this pain won't last forever (sun is coming back again)

Чонвон чувствует, как впадает в отчаяние. Он почти час идет вверх по этому оврагу и почти уже забрался наверх, но он измотан. Оглядываясь назад, это скорее холм, но он был вынужден двигаться медленнее из-за больной лодыжки. Он подвернул ее днем, пытаясь перейти ручей и не намочить обувь — то есть, уже несколько часов назад. У него нет часов, но проблески полной луны, мелькающие сквозь листву над его головой, подсказывают, что, скорее всего, близится полночь. Еще несколько минут тяжелого дыхания и стонов боли спустя, Чонвону удается забраться на вершину холма. Здесь, наверху, воздух тяжелый и теплый, несмотря на высоту и позднее время. Он пробует осмотреть местность с вершины холма, но и здесь встречается с неудачей — он все еще не знает, где находится. В сердце уколами впивается паника. Он давится ей, опускается на землю, и горячие слезы бессилия и усталости собираются в уголках его глаз. Он голоден, вымотан и так пиздецки сильно напуган. Он отделился от группы, когда они остановились в полдень, чтобы пообедать, и не хотел, чтобы это случилось, боже, но… В его голове вдруг возникают непрошеные мысли о Джее. Чонвон прячет лицо в ладонях и всхлипывает. Все эти “что, если” приводят его в ужас. Что, если он не сможет найти дорогу обратно в лагерь? Что, если никто не станет его искать? Что, если они станут, но не сумеют найти его? Что, если ему придется провести здесь несколько дней? Что, если он не найдет еду в ближайшее время? Что, если он… Что, если кому-то придется сказать Джею, что он… Чонвон громко шмыгает носом и поднимает голову. Он знает, что плакать — лишь тратить энергию, которая и без того на исходе, так что следующие несколько минут он просто сидит, поглаживая больную лодыжку и пытаясь прогнать сокрушающее отчаяние, овладевающее его разумом. Вдруг где-то справа от него хрустит ветка. Чонвон резко поворачивает голову на звук, чувствуя, как ускоряется пульс и гремит кровь в ушах. Он пытается вглядеться в темноту изо всех сил, но ничего не видит. Пару мгновений спустя раздается новый хруст. Что-то приближается. Чонвон пытается подняться. Лодыжка снова подворачивается, заставляя его упасть. Он едва ли сдерживает крик, когда нога с тошнотворным щелчком подворачивается не в ту сторону. Между деревьев хрустит третья ветка, за ней четвертая, звук не прекращается, и становится ближе и ближе. Чонвон отползает назад, царапая ладони о грубую землю. Нужно убираться отсюда, нужно попытаться скатиться по склону холма, нужно сделать хоть что-то- После этого все происходит слишком быстро. Он не может ничего разглядеть, но это- нечто- выходит из-за кустов и стволов деревьев, показывая себя. Беспомощный крик превращается в бульканье в горле, когда Чонвон видит, как лунный свет серебром освещает пронзающие его глаза, огромные когти, устрашающие клыки. Ослепляющий адреналин заставляет его подняться на ноги, попытаться убежать. Все происходит слишком быстро. Чонвон падает лицом на землю, цепляясь ботинком за корень. Нечто оказывается на нем. Все случается слишком быстро. Он кричит, когда горячая белая боль пронзает его плечо; любая попытка высвободиться оказывается бесплодной. Уже в бреду, он думает: “Как же я это переживу?” Вдруг раздается чей-то крик. Еще один голос, помимо его. Он, кажется, звучит в милях от него, имя: “Джейк!” — повторяется снова и снова отрывистым, полным паники зовом. Чонвону не удается долго удерживать внимание на своем потенциальном спасителе. Клыки глубже вонзаются в его плоть, словно вгрызаясь, словно доставая до самых костей. Его глаза закатываются назад; в горле умирает булькающий крик. Агония, горько-сладкая, приносящая с собой забытье, проглатывает его целиком, оставляя после себя последнюю мысль: Переживу ли я это?

»

Джей знает Чонвона практически всю жизнь. Они выросли в одном городе, вместе испытав все то, что могло им предложить это крошечное место, которое они звали домом. Даже несмотря на разницу в два года и то, что из-за этого они учились в разных классах в школе, у них всегда была эта связь. Неважно, сколько друзей было у Джея — друзей его возраста — и неважно, кто приходил и уходил из его жизни, никто никогда даже близко не был так же важен для него, как Чонвон. И это всегда было так. Их связь, та, которую Джей не мог точно описать словами, потому что слов не хватало, всегда была такой. Когда люди узнают, что он и Чонвон дружат с самого детства, они обычно списывают это на общий пережитый опыт и их наивную преданность друг другу. И, конечно, это играет свою небольшую роль, но здесь есть что-то больше, чем это. Джей осознал это — по-настоящему осознал во впечатляющем, ужасающем возрасте пятнадцати лет — что здесь было нечто большее. Чонвон… он дорог Джею. Это нельзя описать никак иначе. Джею он важен больше, чем он может объяснить, больше, чем он может даже понять, и в какой-то момент это желание защищать Чонвона укрепилось глубоко в его душе; оно пустило корни и проросло, расцвело во что-то большее, чем простая дружеская забота. Вместе они росли, и с каждым днем это чувство, которое Джей держал внутри своей груди, росло тоже. Оставить его, чтобы уехать в колледж было самым сложным, что Джею когда-либо приходилось делать. Несколько недель в выпускном классе Джей всерьез думал о том, чтобы остаться в городе после выпуска только ради того, чтобы составлять Чонвону компанию, пока он не выпустится. На самом деле, он все даже спланировал. В противоположность мнению своих родителей (старомодному, как считает Джей), он не думал, что пропустить год или два после школы — это что-то ужасное. Мысль о том, чтобы два года поработать и накопить денег, пока не выпустится Чонвон, не казалась ему плохой. Совершенно. А потом, они могут поступить в колледж вместе, если решат, что хотят этого. Все эти размышления в конце концов оказались бесполезными. Подзатыльник, прилетевший Джею от Чонвона, когда он поделился с ним своими мыслями, подсказал ему, что младший был не так уж и рад перспективе того, что Джей поставит свою жизнь “на паузу” (чонвоновы слова), чтобы дождаться его. Так что, с небольшим ворчанием и кучей поддержки Джей подал документы в университет. Его принял один относительно близкий к их крошечному затерянному городку, и он начал выбирать специальность для себя. После долгих раздумий его выбор остановился на кулинарных искусствах, и сияющий взгляд Чонвона, полный гордости за него, только укрепил его веру в то, что он принял правильное решение. Джей выпустился. Его последнее лето с Чонвоном перед отъездом пронеслось так быстро, как тает фруктовый лед на солнце, и неожиданно для него они стояли друг напротив друга на подъездной дорожке у дома Джея рядом с его машиной под ранним утренним небом. Это был разрывающий сердце момент. Чонвон плакал, сжимал Джея в объятиях так крепко, что тот чуть не закричал: “Пошло все нахер!” — и не остался в этом чертовом маленьком умирающем городке только чтобы быть с ним. Но он уехал (в основном потому что Чонвон успокоился и вымученно улыбнулся, затолкав его в машину, и потому что уезжать, когда глаза Чонвона не были наполнены слезами, было чуточку проще). Привыкнуть к тому, что они не могут видеть друг друга каждый день, было сложно, но они справились. Они все еще разговаривали каждый день, переписываясь или говоря по телефону, пока один из них неизбежно не засыпал. Через пару месяцев его сосед Сонхун спросил его, куда он уходил ночевать каждые выходные, потому что его никогда не было в их комнате. Джей едва улыбнулся и ответил: “Домой.” Родители Джея решили переехать в дом своей мечты — к морю — вскоре после того, как Джей уехал в университет, так что “домом” был дом Чонвона. По крайней мере, так он отвечал всем, кто спрашивал. Но его дом всегда был и будет там, где Чонвон, и то, что этим местом оказался чонвонов дом, было простым совпадением. Так шли месяц за месяцем: рутинные будни, наполненные телефонными разговорами и звонками по фейстайму, и выходные, проведенные вместе. Родители Чонвона безумно много путешествовали из-за работы, так что чаще всего в доме на выходных были лишь они вдвоем. Это стало их личной, особенной рутиной, наполненной долгими взглядами и нежными касаниями. И в одни из таких выходных, когда первый курс Джея подходил к концу, Чонвон сказал ему, что у него есть планы на лето. — Это как летний лагерь. Только такой, где ты можешь побыть лесным рейнджером. — О, круто, — Джей перегибается через кухонный остров, чтобы положить на тарелку Чонвона стопку панкейков. — Это чудесно Вон-и. Я знаю, что тебе давно это интересно. Рейнджеринг. Чонвон издает смешок, поливая панкейки сиропом. — “Рейнджеринг”. Звучит отлично, хён. — Эй, — фыркает Джей. Но ответ неубедительный — и ухмылка Чонвона это подтверждает. Джей обходит тумбу и садится рядом с Чонвоном — куда ближе, чем нужно. Чонвон, судя по всему, не против. Более того — он придвигается к Джею, ежась от утренней прохлады. Джей двигается на стуле ближе и запихивает в рот огромный кусок. — Но се’езно. Я рад за фебя. — Отвратительно. Прожуй сначала. Джей склоняется к нему и издает чмокающий звук прямо рядом с ухом Чонвона. Тот отталкивает его, вскрикивая и заставляя Джея только больше рассмеяться. — Но ты же будешь в безопасности, да? — когда они почти уже заканчивают есть, спрашивает Джей. — Типа, все сопровождающие — профессионалы, и все такое? Чонвон заметно смягчается, оставляя привычные поддразнивания, чтобы ослабить беспокойство Джея. — Да, хён. Обещаю. Я все изучил, — сердце Джея немного успокаивается. Он делает глубокий вдох, возвращая себя к их обыкновенной беззлобной перепалке. — Мхм. Ботан. Чонвон закатывает глаза, толкая его локтем в бок. — Придурок. Джей улыбается, глядя в тарелку. Пару мгновений спустя он оглядывается, когда Чонвон тихо его зовет. — Хей. — М? — Уверен, что не будешь скучать без меня? — игривость в голосе Чонвона пропадает, лишая его слова извечной тщательно продуманной беспечности. Ему все равно не нужно делать этого рядом с Джеем. Он это знает. — Я уеду только в конце июня, но… лагерь длится четыре недели. Пол-лета. И мы всегда проводили его вместе. Джей улыбается ему тихой, мягкой улыбкой. Он бездумно тянется и заправляет прядь чонвоновых взъерошенных после сна волос ему за ухо. — Все будет хорошо, Вон, — убеждает он. — Если ты так ждешь этого, я только рад. Черт, если бы не стажировка, я бы поехал с тобой. Чонвон выглядит особенно довольным. Он засовывает в рот последний кусок своего завтрака, опустив глаза и слегка улыбнувшись. Такой чертовски очаровательный. Джей решает, что вполне разумно думать, что сейчас он может просто упасть на пол и умереть. Вот и все. Как и год назад, учеба быстро закончилась, а июнь пролетел еще быстрее. Они вдруг уже снова прощались, в этот раз около дома Чонвона. — Помни, — говорит Чонвон в волосы Джея, когда они обнимаются, — связь там полное дерьмо. Так что не думай, что я тебя игнорирую или типа того, если я не буду отвечать на твои сообщения. Чонвон пищит, когда Джей обнимает его еще крепче, заставляя привстать на носочки. Джей тихонько смеется. — Ты никогда не стал бы меня игнорировать. — О, правда? — ожидаемо отвечает Чонвон, хотя они оба знают, что Джей прав. Джей пользуется преимуществом от того, что его руки уже обернуты вокруг груди Чонвона, и сжимает его изо всех сил, заставляя того закашляться и рассмеяться, стуча по спине Джея, пока он не ослабит хватку. Его рука сжимает ткань футболки Джея прямо над лопаткой, а нос прижимается к его шее. — Буду скучать по тебе. — Мхм, — вздыхает Джей, пропуская пальцы через его волосы. — Я тоже, Вон-и. В конце концов, им удается разделиться. К счастью для бедного сердца Джея, в этот раз Чонвон не плачет, но все равно слегка надувает губы, выпячивая нижнюю, когда садится в машину и заводит двигатель. Джей опирается локтями на открытое окно и тычет пальцем в щеку Чонвона, пока на ней не появляется ямочка. — Будь осторожен, хорошо? Щеки Чонвона горят румянцем предвкушения даже сейчас, когда ему предстоит трехчасовая поездка до лагеря. Он такой чертовски красивый. Джей в нем просто неизмеримо по уши. Чонвон улыбается, мягко. Успокаивающе. — Всегда.

