привыкнуть к ним, принять, как что-то стандартное — но Эрвин говорил это таким голосом, словно от этой фразы зависела судьба целого мира. Говорил так, что невозможно было не поверить: каждый раз, озвучивая эти простые слова, он действительно испытывал жгучее, неудержимое желание высказать их. Леви хмыкнул и увернулся от прикосновения, пряча нахлынувшее смущение. Признания в любви до сих пор казались ему более интимными, чем вещи, которыми они только что занимались. И совершенно не сочетающимися с пошлостью и вульгарностью постельных кувырканий. — Пошли мыться, — прокомментировал он. — Мы потные, как свиньи. Эрвин, воспользовавшись его отвлечённостью, ухватил за обе руки и снова опрокинул на кровать, наваливаясь сверху. — Кто сказал, что мы закончили? — игриво шепнул он. — Я хочу ещё. — У нас приём, — напомнил Леви, слегка нахмурившись. Во взгляде Эрвина блеснуло что-то опасное, голос звенел задором. — Ничего страшного, немного опоздаем, — беспечно заметил он. — Мы только что кончили, — Леви поморщился и завозился, ощущая острый камешек между лопаток. — Хочешь сказать, что тебе слабо? Тебе, кончавшему шесть раз подряд? — Нет, — Леви закатил глаза, вспоминая занятный эксперимент со множественными оргазмами, после которого он чувствовал себя абсолютно варёным овощем. — Но ты говорил, что приём важен для тебя, и… Эрвин, не перебивая, ухватился за кончик жемчужного ожерелья, ещё свисающего из задницы Леви, и плавно потянул. Один шарик выскочил, и Леви выгнулся, когда бусины пришли в движение и заскользили к выходу. — Я здесь ещё не был сегодня, — склоняясь к его уху, горячо выдохнул Эрвин и снова подтолкнул выскочившую жемчужину внутрь указательным пальцем. Потёрся о ногу Леви членом — то ли ещё не до конца опавшим, то ли уже снова наполовину окрепшим. — Ты ведь и сам не против, ну же. Леви всерьёз вознамерился возразить, но Эрвин снова потянул бусы на себя, наматывая на пальцы, и от ощущения ползущих внутри шариков, скользко и жёстко проезжающихся по простате, Леви задохнулся воздухом и подавился возражениями. — Э-эрвинннннгх! — Это было «да?» — прошептал Эрвин, нежно водя кончиком носа по его ушной раковине. — Чёрт, — прошипел Леви и, обернувшись, ухватил его голову, притягивая для поцелуя. — Да, Эрвин. Конечно, да. Мог бы и не спрашивать. Я никогда не скажу тебе «нет». Губы Эрвина были мягкими и ещё хранили привкус спермы и немного — масла для смазки. Он целовал не спеша, перестал вытягивать бусы и снова принялся подталкивать их в отверстие, и Леви задрал ногу, чтобы ему было удобнее. Поцелуев им сегодня явно не хватило, и теперь они восполняли недостаток, наслаждаясь друг другом — лениво, упоительно, требовательно. Пока Эрвин не уселся на кровати под звон сыпанувшихся под него монет. Мотнул растрёпанной головой, смотря на Леви настороженно и озадаченно, как проснувшаяся курица. — Чего опять? — выколупнув из-под себя колкую брошь, сухо поинтересовался Леви. — Ты прав! — провозгласил Эрвин и неуклюже скатился с кровати, рассыпав часть монет по полу. Пара золотых кругляков налипла на его задницу, и Леви невольно прыснул со смеху. — Золото к золоту липнет, — прокомментировал он, посмеиваясь. — А? — Эрвин обернулся; его взгляд был твёрд и решителен — хоть на коня и в гущу битвы. — Твоя драгоценная жопка давно нуждалась в золотой оправе, — пояснил Леви, приподнимаясь на локте. — Чего подорвался? Решил-таки пойти на приём? — Да! — объявил Эрвин, обернувшись и заинтересованно отковыривая монеты от ягодицы. — Я вспомнил, насколько стратегически важно для нас налаживание дипломатических связей и какое значение оно имеет для потенциального развития