Чувства захлебнулись в плаче

Сейчас холодный и серый февраль. Множество квартир, налитых мраком по самые края, обступают мою. Я закрываю двери, точно боясь, что свет лампы вытечет весь сквозь щели. Вот я и один. Вокруг ни души. Тихо и безлюдно, и все-таки я что-то там чувствую, за стеной. Оно мне мешает. Что там? Я чувствую твердость и формы погруженной на дно черного мрака мебели и скрип половиц под ее тяжестью. Ну, что же, стой себе на месте, отдыхай спокойно. Я не хочу о тебе думать. Я лучше лягу. Потушу лампу и сам утону в тьме. Может, и я превращусь тогда в бездушный предмет, который ничего не чувствует, в "ничто". Так хорошо было бы стать "ничем" - безгласным, незыблемым спокойствием. Однако там, за моей стеной, что-то есть. Я знаю, если войти внезапно в темные комнаты и чиркнуть спичкой, все бы сразу бросилось на свои места - стулья, диваны, окна и даже карнизы. Почем знать, не удалось ли бы моему взору уловить образы людей, бледные, неясные, как на всех тех, кто оставил свои отражения в зеркалах, свои голоса в щелях и закоулках, формы - в мягких матрасах, а тени - по стенам. Кто знает, что делается там, где человеку не дано видеть... Ну, вот! Экие глупости! Ты хотел тишины и безлюдья — теперь ты их получил. Качаешь головой? Не веришь в безлюдье? Разве я что-то знаю? Разве я знаю?... Разве я могу быть уверен, что дверь не приоткроется... Вот так, чуть-чуть, с легким скрипом, и из неведомого мрака, такого глубокого и бескрайнего, не начнут выходить люди, все те, что укрывали в моем сердце, свои надежды, гнев и страдания или кровавую жестокость зверя, а после передали. Все те, с которыми я не могу разминуться, которые меня утомили... Что ж удивительного, если они явятся еще раз... Я знаю, у каждого из вас вытекала кровь через маленькую рану на месте сердца, когда вы набирались смелости сделать мне больно... Вы смотрите на меня с укором – и правы. Лицо мое белое, как у него, моего любимого. Ужас высосал из меня всю кровь. Во мне не осталось уже ни капли горячей крови и для тех живых мертвецов, среди которых те, кого он убил. Устал я, чертовски устал. А люди уходят. За одним второй и третий, и так без конца. Враги и друзья. Все кричат в мои уши криком своей жизни или своей смерти, и все оставляют на душе моей следы своих подошв. Лишь ты остаёшься. Нерушимый крест. Иногда мне кажется, что я готов уверовать и молиться тебе. *** – Хиёри!... – Голос мой уже чуть более вздрогнул. Я на пороге, слышу только тиканье часов, которое размеренным стуком доносится из зала. Оттуда вышел он, мы встретились взглядами и молча постояли с минуту. Хиёри было двадцать, но выглядел он лет на пять старше; волосы, которые были салатово-зеленого цвета и курчавились, образуя непослушные волны, безжизненно облегающие костлявый череп; синеватые глаза подернулись холодом; в сухом голосе иногда преобладала дрожь. Глядя на него, в голову снова лезли навязчивые мысли: он умрет, он точно умрёт; может быть, ему год остался, может быть, два, может быть, десять – но он выглядит так, будто бы на пути к смерти. Соу двинулся ко мне и свободно затянул в поцелуй, специально сжимая руки на талии так, чтобы можно было почувствовать неприятную боль. Он все-таки ловит меня. И я не бегу? В этом зеленом море ему принадлежит каждая капля. Спеша спрятать ключи в карман, я снимаю пальто и бросаю дорожную сумку на пол. Хиёри ведёт меня в комнату рядом. Мы оба знаем, что сейчас будет происходить. *** Я плотно прикрыл дверь. Я не могу… Я решительно не могу слышать это сдавленное, с возбуждением дыхание, что, кажется, наполнило собой всё моё сознание. Я не могу сдерживаться, становлюсь напряжённым, чутким, как настроенная арфа, что звучит струнами