»

Оказалось, что Чонвон был абсолютно прав насчет дерьмовой связи. Несколько раз Джей был почти полностью уверен, что сообщения от Чонвона отправлялись по несколько часов, а возможно даже и дней. Они были вырваны из контекста или просто не соотносились с тем временем, когда приходили Джею — но он все равно был рад им, неважно, когда они появлялись и о чем были. Четыре недели прошли ужасающе медленно. Летняя стажировка, на которую устроился Джей на кухне кафе рядом с университетом, помогала занять время и не думать о том, что Чонвона нет рядом — по крайней мере, немного — и это было неплохо. Но он был больше чем готов к возвращению Чонвона. Просто невероятно готов. И оказалось, что его ужасный, кошмарный сосед по комнате это заметил. — Чонвон? — спрашивает Сонхун, когда Джей подрывается к телефону, когда он вибрирует от пришедшего уведомления, будто бы это все, что ему нужно сказать. Он прав. Джей все равно считает, что он невежливый придурок. Этот самый придурок поднимает бровь, глядя на него, и ухмыляется, даже не пытаясь этого скрыть, опираясь о кухонную тумбу так, словно все это гребаное место принадлежит ему (а это не так). Они переехали в эту квартиру — расположенную всего в паре минут от университета — в начале лета, за что стоит поблагодарить их нового соседа — будущего первокурсника Ким Сону. Он просто милашка, и пребывает в полном восторге от того, что будет делить квартиру с двумя другими людьми взамен своего первоначального плана жить в общежитии при кампусе одному. Джею он нравится. Сонхуну он очень нравится. Джей считает что Сонхун не имеет никакого права дразнить его по поводу Чонвона, когда каждое его взаимодействие с Сону — это буквально рычаг, который Джей может использовать против него. Они живут с Сону едва ли месяц, а у Сонхуна уже набрался неплохой послужной список. Джей закатывает глаза и смотрит обратно в телефон. Он отвечает Сонхуну ворчливое “Нет”, потому что он недостаточно мудак, чтобы его игнорировать и потому что сообщение, на самом деле, не от Чонвона. Мама прислала ему сентиментальное “Мы скучаем <3” с несколькими яркими фотографиями ее и папы на пляже. Сонхун уходит в свою комнату, когда Джей прогоняет его за то, что он смеется над его плохо скрытым разочарованием. Джей вздыхает, отвечает маме, покорно отправляет фото своего последнего ужина по ее просьбе и закрывает чат с ней, чтобы открыть переписку с Чонвоном. Он смотрит на последнее присланное Чонвоном сообщение. Сегодня утром вышли рано, чтобы пойти в поход! Наставники говорят, что сегодня мы зайдем в лес глубже, чем обычно. Мы планируем увидеть тот гигантский водопад, а потом проверить навыки которым мы научились — это как прощание, потому что лагерь почти закончился. Так не терпится! Но еще больше мне не терпится увидеть твое страшное лицо. Шучу. Про то, что страшное. Еще всего пара дней! :] Это было три дня назад — и Джей решил вежливо игнорировать то, как его уши пылают каждый раз, как он перечитывает это сообщение. Чонвон вернется через два дня, и тогда Джей сможет снова разговаривать с ним и не волноваться обо всяких глупостях вроде дерьмовой связи. Он просто не может дождаться, правда.

»

В ту ночь Джей просыпается от того что под его ухом звонит телефон. Он вслепую тянется за ним и щурится, глядя в экран; телефон не прекращает звонить. Незнакомый номер. Он почти что отбрасывает телефон обратно на кровать, уже думая о том, как перевернется на бок и продолжит сон, но… он думает о Чонвоне, все еще не вернувшемся домой. В трех часах езды от него. Он берет трубку. — Алло? — хриплым после сна голосом отвечает он. По ту сторону раздается треск. Мгновение тишины. А потом — — Хён. Джей резко подскакивает на кровати; вся сонливость покидает его. — Вон-и, — выдыхает он, протягивая руку, чтобы включить лампу на прикроватной тумбе, и моргая, когда слабый свет заполняет комнату. Сердце колотится в груди. — Что? Что-то случилось? Из динамика слышится тихий смешок, дающий слабое успокоение. Он скучал по этому голосу. Больше, чем ему казалось возможным. — Ничего, — успокаивает его Чонвон; в голосе безошибочно слышится нежность. — Боже мой, ты всегда так предсказуемо волнуешься. — Ну, — фыркает Джей. Он на мгновение отстраняет телефон от уха, чтобы проверить время. — Засуди меня. Сейчас два ночи. — А- правда, — извиняющимся тоном произносит Чонвон. — Прости. Ты спал, — это не вопрос. Он знает, как звучит голос Джея, когда тот только что проснулся. — Да, но все в порядке. Я не против. Чонвон снова легко смеется. Он звучит устало. — Предсказуемо, — повторяет он, и блять, как же Джей по нему скучает. — Но с тобой все в порядке? Почему ты звонишь сейчас? — он вспоминает о дерьмовой связи и о незнакомом номере, что значит, что Чонвон звонит не со своего телефона. — Как ты вообще позвонил? — Блять- погоди, — Чонвон со смешком останавливает его. — Это лагерный телефон. Стационарный. — А-а, — тянет Джей. — И я, —Чонвон замолкает, и слышно, как он ерзает там, где сидит, — хотел тебе кое-что сказать. Мне кажется… тебе не очень это понравится. Джей не пропускает того, как тон Чонвона становится грустнее к концу, будто бы он уже ждет от него нерадостной реакции. Он замирает, вдруг начиная нервничать. — Как загадочно. — Прости, — фыркает Чонвон, в момент возвращая голосу привычное звучание и снова усаживаясь поудобнее с громким вздохом. — Эм. В общем… они продлевают лагерь. Еще на три недели. — О, — сердце Джея сдувается в груди. Чонвон, конечно же, замечает его разочарование сразу же. — Я знаю, хён. Поверь мне, я сам дождаться не могу, когда приеду домой и- и увижу тебя, — голос Чонвона сбивается и он замолкает. Джей чувствует, как его брови сводятся вместе, пока он слушает затянувшуюся паузу на другом конце. Уже порядком взволнованный, когда тишина все не заканчивается, он собирается что-нибудь сказать, но Чонвон продолжает говорить так же неожиданно, как и остановился. — Я многому тут учусь. Большая часть нашей группы учится в старшей школе, и у нас есть возможность добавить еще несколько дней, прежде чем занятия начнутся в августе. Наставники предложили это вчера, но мы только сейчас все решили как группа, и я захотел рассказать тебе сразу… Прости еще раз. Стоило подождать до утра. Джей сглатывает, мысленно готовя себя к тому, чтобы держать тон легким. Всего три недели. Он справится. Он может подождать еще немного. — Я уже сказал тебе, что все хорошо, Вон. Я рад, что ты позвонил. И насчет того, чтобы остаться… если тебе так весело, то это все, что имеет значение. Я выживу тут один еще несколько дней. Они разговаривают еще немного, но Чонвон знает, что Джею нужно вставать на стажировку через несколько часов, так что сам подводит разговор к концу. Джей сдерживает себя, чтобы не сказать, что мог бы не спать всю ночь, чтобы поговорить с ним. Он знает, что Чонвону тоже нужен отдых. — Ладно, мне пора, — Джей вздыхает. — Напиши, как сможешь? — Ага, — отвечает Чонвон. Он правда звучит таким уставшим. — Хорошо, —Джею хочется, чтобы он мог протянуться через телефонную линию и забрать Чонвона к себе. — Спокойной ночи, Вон-и. — Спокойной ночи, хён. (Когда звонок заканчивается, глаза Чонвона наполняются слезами. Он сжимает челюсти, пытаясь их сдержать, но губы все равно дрожат. Маска трескается. Он прижимает телефон ко лбу, словно друг может его услышать. Словно он все еще здесь. — Хён, я скучаю, — шепчет он, зажмуривая глаза. — Ты мне нужен. Мне страшно. — он плачет, слезы оставляют дорожки на щеках в слабом свете. Хисын сглатывает и подходит к кровати, с которой парень не вставал уже несколько дней. Он забирает телефон из чонвоновых дрожащих пальцев. — Ложись. Тебе нужно отдохнуть. Чонвон не подчиняется, шипя через свой тихий срыв, когда случайно двигает плечом. Хисын знает, что ему сейчас неописуемо больно. Приходится потратить немного времени на уговоры, но вскоре Чонвон наконец падает на матрас, не в силах больше сидеть. Эта впечатляющая игра, которую он проделал во время звонка, кажется, забрала все те крохи энергии, что у него остались. Сбитое дыхание становится еще более отрывочным, в напоминание о том, через какую пытку проходит его тело. Слезы останавливаются. Взгляд стекленеет. Хисын помнит, что Джейк рассказал ему о своем превращении все эти годы назад: когда все происходит, ты чувствуешь, будто все горит. Внутри и снаружи. Пылает. — Все пройдет, — говорит Хисын Чонвону. Его голос не дрожит, но уверенность в его сердце — да. Потому что боль пройдет. Но что сделано, того уже не изменить. Чонвон невидящим взглядом уставляется на него на долгое мгновение, прежде чем его глаза в измождении закрываются. Когда Хисын оборачивается, Джейк стоит позади него, совершенно разбитый. Хисыну хочется успокоить его, избавить от вины, которая наверняка разрывает его на кусочки, но не знает как. Эта ситуация — настоящая трагедия, хоть они ничего не могли с ней поделать. “Что же нам делать?” — молчаливо молят об ответе глаза Джейка. “Постараться помочь,” — так же отвечает Хисын. — “Как только сможем.”

»

В день, когда Чонвон возвращается домой, Джей уже ждет его около его дома. Чонвон назвал его нетерпеливым, когда узнал об этом в их разговоре по пути домой (по телефону, потому что теперь у него наконец-то была связь — с ума сойти!), в ответ на что Джей ответил, что терпеливым он был все эти чертовы семь недель! По его стандартам, он полностью, на все сто заслужил право занять пост ожидания у дома младшего, пока тот не вернется домой. Когда Чонвон наконец приезжает, он едва успевает припарковаться и вылезти из водительского кресла, как Джей бросается к нему, сжимая в объятиях. От силы его энтузиазма они, не устояв на ногах, отшатываются обратно к двери машины, — но Чонвон счастливо смеется в его ухо, и Джей держит его в своих руках, и ничего в этом мире больше не имеет значения. — Божечки, — ахает Чонвон, отстраняясь, чтобы взглянуть Джею в глаза, опираясь затылком о машину, скрещивая запястья за шеей Джея. — Скучал по мне, м? И Джею глубочайше похер на то, что первым делом после возвращения Чонвон его дразнит. На самом деле, иначе и быть не могло. — Ага, — выдыхает он — наверное, чересчур честно. И снова, ему наплевать. Уши горячеют, и это никак не связано с вечерней летней жарой. Щеки побаливают — и дело в улыбке, которую может вызвать у него только этот самый парень, сидящий сейчас перед ним. Чонвон смотрит на него долго и так мягко. Джей чувствует, как дыхание сбивается только из-за этого, и он тает под его безраздельным вниманием. В этом драгоценном моменте что-то дрогает, когда в глазах Чонвона блестит что-то незнакомое. Его лицо принимает выражение, которое Джей не может прочитать, приподнятые уголки рта начинают ползти вниз. Эта перемена в эмоциях такая шокирующая, что Джею с трудом удается ее понять. До того, как он успевает спросить, что не так, Чонвон хрипит: — Я тоже скучал по тебе, — так… так серьезно, так открыто, что Джею ни за что не удалось бы убедить себя, что младший неискренен, даже если бы он постарался. На короткий, ужасный момент Джею кажется, что что-то не так. Но он моргает, и вся пустота, видевшаяся ему во взгляде Чонвона, пропадает. Чонвон склоняется к нему и устраивает подбородок на его плече; его мягкая улыбка скрывается из виду. Джей прижимает его ближе к своей груди, и знание, что сейчас он рядом, прямо здесь, полностью прогоняет эти мысли. Наверное, он что-то не так понял. Наверное, это просто игра света.