Разведывательного отряда и планирования… — Ша, ша, я понял. Не трынди, — усмехнулся Леви, тоже садясь на кровати. Жемчужины, сгрудившись, заскрипели внутри, надавили на простату, и он охнул. Приподнявшись, с неохотой вытянул из себя ожерелье, отложил в сторону и спрыгнул с постели. Несколько монет соскользнули с покрывала за ним следом, звякнули по полу. — Блядский цирк. Это добро придётся перемывать. Оно в нашем поту, и в сперме, и в масле… — Перемоем, — заверил Эрвин, глянув на часы. — Сейчас главное — помыться самим. У нас едва хватит времени на то, чтобы привести себя в порядок, нарядиться и добраться до дворца. — Несколько минут назад ты готов был опоздать ради моей задницы, — напомнил Леви, поднимая руки и гибко, соблазнительно потягиваясь. Висящее на шее колье приятно холодило разгорячённую кожу. Эрвин ненадолго застыл, не отрывая зачарованного взгляда от тонкого, мускулистого тела перед собой, озарённого солнечным сиянием. — Продолжим, когда вернёмся, — наконец, определился он и кинул сколупнутые с седалища монеты в Леви. Тот ловко поймал их в две ладони, не менее ловко крутанул между пальцами, как заправский уличный шулер — впрочем, в юности и таким приходилось подрабатывать. — Ещё как продолжим, — подтвердил он, ухмыльнувшись. Подмигнул, развернулся на пятках и твёрдым армейским шагом направился в ванную. * * * Приём был скучен, как всегда. А может, Леви просто не умел и не хотел развлекаться в этом сборище мерзких корыстных лицемеров. Он находился здесь лишь ради одного человека, лишь во имя этого человека — ничто иное его не интересовало, не воодушевляло и не увлекало. Только Эрвин. И пирожные тирамису со свежей малиной. Пристроившись у колонны с тарелочкой, он вкушал нежное лакомство, аккуратно отковыривая десертной вилочкой небольшие ломтики бисквитного теста, густо покрытого сладким кремом. Слизывал этот крем с запачканных губ, прекрасно отдавая себе отчёт, что предпочёл бы сейчас слизывать с них сперму Эрвина — не такую сладкую, зато горячую, похожую на текучие драгоценные камни. На опалы, но уже не чёрные, как в ворованном колье, а белые, сверкающие и поблёскивающие перламутром. От одной этой мысли в штанах становилось тесно — впрочем, Леви находился в полувозбуждённом состоянии с самой гостиницы. Сознание, взбудораженное обещаниями Эрвина и его прикосновениями, подбрасывало яркие картины. Вот Эрвин по пути ко дворцу затаскивает его в чей-то сад и там, укрывшись в сумеречных тенях, грубо вбивает в ствол дерева. А вот они уже на приёме — удаляются на террасу, увитую цветами, и там впиваются друг в друга, прячась за широкой колонной. Но Эрвин реализации этих фантазий никоим образом не способствовал — напротив, был предельно собран и полностью отдавался своему «стратегически важному налаживанию дипломатических связей». Он переходил от одной группы беседующих к другой, вписываясь в любое общество, вежливо шутил, салютовал бокалом тут и там, поддерживал любую беседу, и соглашался на предложения потанцевать от богатеньких дамочек. С места, где стоял Леви, рослую и статную фигуру Смита было видно в любом конце зала. И можно было безнаказанно любоваться, рассматривая его — стройного и плечистого, невообразимо красивого в безупречно подогнанном тёмно-сером сюртуке. Вот он с серьёзной миной расписывает старому дотошному лорду тактические преимущества своего нового плана, умудряясь заговаривать зубы и не вдаваться в подробности. А как только лорд удаляется с глубокомысленно-замороченным видом, Смит галантно протягивает руку скучающей неподалёку юной особе, и та моментально расцветает, принимая приглашение на танец. Леви не ревновал — это