от каждого движения моего мучителя. Хиёри ступает ко мне нежно, меланхолично, подрагивает и останавливается. Я не хочу этого. Я не могу без этого. Нетронутая постель особенно режет глаз. За черными окнами лежит мир, затоплений ночью, a комната кажется мне каютой корабля, что плывет где-то в неизвестном черном море вместе со мной, с моей тоской и с моим ужасом. Ужасом и нетерпимым возбуждением. Мне удивительно то, что всё заводит, каждое действие, хоть боль забрала меня полностью. Хиёри смотрит на меня томно. Я прислушиваюсь. Наименьший шорох или стук – и мое сердце падает и замирает. Мне кажется, что сейчас случится что-то невероятное. Он слышит, любит слушать, как я дышу, вздыхаю, как неспокойно колотится моё сердце. Я знаю, то – тревога. Она держит в своих объятиях даже комнатный воздух, и так хочется выбиться из-под ее гнета. Терпеть невозможно. Я не слышу своих ног, не управляю ими, они несут меня к нему сами, словно заведенный механизм, и только голова моя, как паук паутину, снует кружево мыслей. Хиёри хватает меня за шею и начинает чуть придушивать. Я весь сжимаюсь, мое лицо жалобно искривляется, а в глазах темнеет. Кислорода становится мало, будто я уже вот-вот, и совсем не смогу дышать. Ещё пару секунд, он ухмыляется, отпуская меня. – Я тебя люблю... потому что... слушай. – Меня прервал резкий взгляд на себе. Такой жадный, но абсолютно пустой. Мрак всегда властвует надо мной,— все ночи, половину моей жизни,— стоит он между мной и тобой. И когда ты уходишь, я творю твое подобие, даю ему имя «идеал» и прячу в своем сердце. Смотри на меня, милый, и опали мою душу, как опаливаешь тело, чтобы стала она недоступной ни для кого более. Возьми же меня полностью. Мы падаем на кровать. Всё так, как и обычно. Не лучше зажмурить глаза? Я так и делаю. Вокруг меня темно. Вспыхивают лишь острые, колкие звуки. Хочу поймать, записать их в памяти — и не выходит. Казалось, я не замечал того, что происходит дальше. Его холодные руки перемещались по всему моему телу, тянули за одежду, освобождая от неё себя и меня. Губы двинулись к моим, но глаза все время были широко открыты и смотрели пристально, спокойно и невидяще, словно принадлежали кому-то другому. Я покорно отдал тебе себя. Ещё пару минут и я уже больше ничего не в состоянии понимать. В этих звуках точно есть что-то отравляющее. Чем больше слушаешь, тем больше хочется слушать. Чем больше стараешься уловить, тем труднее поймать. Людей едят рак, нужда, алкоголь, а они в темноте пожирают друг друга. И ты меня. Как нам еще светит солнце и не погаснет? Как мы можем так жить? Даже сейчас, когда ты со всей свой похотью делаешь это со мной, душу всё равно заволакивает тучами горя. – Шин, солнце, негоже всё время закрывать глаза. Я, в любом случае, вижу грязное выражение твоего грешного улица. От себя не убежишь. – Хиёри останавливается и, хоть и нежно, но, казалось бы, с насмешкой, целует меня в шею. Это вся ласка, которую он может мне дать. Кто я? Что я? Какой во мне смысл? Струны моей души ослабели, истерзанные грубыми пальцами изнутри. Но я рад, что встречаясь с ним тут, в этой квартире, где никто не заслонит от меня его лица. Время остановилось или течет дальше? Его тело уже обнаженно полностью и мы едины. Никогда раньше я настолько ясно не ощущал нашей связи, как сейчас. Хиёри близок к тому, чтобы кончить. Я начинаю глубоко втягивать воздух, будто дыша вместо него. Изгибаюсь, не могу найти себе места. «Это выглядит жалко.» – кричит во мне что-то и губы смыкаются от скрытой в сердце боли. Ещё пару точков и от него слышится сдавленный стон, а я протяжно, с облегчением выдыхаю ему в плечо. Я люблю тебя по той же причине, по которой не могу быть с тобой.