»

Утром они отправляются завтракать, потому что родителей Чонвона снова нет в городе, а в доме нет никаких продуктов. Джей ночевал у него, как всегда на выходных. Он очень хотел послушать о лагере, но Чонвон казался уставшим и почти ничего не сказал, когда Джей спросил. Он совсем немного рассказал о том, в какое множество походов они ходили, что объясняло его странную походку — ему все еще больно ходить, и он восстанавливается. Но помимо этого он почти не отвечал на вопросы Джея. Вместо этого он задавал вопросы Джею: как прошла его стажировка, как он, Сонхун и Сону устраиваются в новой квартире. Джей никогда не настаивал на том, чтобы продолжать разговор, особенно если Чонвону не хотелось много говорить, но ему показалось странным то, как Чонвон избегал рассказывать о поездке всю ночь. Джей не стал обращать на это много внимания, решив, что младший просто устал. За парой кружек разбавленного кофе и дымящимися тарелками еды, Джей пробует снова. И вновь ответы Чонвона размытые и короткие. — Чонвон, — начинает Джей, опуская кружку на стол с глухим стуком. Он старается сдерживать тон, чтобы случайно не прозвучать обвиняюще. — Что не так? Чонвон замирает, но не поднимает взгляда. Спустя несколько мгновений он продолжает медленно жевать. Проглатывает еду. После он встречается с Джеем взглядом, но все еще не произносит ни слова. — Тебе не понравилось? — спрашивает Джей. Чонвон не отвечает, и он пробует снова. — Ты ожидал другого? Чонвон прикрывает глаза, и его плечи расслабляются — крошечное движение, которое Джей сразу подмечает. — Да, — кивает Чонвон. Он делает глубокий вдох, медленно выдыхает. — Я был счастлив весь первый месяц. Все шло отлично, я много чему учился, но… — Последние три недели были другими? — догадывается Джей. Лицо Чонвона остается абсолютно спокойным, без всякого видимого Джею волнения. — Да, — повторяет Чонвон. Он опускает взгляд вниз, возя уже наверняка остывший омлет вилкой по тарелке. — Я разочаровался. Я решил остаться, потому что думал, что все останется, как раньше. Но все… оказалось просто не так. Джей хмурится. Чонвон так ждал этого лагеря — только чтобы остаться разочарованным. Это его расстраивало. — Так… что ты теперь думаешь о рейнджеринге? — мягко спрашивает он. Призрачная улыбка трогает губы Чонвона, когда он слышит это слово. Он качает головой. — Не для меня. Джей чувствует, как настроение Чонвона тяжелеет, когда речь заходит об этом и решает бросить эту тему. Может, надолго, не только на сегодня, если выражение на лице Чонвона останется таким же печальным. Джей ставит локти на стол; дешевый пластик шумно скрипит от движения. — Хорошо, — тихо произносит он. — Что ж. По крайней мере, все не зря, правда? Теперь ты знаешь, что не хочешь этим заниматься. Чонвон смотрит на него всего секундой дольше нужного, и его взгляд блуждает где-то в трех часах отсюда, в лесу, в котором Джей ни разу не был. Беспокойство колет грудную клетку изнутри, и он спрашивает себя — как же сильно повлияли на Чонвона почти два месяца, проведенные в лесу. — Точно, — запоздало отвечает Чонвон. Его голос звучит странно, слишком высоко, чтобы быть естественным. Джей смотрит на него даже после того, как он улыбается ему короткой улыбкой, которая должна его успокоить, даже после того, как он отводит взгляд, и думает — парень, сидящий перед ним сейчас, чем-то отличается от парня, с которым он попрощался, когда тот отправился в ту поездку.

»

Джей скоро понимает, что прошлые наблюдения были довольно бессмысленными. Оказалось, что его драматичной заднице стоит научиться, черт возьми, расслабляться и не нырять в предположения всякий раз, как Чонвон выглядит хоть немного расстроенным. Джей провел всю последнюю неделю на учебе, пытаясь (то есть — с треском проваливаясь в своих попытках) сконцентрироваться на работе. Вместо того, чтобы быть продуктивным и ответственным, он нервничал и беспокоился о том, как странно вел себя Чонвон в прошлые выходные. Время до вечера пятницы тянулось долго. Джей ушел с учебы как только занятия кончились, ненадолго забежав в квартиру, чтобы взять немного одежды и попрощаться с Сонхуном и Сону и отправился в двухчасовую поездку домой. И вот теперь Чонвон сидит на переднем сиденье его машины, укутанный в дурацкое одеяло с котами, которое Джей подарил ему на Рождество (он настаивал, чтобы Джей держал его в машине на случай, если из-за кондиционера станет слишком холодно — вот почему оно здесь, несмотря на то, что сейчас лето), и выглядит совершенно спокойным, как и всегда. Спустя час бесцельного вождения по городу, Джей находит место и останавливает машину, оглядывая долину, усыпанную точками крошечных домов. Чонвон отстегивает ремень и возится в кресле, поднимая колени к груди. Джей смеется над тем, как тот пытается вновь укутаться в одеяло, и протягивает руку, чтобы помочь подтянуть его к подбородку. Чонвон смотрит на него — правда смотрит. Джей просто, блять, не может дышать. Подсознание шепчет — как всегда в такие моменты — а что, если? — Эй, — произносит Чонвон, тонкими пальцами обхватывая запястье Джея до того, как он отстраняет руку от одеяла. — М-м? — отзывается Джей. Он не был готов к касанию Чонвона и теперь не доверяет своему голосу сказать что-то существенное вслух. — Я знаю, что когда вернулся, я вел себя странно. Прости, если заставил тебя беспокоиться. Это звучит искренне, мягко, и это захватывает Джея врасплох еще больше. Он провел всю неделю, пряча в себе целую кучу (порой совершенно идиотских) волнений, и вот сейчас Чонвон сам говорит об этом, еще до того, как Джей скажет хоть слово. Чонвон смотрит на вид перед ними. День ускользает сквозь пальцы и закатное солнце отбрасывает на его лицо выжжено-оранжевые и приглушенные розовые лучи. — Последние дни в лагере выбили меня из колеи, и разочарование еще не до конца прошло, когда я вернулся. Вот и все. Джей полностью берет руку Чонвона в свою, ладонь к ладони. — Все в порядке. То есть, я волновался, потому что видел, что что-то не так. Но мне жаль, что все оказалось не так, как ты хотел. Чонвон смотрит на их руки. — Да, — с тоской соглашается он. — Мне тоже. После этого между ними устанавливается тишина. Солнце садится, и огни города загораются один за другим, и Чонвон не отпускает его руки. Джей выключает кондиционер и пытается не смотреть на парня рядом с собой, пока машина наконец не погружается в темноту, скрывающую каждый его тяжелый, наполненный благоговением взгляд, который он украдкой бросает на него.

»