было бы глупо и нелепо, учитывая, что он, и никто другой, раздвигал сегодня длинные ноги светловолосого командора. Впрочем, глупо было врать самому себе — конечно, он ревновал. Брови бесконтрольно хмурились от вида одной лишь ладони Эрвина, аккуратно лежащей на девичьей талии. Какой-то господин подошёл затеять разговор, но Леви так глянул на него, что тот побледнел и немедленно отступил. Эрвин словно заметил это — сверкнул глазами поверх дамских локонов, призывая к порядку. Леви пренебрежительно цыкнул, и на губах Эрвина расплылась нежная улыбка. Они тут же отвели взгляды, чтобы не вызвать лишних пересудов, но Леви невольно ощутил, что тоже улыбается. Улыбается от осознания того, что и Эрвин всё это время наблюдал за ним, следя, чтобы его капитан не грубил высшему обществу. Два человека в разных концах зала, думающих лишь друг о друге. Какой смысл был во всех окружающих, когда имели значение лишь они одни? Безудержно захотелось выйти вперёд, отпихнуть девицу и, ухватив командора в охапку, увлечь его в любом из чёртовых вальсов, танцевать которые Леви не умел, зато знал, как прижаться к Эрвину, чтобы неумение вальсировать было абсолютно не существенно. Эрвина, судя по всему, одолевали похожие мысли, потому что после окончания танца он подошёл к столу с закусками неподалёку от Леви — приблизившись к нему впервые за два часа приёма. Леви хмыкнул и подступил ближе. Аккуратно толкнул бедром, беря со стола очередное блюдечко с пирожным. — Я тебя хочу, — едва слышно шепнул Эрвин над ним, беря вазочку с засахаренными сливами и отворачиваясь. — Налаживание и поддержание связей, конечно, важно. Но я смотрю на тебя и думаю, что нужно было остаться в гостинице. — А я чего? — Леви сделал вид, что пирожное ему не понравилось, потянулся за другим. — У меня уже давно колом. Эрвин замолк на какое-то время, жуя сливу и дожидаясь, пока проходящий мимо толстяк прихватит себе несколько бутербродов и удалится. — Может… быстро подрочим в туалете? — тихо и торопливо предложил он. — Может, быстро трахнемся в туалете? — скорректировал его проект Леви. Отставил второе блюдечко, с нарочито громким вздохом потянулся к третьему. Эрвин снова обернулся к нему. Чуть резче, чем стоило, грохнул вазочкой об стол. — Тогда уж не в туалете. Найдем комнату почище и поудобнее, — пробормотал он. Взгляд уже потемнел, в глазах вспыхнуло ничем не скрываемое желание. Леви, определившись, наконец, с пирожным, поднял лицо. — Тебя не хватятся? — хмыкнул он, издевательски заломив бровь. — Они уже достаточно пьяны, чтобы не заметить моё отсутствие. — А ты? Пьян? — Пьян, — шёпотом подтвердил Эрвин. — Но лишь фантазиями о тебе. Что до шампанского — я лишь мочил губы. Если бы я выпивал по бокалу с каждым желающим — уже валялся бы в углу под столом. — О, так ты берёг себя для меня? Эрвин шикнул. — Прекрати. Здесь не место для подобных разговоров, — предупредил он, будто эта фраза была страшнее обсуждений, как незаметно удалиться и трахнуться во дворцовых покоях. Леви снова не сдержал краткой улыбки. Оборачиваясь, слегка задел Эрвина локтём, и скользнувшее по тарелке пирожное отпечаталось на лацкане сюртука. — Ох, — в полный голос сказал он, изображая искреннее огорчение. — Какая неловкость. Замыть надобно. — Впервые вижу тебя таким неопрятным, — пожурил Эрвин, принимая у него блюдечко. — Иди скорее в уборную, зачисть, пока не засохло. Леви обернулся, прихватил со стола несколько салфеток — с совсем иной целью, чем вытирать пятно на сюртуке, но откуда окружающим было знать об этом? — Жду тебя в холле, командор, — чуть слышно произнёс он, прежде, чем удалиться. — Поищем более уединённое местечко.