Джей бросается во второй учебный год с головой. Он все еще говорит с Чонвоном по телефону так часто, как только может, но Чонвон теперь в выпускном классе и занят сильнее, чем раньше. Но все равно каждые выходные Джей ездит домой. Каждые выходные они только вдвоем. — Они что, снова уехали? — восклицает Джей, когда приезжает в одну пятницу в октябре. Если бы родители Чонвона были дома, машина его отца стояла бы на подъездной дорожке вместо того, чтобы быть упрятанной в гараже. Чонвон ждет его в проеме входной двери со смирившимся выражением лица. Он не говорит ничего, пока Джей не подходит к нему, и даже тогда все, что он произносит — это приглушенное: — Ага. Джей качает головой с раздраженным вздохом. Чонвон лишь пытается улыбнуться и затягивает его в дом. Джей смотрит, как он бежит на кухню, чтобы принести ему попить (Джей не просил — Чонвон просто такой заботливый), и чувствует, как в груди все сжимается при мысли о том, как младший проводит свои дни один в этом доме. — Я не один, — спорит Чонвон, когда Джей озвучивает свое беспокойство. — У меня есть Рики. Джей замолкает, открывая свой напиток, чтобы смерить Чонвона невозмутимым взглядом. — Ты забываешь, что я его знаю, Вон. Парень живет, спит и дышит танцами. Он же практикуется без передышки- ему как будто семью кормить надо, или типа того. Чонвон поднимает подбородок, как всегда упертый, и почти дует губы. Джей заставляет себя не умилиться виду. На самом деле, он не думает, что Чонвон вообще представляет, что делает, а от этого… боже. У Джея просто невероятный самоконтроль. — Ну и что? — капризно фыркает Чонвон. — А то, — отвечает Джей, — что у него нет времени приходить сюда и быть с тобой. А это значит, что ты тут один, пока твои родители не вернутся, или пока я не приеду на выходные. Это так грустно, что мне хочется плакать. Чонвон снова поворачивается к нему, опираясь на кухонную тумбу и приторно-сладко произнося: — Ты всегда был плаксой. Чонвон не боится щекотки, поэтому Джей подхватывает его и несет в гостиную, чтобы вместо этого бросить на диван. Чонвон тычет ему в бока и хихикает, словно гребаная гиена, улыбаясь ослепительно ярко. Джей пытается избавиться от этого тяжелого чувства страха — он не должен оставаться один, я не хочу оставлять его в одиночестве. Следующие недели каждый раз, когда Джей пытается серьезно поговорить о том, правда ли Чонвон чувствует себя хорошо, оставаясь дома в одиночестве так долго, Чонвон отмахивается и уверяет, что он “все равно почти уже взрослый”, и что он “не совсем один” благодаря Рики (Джей все еще не думает, что встречи с этим юным гигантом в школе считаются), и что Джей “снова говорит глупости”, что у него “все хорошо”. Оказалось, что родители Чонвона приезжали домой несколько раз за последние пару месяцев, только в будние дни, пока Джей был на учебе. Они всегда уезжают, когда наступают выходные. Джей пытается не думать об этом. Но прямо перед Рождеством он все-таки настаивает на своем. У него был месячный перерыв между семестрами и он собирался провести каждую его секунду вместе с Чонвоном. Но на прошлой неделе Чонвон заболел и по телефону запретил ему приезжать, пока он не вылечится. ( — Но Вон-и… — Не-а. Ты не поедешь сюда, чтобы я тебя заразил. — Но если тебе нужно будет лекарство? Или суп? Или- — Я полностью способен приобрести все это сам. — Вон-и. — Хён. Оставайся дома. — Чонвон. Твой дом и есть мое “дома”. — …это было самое милое, что ты мне когда-то говорил. — Чт- это же, блять, даже не правда! — Конечно! Как скажешь. — Ты просто невыносимый говнюк, Ян Чонвон. Ты серьезно не дашь мне о тебе позаботиться? — Твердое нет. Приедешь и я не пущу тебя в дом. — У меня есть ключи от твоего дома с пятого класса, тупица. — Я сменю замки. — Ты невозможный. — И я тебя люблю. Я скажу, когда мне станет лучше.) Чонвону становится лучше через пару дней, и это приводит их к тому, где они сейчас: пьют пакетированный горячий шоколад под огромным одеялом на задней террасе дома Чонвона. Этот дом раньше принадлежал бабушке Чонвона; ее дочь, мама Чонвона, унаследовала его, когда она умерла. Это прекрасное поместье, построенное на самом краю города. Крыльцо огибает всю заднюю часть дома, выходя в лес, простирающийся далеко вперед, так, что края его не видно. Джей и Чонвон выросли, играя на этом заднем дворе, а близость леса подпитывала любовь Чонвона к природе с юных лет — потому он и поехал в тот лагерь прошлым летом. Джей дрожит от пробирающего его холода, хоть его руки и обхватывают обжигающе горячую кружку, а тело полностью укрыто гигантским одеялом, которое они отыскали в пыльном шкафу в прихожей. Он шмыгает носом и придвигается ближе к Чонвону; качели двигаются в такт его движению. — Рад, что тебе лучше, — тихонько бормочет он. Солнце давно уже село — сейчас зима. Безмятежность ночи кажется такой драгоценной, что Джей приглушает голос, чтобы ее не нарушить. Чонвон кладет голову ему на плечо, уже отставив свою чашку с горячим шоколадом на стол. — И я. Прости, что так тебя прогнал. Просто не хотел, чтобы ты заразился. Джея пугает, как он чисто инстинктивно почти что поворачивается и целует Чонвона в лоб. Он проглатывает ком в горле и пытается распутать беспорядок мыслей в голове. Они рассказывают друг другу о прошедшей неделе, жалуясь на то, что ни одному из них не удалось сделать ничего полезного. Джей замечает, что у Чонвона хотя бы было основание лежать в кровати и лениться из-за болезни. Чонвон похлопывает его по бедру и убеждает его, что он хорошо поработал. Джей рассказывает о грандиозных планах своей мамы на следующую неделю, когда он приедет к ним в гости в их дом на пляже, о том, как она не перестает сходить с ума от того, как хочет, чтобы все было идеально к его приезду, будто бы он не приезжал к ним уже раза три. Когда он спрашивает Чонвона, как тот планирует провести время с родителями, Чонвон замолкает. Внутри Джея повисает что-то тяжелое и беспокойное. Только спустя несколько минут Чонвон все-таки признается, что его родители не приедут на Рождество. Джей отворачивается к лесу и прикусывает язык, чтобы не сказать что-нибудь неприятное о родителях Чонвона прямо перед ним. Чонвон их любит и уважает, хоть они и оставляют его одного так надолго уже несколько лет подряд. Джей пытается сохранять в себе такой же уровень уважения к ним, потому что они не оставляют Чонвона страдать — каждую неделю отправляют деньги на продукты и оплачивают счета за воду и электричество. Они дают Чонвону все, что ему нужно, стоит ему только попросить. Но их нет рядом, и Джей не думает, что сможет когда-то простить их за это. — Тогда поехали со мной, — говорит он, поворачиваясь к парню рядом с собой. Глаза Чонвона блестят даже в темноте, даже когда их крыльцо освещает всего капля лунного света. В его взгляде читается какая-то мольба, но он ни слова не говорит. — Проведи Рождество со мной. — Хён, — тихо вздыхает Чонвон пару мгновений спустя. — Все- — Не говори, что все в порядке, — умоляет Джей. Чонвон резко замолкает. — Ничего не в порядке. И остается еще так много всего, что Джей хочет сказать. Ты этого не заслуживаешь. Мне наплевать, сколько тебе лет, это несправедливо. Они не должны оставлять тебя так надолго. Я ненавижу это. Просто, блять, ненавижу то, что не могу быть рядом с тобой все время. Ненавижу, что ты чувствуешь, что должен притворяться, будто это тебя не беспокоит. Хочется сказать все это, прокричать изо всех сил, но он лишь сжимает челюсти и не говорит ни слова. Чонвон замечает — как всегда. Он обхватывает руку Джея своей, мягко, словно позволяя Джею отстраниться, если он захочет (никогда, никогда). Все напряжение покидает тело Джея. — Я не хочу навязываться, — признается Чонвон, прижавшись щекой к его плечу. Джей склоняет голову, опуская ее на голову Чонвона. — Ты идиот, — фыркает он, но и сам слышит в своем голосе любовь. — Ты никогда не навязываешься. Порыв ветра приподнимает их одеяло, и Чонвон прижимается ближе. — Твоя мама будет не против? — На самом деле, я убежден, что она любит тебя больше, чем меня, так что — нет. Она точно не будет против. Чонвон пихает его в грудь за этот комментарий и фыркает. Тогда Джей замирает и смотрит ему прямо в глаза. — Поехали со мной? — повторяет он, в этот раз тихо, как эта ночь. Глаза Чонвона блестят, и крошечная полуулыбка появляется на его губах. Он кивает, и Джей чувствует, как в его груди расцветает облегчение.

»

Как и ожидалось — родители Джея приходят в восторг, когда узнают, что Чонвон будет праздновать Рождество с ними. Мама Джея умиляется Чонвону, как только они приезжают, а Чонвон (умилительно) краснеет от такого внимания. Отец Джея — главный повар в семье и источник кулинарного таланта Джея — готовит так много еды к их “возвращению домой”, что ее остатки едва ли вмещаются в холодильник. Дни проходят быстро. В новом городе, далеко не таком холодном, как их, они без труда находят, чем заняться. Большую часть времени они проводят на пляже, потому что, хоть Чонвон и говорит, что согласен на все, Джею что-то подсказывает, что быть у океана ему нравится куда больше, чем он показывает. День Рождества — теплое, счастливое событие. Родители Джея приготовили для Чонвона множество подарков еще даже до того, как узнали, что он приедет; вместе с подарками от Джея можно было с уверенностью сказать, что в этом году Чонвон ничего не упустил. Чонвон благодарит их миллионы раз до того, что Джей начинает всерьез его успокаивать, потому что Чонвон явно не понимает, насколько ему здесь рады. Когда этой ночью они отправляются спать, Чонвон остается молчаливым. Они вдвоем делят пустую комнату, в которой есть только одна кровать. И проблема не в том, что им приходится ее делить — они все равно делают это каждые выходные, когда Джей приезжает, — проблема в том, что кровать очень маленькая. Куда меньше, чем кровать у Чонвона дома. Джей буквально сражается за то, чтобы держать свое бьющееся сердце под контролем, всякий раз, когда они выключают свет и забираются под одеяло. Сегодня Чонвону, кажется, трудно заснуть. Они лежат близко, и их спины постоянно касаются друг друга, каждое мельчайшее движение становится еще ощутимее в темноте. Когда Чонвон ерзает третий раз за несколько минут, Джей поворачивается к нему. — Не спится? — шепчет он. Ему едва удается заметить, как Чонвон качает головой. Мгновение Джей раздумывает, а после — садится на кровати. Он откидывает одеяло и обхватывает Чонвона за локоть. — Пойдем, — зовет он. Чонвон поднимается, не спрашивая куда и зачем. Джей ведет его наружу, чувствуя как сердце бьется где-то в горле. Они садятся на песок в паре метров от дома. Океанские волны лижут песок будто бы в ленивом, сонном трансе; в их ритме нетрудно потеряться. Но Джей обращает внимание только на Чонвона. За последние недели он замечал, как иногда этот- этот взгляд затуманивает глаза Чонвона. Он всегда мимолетный. Никогда не очевидный. Джей ловит его только потому что ищет, и потому что его внимание все равно всегда принадлежит Чонвону. И сейчас Чонвон сидит, обхватив колени руками, глядя на морскую гладь с пустым выражением лица. Но его глаза… Его глаза полны грусти. Иногда, в разуме Джея проносится слово “одержимые”. И Джей чувствует себя таким невероятно беспомощным. Он тонет в этой беспомощности. Он не знает, что делать. — Вон-и, — шепчет он. Он смотрит, как Чонвон моргает, возвращается в реальность. Смотрит, как он готовится к тому, чтобы встретиться с пронизывающим взглядом Джея, прежде чем повернуться к нему. — М? — его голос такой мягкий и мелодичный, такой чудесный. Джей не знает, существует ли такая вселенная, где он в него не влюблен. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все, что угодно, да? — он не знает, почему говорит именно это, но чувствует, будто так нужно. Но что-то в выражении Чонвона, в его глазах, рушится. Джей спрашивает себя, правильным ли это было решением. Облака скрывают луну, погружая все в темноту, но Джею все равно кажется, что он замечает влажный блеск в глазах Чонвона, когда он придвигается ближе и склоняется к нему. Джей притягивает его к себе без малейших колебаний; мысли кружатся ураганом. — Я знаю, — шепчет Чонвон в его грудь. Волны приходят и уходят. Проходят минуты. Тишина растягивается. В конце концов они заходят в дом и возвращаются в постель. Они не говорят об этом утром.

»

Наступает новый год. Дни пролетают один за другим, сливаясь с домашними заданиями, поздними разговорами по телефону и забитыми расписаниями. Одной ночью на кухне Чонвона Джей спрашивает, ждет ли младший своего дня рождения. До него еще целая неделя, но Джей всегда относился к девятому февраля как к настоящему празднику (для него это и есть праздник) и без проблем может разговаривать о нем сколько угодно раз. Но вот Чонвон ждет этого дня заметно меньше. Когда Чонвон признается, что его родители снова не приедут домой, разговор становится болезненным и натянутым. Это его восемнадцатый день рождения, а они даже не потрудились- Джей приходит в ярость. На этот раз он не сдерживается как на Рождество. Просто не может. Он ругается и кричит на этих ужасных безответственных людей, пока не осознает — Чонвон смотрит на него, безмолвно, совершенно не двигаясь. Джей замолкает, упирается руками в кухонную тумбу и опускает голову. — Мне жаль, — шепчет он — что устроил все это. Он берет в руки сначала себя, а потом — Чонвона. — Мне жаль, милый, — шепчет он, снова — что родителей Чонвона, тех, кто должен быть рядом, снова не будет. Чонвон дрожит в его объятиях — из-за случайно сорвавшегося с языка обращения или по совершенно другой причине — Джей не знает. Но он клянется себе, что Чонвон в этот день не останется один. Он заберет его из этого дома и отвезет обратно на пляж, или куда пожелает его сердце. Он окружит его такой любовью, что Чонвон ни на секунду не сможет усомниться в том, насколько он любим. (Когда той ночью Джей засыпает на диване, Чонвон позволяет фильму, на который он едва ли обращал внимание, полностью раствориться в фоновом шуме. Его глаза проходят по линиям лица старшего — резким и плавным, идеальному соотношению такой же, как и он сам, живой загадки. Идеальный. Недоступный. Чонвон думает о словах, которые шептал ему Джей, о его руках и ищущем что-то в нем взгляде, обо всех вещах, что ему неизвестны. — Я не заслуживаю тебя, хён, — натянуто шепчет он. — Мне так жаль. Ложь разрывает его во множествах направлений одновременно. Его душит вина, бремя единственного правильного решения — все рассказать. Он разрывается по швам. Когда-нибудь он просто не выдержит. И если так — он потеряет Джея навсегда.)

»

В конце февраля Джею звонит Рики. Его последнее пятничное занятие только что закончилось, и он просто сидит в машине рядом со своим домом. — Рики, привет! — здоровается он, откидываясь в кресле. — Давно не разговаривали. — Привет, хён, — отвечает Рики. — Да. Извиняй за это. Танцы- ну ты знаешь. — О, не стоит извиняться, я все понимаю. Как твои дела, все в порядке? — М-хм. — Хорошо, хорошо. Повисает тишина, непривычная для их обычных разговоров. Они знакомы уже несколько лет, с того момента, как Джей записался в танцевальный лагерь одним летом, и им никогда не было сложно поддерживать разговор. Джей начинает волноваться. — Рики? На другом конце младший выдыхает, и его вздох выходит заметно дрожащим. Теперь Джей очень волнуется. — Что случилось? Рики снова вздыхает, словно, где бы он ни находился, воздуха там не хватает, словно он не может отдышаться. — Это… дело в Чонвон-хёне. Чистейший ужас сжимает сердце Джея, в то же мгновение отпуская его, чтобы оно разнесло обжигающе-ледяную панику по венам. — Что-то не так, хён, — говорит Рики. Его голос звучит приглушенно, далеко. — Его родителей уже долго нет дома. Из всех вещей, разум Джея цепляется только за последние слова. — Что… что ты… — бормочет он. Он размыто вспоминает все те разы, когда в будни он был на учебе и к Чонвону приезжали родители. Все в порядке, хён. Со мной все хорошо. Они вернулись на пару дней, но они очень заняты, так что им пришлось снова уехать. Они скоро вернутся. Тебе не нужно- Голос Рики прорезается через туман его воспоминаний, вырываясь на передний план какофонии в разуме Джея. — Я знаю, хён. Он и для меня придумывал оправдания. Но я решил проходить мимо его дома каждый день, когда могу, и… их машины никогда нет. Свет не горит, если Чонвона нет дома. Во дворе ничего не меняется, если только он не делает всю работу. Они… они уже несколько месяцев не возвращались. Несколько месяцев. Несколько месяцев. Джей поражен до потери слов. Он не может выдавить из себя никакого ответа. — Иногда он просто… исчезает. Он не приходит в школу два, три дня подряд. Когда я звоню, он всегда говорит, что заболел, но у него все в порядке. Не разрешает ничего ему приносить. А если я пытаюсь зайти к нему, то он просто меня не пускает. Тяжесть слов Рики безжалостно бьет по Джею. Он словно упал на спину, и из груди выбило весь воздух- потому что когда он ехал домой и разговаривал с Чонвоном, тот сказал ему, что заболел. Он сказал Джею, что с ним все в порядке. Он сказал не приходить к нему на выходных. — В этом никакого смысла нет, — голос взволнованного Рики дрожит. — Ты ведь знаешь, его хён! У него всегда был безумный иммунитет, а теперь он вдруг болеет раз в месяц? Ничего, блять, не складывается, но каждый раз, когда я пытаюсь спросить, что не так, он просто отталкивает меня, и я просто не знаю, что делать. — Рики, эй, — перебивает Джей, изо всех сил пытаясь скрыть дрожь в своем голосе ради спокойствия младшего. — Дыши, друг. Все… — ничего не в порядке. — Мы со всем разберемся. Рики покорно замолкает на мгновение, чтобы взять себя в руки. — Просто… я давно уже заметил, что его родители не приезжали домой. Стоило сказать тебе сразу, но он умолял меня не говорить тебе, и- боже, прости меня, хён. Он умолял меня не говорить тебе. — Не извиняйся, — удается проговорить Джею. Он умолял меня не говорить тебе. — Спасибо, что рассказал мне. А теперь успокойся, хорошо? Я поговорю с ним. Разберусь, что не так. — Хорошо. Хорошо, спасибо, хён. Мне нужно- у меня тренировка, но я должен был тебе рассказать. Скажи мне, если я могу чем-то помочь. Когда звонок завершается, Джей остается в полном оцепенении. Он пытается дышать, но воздух застревает где-то в груди. Его родители не приезжали домой. Он открывает контакты. Они уже несколько месяцев не возвращались. Он нажимает на звонок. Иногда он просто исчезает. Звучит первый гудок. Он всегда говорит, что заболел. Второй. Он умолял меня не говорить тебе- — Хён, клянусь, я в порядке. — стонет Чонвон, поднимая трубку. — Тебе стоит перестать так обо мне беспокоиться. Джей невидящим взглядом уставляется сквозь лобовое стекло, чувствуя, как узел в груди затягивается. Ему не удается выдавить из себя ни слова. — Хён? — осторожно повторяет Чонвон, чувствуя что-то в молчании Джея. Через ужасные мгновения нарастающего напряжения, Джей решает, что делать. — Где твои родители? — хрипло произносит он. — Мои… что ты имеешь в виду? Они не в городе, хён. Ты знаешь. — Чонвон, — выдыхает Джей, чувствуя, как ярость нарастает внутри, поднимая свою уродливую голову. Он зажмуривает глаза. Его голос, такой низкий, что он сам едва ли его узнает, не оставляет места для споров, когда он выдавливает: — Я говорил с Рики. Чонвон замолкает. Джей это чувствует: Чонвон знает, что он знает. — Я спрошу еще раз, — говорит Джей, еле держа себя в руках. Он не хочет, чтобы все пошло не туда до того, как он получит объяснение. Он не хочет делать поспешных выводов. — Где твои родители, Чонвон? Проходит много, много времени, но наконец младший повержено отвечает: — В Америке. В Америке. Джей проглатывает шок. — И как долго они там? Следует еще более долгая пауза; Джей сжимает зубы и держится за ручку двери свободной рукой. — С августа, — шепчет Чонвон. — Боже мой, Чонвон, — восклицает Джей, отстраняясь от телефона. С августа. Он скрывал от тебя правду с гребаного августа. Почему? Тогда до Джея доходит кое-что еще. Он снова подносит телефон к уху, но еще даже не спросив знает, что это очередная ложь. — Ты вообще болеешь? Чонвон не отвечает. Джей резко заводит машину. — Я сейчас приеду, — и он сбрасывает.

»

Двухчасовую поездку Джей проделывает за час двадцать минут, подгоняемый гневом. Он злится, что Чонвон лгал ему. Он злится, что не знает, почему. Он злится, что не заметил это раньше. На самом деле — он злится, что заметил, но не сделал ничерта. Всегда отмахивался от этого. Всегда винил в этом свою привычку надумывать, когда дело в Чонвоне. Все те крошечные моменты, которые он замечал в последние пару месяцев — его взгляд, его натянутые улыбки, и слишком уж просчитанных “Я в порядке” — все они накопились вот в это — что бы это ни было? Что бы тут ни было не так? Все ли ведет к этому? Джей просто, блять, ни малейшего понятия не имеет. Это так его злит, что он просто летит по шоссе всю дорогу туда. Когда он подъезжает к дому Чонвона, он нисколько не медля глушит двигатель и несется к дому. Входная дверь не заперта. И он пытался подготовиться по пути сюда, пытался придумать, что скажет. Что сделает. Но сейчас, ворвавшись в гостиную, он видит Чонвона, освещенного одним только пламенем камина, свернувшегося в комочек на одном из кресел, и выражение его лица разрушает все придуманные слова Джея. Он охвачен горем. За что — Джей не знает. Он знает только, что это “что-то” больше него. Что бы это ни было, это безумно важно и ужасно. Ничто больше не могло заставить восемнадцатилетнего Чонвона выглядеть так, словно он прожил целую тысячу жизней, испытал что-то, что тяжелым весом лежит на его плечах и сдавливает его. Гнев покидает Джея, сменяясь волнением. Он медленно обходит диван, садится на краешек кофейного столика прямо напротив кресла Чонвона. Взгляд Чонвона следит за каждым его движением с того момента, как он вошел в дом, тяжелый и переполненный такой печалью, которую Джей не может назвать никак иначе, как горем. Он больше не может это выносить. — Чонвон, что происходит? Младший не отводит от него глаз, когда говорит: — Ты мне не поверишь. — Тогда помоги мне понять, — молит Джей. Веки Чонвона дрожат, как всегда, когда он чувствует слишком много. Когда пытается сдержать слезы. — Это все разрушит, — произносит он. Его голос слабый, и в нем нет ни капли отчаяния, и Джей понимает — это потому, что Чонвон не пытается его убедить. Он уже в этом уверен. — Все не будет как раньше. Джей чувствует, словно он пытается ухватиться за спасительную соломинку в темноте, бесцельно спотыкаясь в попытках найти верные слова. — Ничего никогда не сможет изменить то, что есть у нас с тобой, Чонвон, — говорит он ему. Глаза Чонвона блестят от собравшихся в них слез. Он не качает головой, не хватается за Джея в отчаянии. Он просто смотрит ему в глаза, так, будто он ужасно глубоко ошибается, полностью убежденный, что, чем бы это ни было, это заставит Джея отвернуться от него. — Хён, — произносит он. Нежно. Твердо. — Я изменился. Джей ни разу не прикоснулся к нему за это время, но сейчас он просто не может сдержаться. Он тянется к нему, быстро и мягко, словно ветер, убирая челку со лба Чонвона. Его кожа ощущается теплее обычного. — Вон-и, — бормочет он, проводя большим пальцем по его брови. — Поверь мне. Я никуда не уйду. Просто… поговори со мной. И в лице Чонвона ничего не меняется — но в глазах его бушует буря. Он отстраняется от руки Джея. Джей его отпускает. Он мне не верит. Он так боится рассказать мне, что не верит, что я не оставлю его. Что может быть настолько разрушительным? Чонвон отворачивается к огню, и даже сейчас, когда он сражается в какой-то неизвестной пока Джею внутренней битве, он прекрасен. Чонвон смотрит на пламя так долго, что Джею кажется, что он забыл, что он здесь. Он смотрит, пока не начинает говорить, и даже тогда он не отводит взгляда от огня, поедающего дрова. — Прошлым летом я отправил тебе сообщение перед тем, как мы отправились в наш последний, долгий поход. Мы рано проснулись утром и шли до полудня. Остановились на обед. Чонвон замолкает. Джей ждет. — А потом я отделился от группы. Страх не дожидается конца объяснения. Страх впивается своими кривыми безжалостными пальцами в сердце Джея, который чувствует, как слабеет под наплывом полных паники вопросов, заполняющих разум. Он заставляет себя не думать о них — по крайней мере, пока. — Я пытался вернуться той же дорогой, которой мы пришли, но не знал, где я. Потом днем я подвернул ногу. Это меня замедлило. Сердце Джея пульсирует в такт той яркой отстраненности, охватывающей Чонвона. Его взгляд ускользает от огня, из этого дома, и он словно возвращается обратно, в тот лес. Раненый и заблудившийся. Напуганный. Совсем один. — Я шел до поздней ночи. Наверное, до полуночи. Я забрался на холм, чтобы попробовать понять, где я, но не увидел ничего. А потом… — Не торопись, — шепчет Джей, когда грудь Чонвона вздымается в резком вдохе. Чонвон закрывает глаза и обхватывает голову руками. Что-то случилось на том холме. — Я знал, что что-то надвигается, — продолжает Чонвон, прежде чем Джей успевает подготовиться — как будто он когда-нибудь будет к этому готов. — Знал, что нужно бежать. Я пытался- но моя нога- Чонвон резко замолкает. Поднимает голову, все еще не поднимая взгляда. — Это нечто появилось из тени. И я не знал, что это тогда, но… Чонвон встречает глаза Джея, смотрит прямо на него. По-настоящему смотрит. Это выбивает воздух из груди Джея, потому что Чонвон выглядит так, словно собирается с духом. Словно готовится попрощаться. — Это был оборотень, хён. И все остальное просто исчезает. Слова пустым эхом разносятся в голове Джея. Ему не удается понять их смысла. — Человек в облике оборотня, — произносит Чонвон. Джей отдаленно осознает, что его тон снова изменился, что он говорит с ним так, будто Джей забился в угол с широко раскрытыми от ужаса глазами. — Он не контролировал ни свой разум, ни свое тело, когда укусил меня. Должно быть, Джей издает какой-то звук, потому что Чонвон впервые реагирует. Он отводит взгляд, лишая их последнего контакта между ними. Но даже сейчас он продолжает, в каждом слове слышится борьба с самим собой. — Его зовут Джейк. Его парень — Хисын — спас меня. — От него, — выдавливает Джей, не думая, в полном ужасе от невозможности всего этого. Боль в глазах Чонвона становится глубже. — Когда я узнал, что это был Джейк, я не знал, что думать. Наверное, я должен был злиться, но. Сначала я мог только бояться его. Но чем больше я узнавал его, тем больше понимал, что он самый добрый, самый мягкий человек. Он не хотел этого делать. Это был не он. Чонвон всегда был от природы понимающим человеком. Человеком, способным простить. Но в этой странной, безумной ситуации Джей не знает, как эти качества могли проявиться. Как мог Чонвон простить кого-то, кто сделал с ним это? Не важно, в каком облике они были- Вдруг слова Чонвона врезаются в него с новой силой: Он укусил меня. Джей впивается взглядом в Чонвона, пока все части складываются в его голове. Чонвон смотрит на него этими заполненными горем глазами, и Джей наконец понимает, почему он чувствовал, что Чонвон прощался с ним все это время. — Он укусил тебя, — повторяет Джей; слова выходят хрипом, царапающим горло. — Это… ты… Чонвон молчит долгое, растянутое мгновение. Затем, он кивает, со всей смертельной серьезностью кого-то, чья судьба уже решена. Чонвон — оборотень. Мир уходит у него из-под ног, и он чувствует, как плывет. В небе, в океане, ни в чем и во всем одновременно. Он не уверен, насколько именно он теряется, но Чонвон вытягивает его на поверхность, продолжая говорить тем же измотанным голосом, словно то, что он только что подтвердил, не перевернуло мир Джея с ног на голову. — У них есть хижина в лесу, где они проводят пару дней в месяц. Они отнесли меня туда. Хисын спросил меня, откуда я, и позвонил в лагерь, чтобы все объяснить. Я все еще не знаю, что он им сказал, но он забрал мою машину и никаких проблем не возникло. Потом они… рассказали мне все. Что оборотни существуют. Что мое тело пройдет процесс превращения. Джейка обратили пару лет назад, и он помнил самое худшее, так что помог мне всем, чем мог. На четвертую ночь он разбудил меня. Сказал, что сейчас начнется худшее. Броня Чонвона трескается. — И я позвонил тебе, — ломающимся голосом произносит он. На голову Джея могли вылить целое ведро ледяной воды, и он бы не отличил это от мурашек по коже, потому что сейчас он пиздецки ясно осознает, что тот звонок — тот самый, посреди ночи, когда сначала он заволновался, потому что решил, что что-то не так — именно об этом звонке говорил сейчас Чонвон. — Я сказал тебе, что лагерь продлили, потому что не мог вернуться, и мне нужно было выиграть немного времени. Я сказал тебе, что все в порядке, что тебе не о чем волноваться… — Чонвон давится вдохом, — но я, блять, солгал, и лгал с того самого дня. Я знал о родителях, знал, что они хотели остаться в Америке, когда поехали туда. А когда лето кончилось, мне нужно было, чтобы они остались, потому что если бы они были здесь, я бы не смог скрыть это от них! Чонвон пылает обреченностью, печалью. Это читается в его глазах, в их тускловатых по краям радужках. — Я знал, что если ты узнаешь, что они не возвращались, то сделаешь что-нибудь безрассудное, переедешь сюда и будешь пытаться ездить на учебу отсюда, или вообще бросишь учебу. Я знал, что ты даже раздумывать не станешь. Ты слишком хороший, хён. Вот так, свет в глазах Чонвона погасает полностью. Теперь он выглядит как пустая оболочка того мальчика, которого Джей знает. — И все равно, того, что я сказал- этого недостаточно, — дрожащим шепотом продолжает Чонвон. — Хён… прости меня. За то, что солгал, и за все остальное. Я думал, что смогу скрывать эту часть меня вечно. Смогу научиться справляться с этим сам. Думал, что, может быть, как-нибудь, я смогу… сохранить тебя в своей жизни. Он все еще думает, что ты его оставишь. Этой мысли, ясной на лице Чонвона и в его словах, Джею хватает, чтобы снова взять свое тело под контроль. Он склоняется ближе, сталкивая свой лоб со лбом Чонвона, кладя одну руку ему на шею. — Не надо, — хрипит он, и только тогда осознает, что в горле щиплет, что он плачет. — Не говори этого, Вон-и. Я не оставлю тебя, понимаешь? Слышишь меня? — он поднимает другую руку, касаясь кожи за правым ухом Чонвона. — Это- это ничего не меняет. Я все еще с тобой. Я никуда не уйду. Чонвон смотрит на него, приоткрыв рот, а потом все, что удерживало его, ломается. Он сжимает толстовку Джея на груди и всхлипывает. — Ты мне веришь? — спрашивает он, слабо, слезливо. Джей сглатывает, проводя большим пальцем по уху Чонвона. — Я все еще не понимаю до конца, — признает он. — Думаю, я… еще не до конца все осознал. Но я тебе верю. Облегчение задерживается на лице Чонвона лишь на короткий миг. Оно сменяется виной, но в этот раз к его слезам добавляются беззвучные выдохи и дрожащие руки. — Прости меня, — дрожаще произносит он, качая головой. — Я все это от тебя скрывал- я- прости меня, хён, я так боялся, что потеряю тебя, я думал- — Эй, эй, — успокаивает Джей. — Успокойся, все хорошо. Никаких извинений между нами, м? Все хорошо. Ты в порядке, Вон. Джей успокаивающе шепчет, качает их из стороны в сторону, пока огонь не начинает тихо тлеть, пока все его тело не начинает болеть от неудобной позы. — Сегодня ночью? — с ужасом ожидая ответа, спрашивает он. Он не готов. Он не знает, что делать, как происходит обращение Чонвона, как ему помочь- Но Чонвон качает головой. — Завтра. Я просто… я сказал, что заболел, потому что знал, что если ты приедешь сегодня, то я не смогу заставить тебя уехать на следующий день. Снова повисает тишина. Надвигающаяся неизбежность завтрашнего дня крадет весь свет, оставшийся в комнате. Она забирает весь воздух, не дает дышать. Джей садится и думает, спрашивая себя — как же Чонвон так долго справлялся один, не сказав ни душе.

»

Измотанные морально, физически и эмоционально, они отправляются в постель раньше, чем обычно. В спешке Джей, когда уезжал, не взял ни одежды, ни других вещей из своей квартиры. Но вся одежда, которую он оставил здесь за годы, все еще здесь, аккуратно уложенная в нижний ящик чонвонова шкафа, специально предназначенный для этого, так что это неважно. Чонвон говорит ему пользоваться его вещами, если ему нужно принять душ. Младший находит в ванной запасную зубную щетку и отдает ее Джею, который пребывает в полнейшем удивлении, пока они безмолвно перемещаются по комнате, потому что — оборотни существуют, и вот они, прямо здесь, точно так же, как и годами до этого, готовятся ко сну. Джей пытается найти в этом смысл, осознать… все это. Все еще пытается, когда принимает предложение Чонвона воспользоваться душем, когда переодевается в штаны от старой пижамы и свитшот из старшей школы, когда чистит зубы над раковиной. Когда он выходит и садится на кровать Чонвона, в его голове все странно затихает. Он разбирается в мыслях, пока Чонвон принимает душ, выбирая, что сейчас важно, а что — нет. Так что, когда дверь ванной открывается и с щелчком закрывается несколько минут спустя, Джей чувствует, что его мысли находятся в большем порядке, чем раньше. Чонвон садится на кровать напротив него, так же, как и он, скрестив ноги. Его волосы все еще влажные, а взгляд — усталый. Джей не хочет давить на него после всего того, чем он поделился. Он обещает себе отступить, как только Чонвон хоть немного заколеблется, услышав вопрос, который вертится у Джея в голове последние полчаса. — Было больно? — тихо спрашивает он. Чонвон мгновение смотрит на него; вопрос, кажется, его не беспокоит. — От укуса? Или от обращения? — так же тихо отзывается он. — И то и другое, — спустя секунду отвечает Джей, хотя уже знает ответ. — Да, — слышит он ответ Чонвона. Его сердце падает. Да — на все. Все это было больно. Чонвон ерзает, одеяло под ним мнется. Он смотрит на свои колени и натягивает рукава ниже, на кисти рук. — Укус… сначала адреналин был таким высоким, что я ничего не чувствовал. Но потом я почувствовал клыки в своем плече, и они… казалось, что они достали до кости. Джей вздрагивает, чувствуя, как внутри все переворачивается от услышанного. Чонвон не поднимает головы; его слова звучат медленно и подобрано. — Я, наверное, отрубился, потому что не помню, как Хисын отнес меня в хижину. Когда я очнулся, Джейк уже вернулся. Я чувствовал, будто… огонь обжигает меня изнутри и снаружи. Было так больно, но я думал, что смогу это вынести. А потом Джейк сказал мне, что станет хуже. Чонвон делает глубокий вдох. — И так и случилось, — его голос вновь звучит далеко. — После того, как я тебе позвонил. Укус ядовит, и этот яд распространяется по всему телу, прежде чем оно… — Чонвон останавливается, явно размышляя, какие слова выбрать, ради Джея, — ну. Это было нужно, чтобы подготовить мое тело обращаться каждое полнолуние. — Ты можешь сказать мне, — Джей едва узнает свой голос, незнакомо дрожащий. Глаза Чонвона резко поднимаются к нему, взгляд становится предупреждающим. Ты правда хочешь это услышать? Джей не может почувствовать его боль, но будь он проклят, если не попытается облегчить хоть часть ноши, которую тянет Чонвон, держа все это в себе. Так что Джей кивает — скажи мне, прошу, скажи — в безмолвной мольбе. Кивок — это единственное, на что он сейчас способен. Чонвон смотрит на него еще пару мгновений, словно давая ему возможность отступить. Джей не отступает. Чонвон сдается. — Яд ломает каждую кость в теле, — безэмоционально произносит он. — Когда я обращаюсь каждое полнолуние, все происходит за секунды, но после того, как меня укусили, и я проходил через трансформацию, это заняло недели. Потому что вместо того, чтобы сломать все кости за раз, они ломаются по одной. Джей коротко, резко выдыхает через нос, откидывая голову назад в попытке сдержать обжигающе горячие слезы, собирающиеся в уголках глаз. Эта абсолютная агония — он даже представить себе не может. И Чонвон прошел через это, один — тогда, и после — не сказав ни слова. Последнее, что сейчас нужно Чонвону — это видеть его слезы. Отчаянно пытаясь успокоить его, Джей дрожаще спрашивает: — Укус у тебя на плече? Чонвон не глупый. В комнате может быть совершенно темно, и он все равно поймет, что Джей расстроен по одному его вздоху. Но они не в полной темноте — бледный лунный свет, проникающий сквозь окно, не оставляет Джею ни малейшей возможности скрыться. Он наконец опускает голову и осознает, что Чонвон не отводил от него взгляда все это время. Ему кажется, что он замечает на лице Чонвона быстро проскакивающую жалость, и это совершенно его разбивает. Потому что даже сейчас, в этот момент, Чонвон волнуется о нем. О том, как он все это принимает. — Можно увидеть? — хрипит Джей, чувствуя, как сейчас сломается. И он не знает, почему спрашивает — но решает, что все приходит к самому главному: он хочет, чтобы Чонвон знал, что нет ни одной части его, которую он должен бы был скрывать от Джея. Он запоздало осознает, насколько личный вопрос сейчас задал, но младший не колеблется и не отказывает. Его глаза просто находят глаза Джея, бегая по его лицу в безмолвном вопросе, который он задает снова. Ты уверен? И снова, молчаливый ответ Джея остается таким же: Твоя ноша — и моя тоже. Пожалуйста, пойми. Ты не заслуживаешь справляться с этим в одиночку. Тебе не нужно. Чонвон понимает это подтверждение, и кивает, единожды, самому себе. Он садится по другому, поворачиваясь к Джею спиной. Джей смотрит, как плечи младшего поднимаются и опускаются, пока тот делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Ему хочется дотронуться до него, помочь и успокоить, но понимает, что для Чонвона это огромный шаг — показать то, что он скрывал от Джея — ото всех — так долго. Он дает ему все время и пространство, что ему нужно. Включается обогреватель, начиная тихонько дребезжать в стенах этого старого, заполненного воспоминаниями дома. Ветвь дерева негромко стучит по окну, когда дует ветер. Чонвон дышит. Джей чувствует, как в ушах гремит пульс. И наконец — Чонвон двигается. Он тянется за спину и сжимает материал свитера одной рукой, прямо за горловину. Он тянет его вверх, через голову, открывая мягкую бледную кожу, а потом… рваный шрам. Он проходит от его правой лопатки через плечо к ключице. Глубоко в душе Джея что-то рвется. Все, что он услышал сегодня, уже его измотало, но это — физическое подтверждение всем тем страданиям, через которые прошел Чонвон — это ломает его. Слезы текут из глаз, оставляя на щеках влажные дорожки. Он прикусывает губу и проходится костяшками пальцев по позвоночнику Чонвона, с самого низа. — Все в порядке, — спустя мгновения шепчет Чонвон, когда рука Джея застывает над бугорками шрама. Он берет руку Джея в свою и подводит ближе. — Ты можешь касаться. Мне уже не больно. Ладонь Чонвона отстраняется. Джей проводит кончиком пальца по шраму. Слезы не прекращают течь. В какой-то миг все всхлипы, которые он пытался удержать в себе, начинают вырываться, вылетая неровными ритмами, и он просто не может больше их остановить. — Хён, — шепчет милый, милый Чонвон, приникая к нему, снова надев свитер. — Со мной все хорошо. Джей обхватывает его талию рукой и придвигает бедра, чтобы быть ближе. Он вжимается лицом в левое плечо младшего и рыдает. Такое горе его пугает. Он тонет в нем, оплакивая все то время, что Чонвон молчал, все то время, что ему нужен был хоть кто-то рядом, но он оставался один. Чонвон вплетает пальцы в волосы на его затылке, мягко поглаживая, как Джей делал это внизу, кажется, уже сотни лет назад. Спустя время, Джей перестает плакать. Спустя время, Чонвон устраивает его руку на талии по-другому, чтобы повернуться к нему и уложить их обоих на кровать. Спустя время, сонливость опускается на веки Джея, хоть он и думал, что уснуть сегодня будет просто невозможно. — Прости меня, — хрипло шепчет он. Единственная часть его разума, в которой осталась хоть какая-то энергия, винит себя за то, что он сдался и вот так разрыдался, когда это Чонвону сегодня нужно было успокоение. Чонвон в ответ лишь нежно проводит большим пальцем по высохшим дорожкам от слез на его щеках и шепчет: — Между нами никаких извинений. Джей проваливается в сон.

»

— Чонвон, — говорит Джей утром, когда они просыпаются. Чонвон поворачивается к нему, садясь на кровати. Восходящее солнце ослепительно сияет через окно спальни, создавая свечение вокруг его головы. Он олицетворяет такую красоту, с которой ничто — ни рассвет, ни природа — не может сравниться. — Как я могу помочь тебе сегодня? Что-то меняется в глазах Чонвона, превращаясь во взгляд, в котором Джей читает: “Ты не хочешь знать ответ на этот вопрос.” Младший опускает взгляд на покрывало, которое они не убрали с кровати, прежде чем заснуть в объятиях друг друга прошлой ночью. — Ты не обязан оставаться, — вместо ответа еле различимо произносит он. Но Джей все равно его слышит. Ясно и четко. — Чонвон, послушай меня, — говорит Джей, непреклонный в своем отчаянии убедить его в том, что его присутствие здесь не обсуждается. Пальцы Чонвона все еще сжимают старое покрывало. — Я не оставлю тебя одного. Ничего из всего того, что ты сказал прошлой ночью — или скажешь сегодня или завтра, — ничего из всего, что бы ты ни сделал, никогда не заставит меня это сделать. — Ничего, слышишь? Я буду рядом. Несмотря ни на что, я буду здесь. Чонвон кивает, и глаза его подозрительно влажные. Он, кажется, мгновение колеблется, но потом — медленно протягивает свою руку в предложении. Джей его принимает, берется за его руку, чувствуя, как облегчение накрывает его волной. Хотя бы в это — в то, что он не уйдет — Чонвон теперь, кажется, верит. — Тогда, хорошо. Как я могу помочь тебе сегодня? Чонвон сглатывает. — Я не знаю, — честно отвечает он. Джей чувствует, как его брови недоуменно поднимаются. — Что ты имеешь в виду? — Ну, когда я обращаюсь обратно, я просто… добираюсь до крыльца и отрубаюсь на пару часов. Больше я ничего не могу. Беспокойство проносится сквозь Джея, словно молния. — Потому что ты… — Потому что я измотан. И потому что на мне… грязь. И кровь. Кровь. Слово эхом разносится в голове Джея, громче и громче с каждым повторением, пока он больше не может этого выносить. — Может я… — он давится словами, пробует снова. — Конечно, я занесу тебя внутрь, но… нужно ли мне вытереть тебя? И… это порезы или..? Чонвон кивает, но только после того, мгновение колеблется, боясь, как Джей это примет — и это нехорошо. Джей чувствует, словно из него выбивают весь воздух, когда представляет, как Чонвон, запинаясь, выходит из леса весь в синяках и порезах, возвращается в свой пустой дом, где никто не позаботится о нем. Джей опускает голову, глубоко вдыхает, и отпускает свой порыв снова разозлиться и сорваться. — Хорошо, ладно, — говорит он больше себе, чем Чонвону. — Значит, я удостоверюсь, что ты внутри дома и в безопасности и позабочусь о… — Мое тело быстро восстанавливается, — говорит Чонвон. — Ночь, когда все происходит, обычно худшая, но потом становится лучше. Порезы, синяки — все заживает. Остается только шрам. Так что, не волнуйся. Не волнуйся. Не волнуйся.

»

Джей волнуется, целый день. Часы тянутся так медленно и так быстро одновременно. Джей боится наступления ночи — и ждет ее наступления в то же время. — Ты говорил, что Хисын спас тебя? — спрашивает он днем, когда они спускаются вниз, в гостиную. — Если он был там, почему Джейк не напал на него? Крошечная улыбка загорается на губах Чонвона. — Потому что он любит его. В ответ на (пораженное — он совершенно этого не ожидал) молчание Джея Чонвон продолжает; улыбка исчезает. — Хисын сказал, что однажды они слишком поздно отправились в хижину. Они едва успели добраться до нее, когда Джейк обратился, и тогда Хисын был рядом с ним. Хисын сказал, что Джейк посмотрел прямо на него, а после — убежал в лес. Той ночью, когда я был там, Хисын понял, что что-то не так, когда Джейк обратился, потому что обычно он сразу убегает, но в этот раз — не стал. Хисын последовал за ним так быстро, как только мог, потому что нутром чувствовал это. А потом он увидел, как Джейк напал на меня, и звал его, пока он не остановился. Он сказал, что верил в судьбу, надеялся, что все будет, как раньше, и Джейк отступил, не тронув больше ни меня, ни его. Единственное объяснение этому — это то, насколько глубокая между ними связь. Настолько, что даже когда Джейк совершенно не в себе, он может узнать Хисына и не нападает на него. Джей остается поражен — как Чонвон может рассказывать все это без капли горечи в голосе. — Как ты смог его простить? Чонвон не обдумывает ответ ни мгновение. Ответ соскальзывает с языка без труда. — Он был добр ко мне. Они оба были. Они помогли мне советом, дали мне все, что нужно, помогли пережить первое обращение, как только могли. И Джейк… он чувствовал такую вину. Просил прощения тысячу раз, но я понимал, что он не мог предотвратить того, что случилось. Они могли оставить меня там, но вместо этого помогли. Я не мог винить Джейка за то, чего он не мог контролировать. До сих пор не могу. Чонвон всегда был более понимающим, чем Джей, его всегда меньше вели его личные эмоции. Он всегда смотрит на все стороны ситуации, не держит обид. Джея вдруг накрывает невероятная любовь. Он полнится гордостью и не может не думать, что все это кажется таким нелепым и неуместным сейчас, но все равно чувствует. Чонвон всегда был сильным — но сейчас Джей верит, что он сильнее, чем все, кого он когда-либо знал.

»

Часы тают. Джей готовит ужин. Чонвон едва ли ест. Солнце начинает садиться рано — слишком рано — все еще застрявшее в ритме зимы. Джей разводит огонь в камине в гостиной; Чонвон садится на диван позади него, невидящим взглядом уставляясь на пламя. Это до боли похоже на сцену вчерашнего вечера, и Джею ничего так не хочется, как разорвать все, что когда-то делало Чонвону больно, на кусочки, разрушить, уничтожить, чтобы ничего больше его не коснулось. Часы пробивают шесть. Семь. Восемь. Девять. Джей садится рядом с Чонвоном, прижимая их бедра друг к другу. Чонвон тянется за его рукой. Джей делает так, чтобы не отпускать ее. Разум Джея мечется из стороны в сторону вокруг всего того, что Чонвон сказал ему сегодня. Обычно он оборачивается ближе к полуночи. Он всегда покидает дом раньше, чтобы обратиться, когда окажется в глубоком лесу. (“Не хочу быть слишком близко. Не могу рисковать тем, чтобы случайно вернуться назад и кого-нибудь встретить. Причинить им боль. Не могу.). Он берет с собой плед, чтобы оставить его на ветвях, чтобы, когда он вернется и пересечет широкий двор перед домом, он хотя бы будет укрыт. Дома соседей стоят поодаль, но если кто-то заметит, как он идет, обнаженный и покрытый кровью, у них явно возникнет повод для беспокойства — Чонвон не может позволить себе привлекать такое внимание. У Чонвона есть готовый план. Он продумал каждую деталь, и все равно, когда он поднимается на ноги в четверть десятого, он дрожит. Его движения резкие и неловкие, тревожные и отстраненные. Он изо всех сил скрывал это весь день, но сейчас чистый, неприкрытый страх читается в его глазах, в его движениях, в каждом его вдохе. Джей следует за ним на заднее крыльцо, дрожа от холодного воздуха. Вместе с ним ему в лицо, словно пощечина, прилетает реальность. Точнее — ее непонимание. Он с трудом стоит на ногах, как вчера, когда все стало известно. Это происходит? Правда, блять, происходит? Но Чонвон ничего не отрицает. Он лишь дрожит в зимнем воздухе, глядя на деревья вдалеке, отделенные от них огромным задним двором. Все залито светом полной луны. Джей притягивает Чонвона к себе, потому что не знает, что еще сделать. Может, он больше ничего и не может. — Хён, — выдыхает Чонвон в его грудь. Джей сжимает челюсти от того, как дрожит его тон. Руки младшего находят лацканы его пальто, сжимая их и отстраняя Джея так, чтобы взглянуть ему в глаза. — И помни. Неважно, как я выгляжу, неважно, какие звуки я издаю, неважно, что я говорю, тебе нельзя ни с кем связываться. Джей как-то находит в себе силы сказать: — Я знаю. Губа Чонвона дрожит. Его голова склоняется в сторону, его вздохи выходят резко, но глаза никогда не покидают глаз Джея. “Я не могу подготовить тебя к этому,” — говорят они. — “Ты не готов. Это причинит тебе боль, и справиться с ней тебе придется самому.” — Нельзя, — повторяет Чонвон ломающимся голосом. — Вон-и, эй, — Джей опускает голову ближе, проводя рукой вверх и вниз по спине Чонвона. — Не стану. Больше они не разговаривают. Больше нечего говорить. Джей держит его в своих руках так долго, как только может, но никакие яростные желания не могут стереть того, что случится сегодня ночью. Ничего, о чем он безмолвно молит зимний вечер, не может забрать силу полной луны. Чонвон отстраняется от него; его взгляд теряется в милях отсюда. Он спускается по ступеням, зажав одеяло подмышкой. Пересекает двор. Входит в лес. Он уходит.

»

Джей теряется в своем страхе. Он сидит на ступенях крыльца, дрожа на ветру и не отводя взгляда от темного далекого леса. Температура все падает. Джей не знает, почему он ждал, что воздух будет пронизан шумом и хаосом, но вместо этого он слышит только ужасную тишину. Только свист ветра составляет ему компанию, своими ледяными щупальцами прилипая к каждому кусочку открытой кожи. Время неумолимо и непостоянно. Кажется, будто оно замедляется, когда Чонвона нет рядом. И так бывает всегда, но сейчас, когда младший один, в холодном лесу, когда он обязательно вернется с травмами, эта тревога становится только сильнее. Особенно сильный порыв ветра ударяет его в лицо, выбивая из глаз ошеломленные слезы. Он сильнее кутается в зимнее пальто, которое Чонвон заставил его надеть, потому что он отказался ждать его в доме. Готовиться к тому, что его ждет — полностью неизвестному — это все, что ему остается делать. — Неважно, как я выгляжу, неважно, какие звуки я издаю, неважно, что я говорю- Джей невольно дрожит, чувствуя, как внутри кипит ужас. Но Чонвон предупреждал его, так что он должен быть готов увидеть младшего в таком состоянии, какое, наверняка, будет сниться ему в кошмарах вечность. И он никогда не будет готов, но он может попытаться помочь Чонвону справиться с остатком ночи и не дать эмоциям захлестнуть себя. Наконец, луна начинает заходить. Джей готовится к возвращению Чонвона.

»

В оцепенелой тишине, после нескольких часов невыносимого беспокойства, Чонвон возвращается к нему. Без всякого предупреждения среди деревьев раздается шорох. Джей подскакивает на ноги, чтобы разглядеть получше — но это он. Это он. Джей перепрыгивает все ступени за раз и бежит. Обувь цепляется за разросшуюся траву, заставляет хрустеть ледяную корочку, покрывшую за ночь весь двор, но ничего не важно сейчас, кроме как добраться до него. Чонвон не поднимает глаз от земли, запинается и теряет равновесие от изнеможения, падая на колени и упираясь в землю руками. Джей оказывается рядом за доли секунды, чувствуя как внутри него нарастает крик чистого, абсолютного облегчения. Но радость от того, что Чонвон рядом оказывается короткой. Размытое зрение проясняется достаточно, чтобы увидеть влажные от пота волосы Чонвона, ссадины на его лице, и- Плед спадает с его плеч, обнажая множество поалевших ран и наливающихся фиолетовым синяков, разбросанных по всей его груди и спине, и особенно глубокий порез на левой руке. — Блять, — выдавливает Джей, не в силах отвести от него глаз. Мозг бесполезно трещит в панике. От очередного порыва ветра Чонвон весь сжимается, издавая тихий стон; все его тело пробирает дрожью, и сознание возвращается к Джею так быстро, словно он на всей скорости влетает в каменную стену. Оно заводит замеревший пульс, запускает шестеренки в голове. Заткни нахер свои гребаные эмоции и помоги ему. Помоги ему. Джей накидывает плед обратно на младшего так осторожно, как только может, стараясь не задеть сочащийся кровью порез на руке. Чонвон все еще тяжело дышит, слабо сжимая между пальцев вялую траву. — Чонвон, — зовет его Джей, торопливо присаживаясь перед ним и усаживая его тоже. Голова Чонвона поднимается, но взгляд его такой же расфокусированный, а губы приоткрываются при каждом вздохе. — Я возьму тебя на руки, хорошо? Занесу тебя внутрь, — хрипит Джей. Чонвон никак не дает понять, слышит он его или нет, но у Джея нет иного выбора, кроме как доставить его в тепло. Он прижимает его ближе и поднимает на руки. Чонвон прижимается виском к его груди, но даже тогда не двигается, глядя на все стеклянным взглядом. Путь обратно к дому проходит, как в тумане. Чонвон дрожит уже всем телом, когда Джей ударом плеча открывает дверь. — Погоди, Вон-и, подожди немного, — дрожащим голосом просит Джей, огибая диван. — Всего секунду, сейчас… — он опускает мальчика перед камином, помогая опереться спиной о кофейный столик, — сейчас я тебя согрею. Он вертит головой и находит кучу одеял, которую ему его заполненный паникой разум сказал сложить на диване на всякий случай вчера днем. Он бросается за ними, кладя еще несколько на плечи Чонвона и несколько — ему на колени. Сначала нужно обработать его раны, и только потом дать ему одежду. Занемевшими пальцами Джей добавляет в огонь еще дров, распаляя пламя, пока оно не затрещит с новой силой. — Так лучше, — бормочет он, вновь поворачиваясь к Чонвону и обхватывая его ледяные щеки руками. — Я сейчас вернусь, хорошо? Я быстро. Он бежит в ванную и хватает медицинские принадлежности, тоже подготовленные заранее, в последнюю секунду прихватывая еще и полотенце, смоченное в теплой воде. Когда он возвращается к Чонвону несколько секунд спустя, глаза младшего уже не подернуты пеленой, но опущены от усталости. — Хён, — едва слышно шепчет он почти вопросительно, словно не верит, что Джей действительно здесь. Сердце Джея трескается. — Да, Вон-и, — шепчет он в ответ, кладя руку на шею младшего. — Я здесь, — его голос звучит куда спокойнее, чем он себя чувствует. Быстрее, чем ему бы хотелось, он отстраняется от Чонвона, чувствуя, что не может тратить больше времени. Он роется в сумке с медицинскими принадлежностями, доставая салфетки и антисептик, ватные диски и бинты. — Я промою твои раны, хорошо? Ты можешь закрыть глаза. Несмотря на то, что Чонвон осознал, что он рядом, Джей не знает, понимает ли он, что он говорит. Но его веки, словно под весом чего-то тяжелого, опускаются вниз. Джей глубоко дрожаще вдыхает и принимается за работу. Он с нежной осторожностью проходится ватным диском по порезам на лице Чонвона и снимает одеяло с его плеч, чтобы, шепча извинения, протереть порезы на груди. Большинство из них не кровоточат, но припухают и наливаются красным. Больше всего Джея беспокоят синяки — множество фиолетовых и темно-синих пятен, разбросанных по его ребрам, вокруг торса, точками на руках. На небе или на холсте художника они были бы прекрасны, но на чонвоновой коже им не место. Он не заслужил их. Чонвон тихо стонет от боли при каждом движении, резко выдыхает, когда делает слишком глубокий вдох. Джею с каждой секундой становится все сложнее держать себя в руках. Он вытирает грязь с кожи Чонвона так нежно, как только может. Наконец остается лишь порез на левой руке. Он пытается промыть его как можно осторожнее, но Чонвон все равно вздрагивает и шипит от дискомфорта. Его голова запрокидывается назад, ужасная боль и изнеможение сражаются в его теле. — Больно, — выдыхает он, словно тонет, словно боль забивает его горло и наполняет легкие. — Я знаю, солнце, — разбитым шепотом отвечает Джей, заставляя руки не дрожать. — Почти все, клянусь. Когда последняя рана наконец перевязана, Джей выдыхает — он даже не осознавал, что задерживал дыхание. Чонвон перестал дрожать, и теперь его грудь поднимается и опускается в неровном дыхании, а одеяла горой обернуты вокруг его талии. Свет затухающего пламени танцует на его обнаженной коже, оставляя тени там, до куда не дотягивается, — освещая картину страданий, которые он перенес этой ночью. Джей борется с закрывающимися веками и заставляет себя снова подняться. Он шевелит угли в камине, туша огонь, и безмолвно поднимает Чонвона на руки со всеми одеялами, направляясь наверх. Добравшись до комнаты Чонвона, он опускает мальчика на край кровати, обещая, что скоро вернется. Он включает обогреватель, который Чонвон держит в комнате зимой и достает одежду из шкафа. — Вон-и, — мягко говорит он, вставая напротив. Чонвон поднимает взгляд, уже куда более осознанный, но все еще лишенный энергии. На его лице нет ни единой эмоции, глаза умоляют дать им закрыться и провалиться в сон. — Хочешь, я помогу тебе одеться? Чонвон моргает; оранжевый свет обогревателя еще освещает черты его лица. — Я могу справиться. — Милый, — шепчет Джей, поднимая его подбородок. — Ты хочешь, чтобы я помог? Чонвон отстраняется от касания и смотрит на одежду, лежащую рядом, раздумывая. Когда он соскальзывает с кровати и встает на ноги, Джей уже рядом, чтобы подхватить его за локти. — Все хорошо, — произносит Чонвон устало. — Просто… Джей отворачивается, когда Чонвон одевается, стоя так, чтобы младший мог опереться на него, когда понадобится. Он, кажется, неплохо справляется сам, — пока не взвизгивает тихо от боли, замирая. Джей испуганно оборачивается, видя, что Чонвон застрял, подняв руки и пытаясь просунуть их в рукава свитера. Джей помогает ему справиться, подбадривая с каждым его движением. Когда они заканчивают, Чонвон почти что падает вперед, прижимаясь к его груди; усталость сочится из каждой частички его существа. Джей думает, что он заснул, но его руки вдруг медленно поднимаются, обхватывая Джея за талию. Для хрупкого сердца Джея это просто слишком. — Спасибо тебе, — бормочет Чонвон, будто бы его прикосновений не достаточно. Джей скорее чувствует его слова, чем слышит — младший прячет лицо в его рубашке — и поднимает голову к потолку. Он сглатывает и наконец позволяет себе почувствовать все те эмоции, что копились в нем с того момента, как Чонвон вернулся. Такой сильный и храбрый. Все в порядке. С ним все будет хорошо. Нежно поднимая голову Чонвона, Джей целует его лоб, переполненный желанием защитить, текущим по его венам. Оно похоже на наркотик — заставляет его мыслить страстно, иррационально. Теперь ты в безопасности. Я не позволю ничему причинить тебе боль. Я всегда буду рядом и всегда сделаю все, что смогу, чтобы защитить тебя от любой боли. Иррационально, потому что Джей знает, что не может спасти Чонвона от этого — этого проклятия, привязывающего его к полной луне, от этой жизни, которую он теперь живет. Джей знает, что когда закончится эта ночь, через месяц придет еще одна, и еще через месяц, и каждый месяц, и — насколько Джей знает — до конца их жизни. Но Джей будет рядом. И, он надеется, этого будет достаточно, чтобы что-то изменить. Тело Чонвона потяжелело, и его глаза уже закрылись. Джей прижимает его к себе, тянется к кровати, снимая покрывало, и укладывает их обоих под одеяла. Проходит час. Встает солнце. Свет тонкими пальцами пробирается под края занавесок, но Чонвон не просыпается, спит без всякого движения, без всякого звука. Чонвон спит, а Джей лежит без сна еще долго после того, как в его глазах высыхают слезы. И несмотря на все — на всю боль и страх от того, как страдал Чонвон сегодня ночью — Джей чувствует необъяснимую уверенность. Чонвон — самый сильный человек из всех, кого он знал — и телом, и духом, — и с ним все будет хорошо. Джей научится помогать ему в этом.

»

Часами позже Джей просыпается от дремы, когда просыпается Чонвон. Он смотрит, как Чонвон садится на кровати, поддерживая его за спину. Чонвон не издает ни звука боли — лишь тяжело выдыхает, когда наконец принимает нужную позу. В голове у Джея мелькают картинки фиолетовых синяков, порезов и раны на левой руке Чонвона, и он тоже садится, пытаясь сделать все, чтобы его паника не стала первым, что Чонвон услышит с утра. — В порядке? — даже близко недостаточный сейчас вопрос, но это все, что пришло ему в голову. Ничего не может выразить всего, что он сейчас хочет сказать, что он сейчас чувствует. — Мхм, — отвечает Чонвон, слабо кивая головой. Он поворачивается к Джею, и боже. Его глаза — настоящие, внимательные, смотрящие прямо на него, видящие его — заставляют дыхание Джея сбиться. Он осознает, насколько сильно прошлая ночь отразилась на нем. Позаботиться о Чонвоне было его главной задачей, и он сделал бы это еще миллион раз, но его пугало то, что большую часть процесса Чонвон практически ни на что не реагировал. Джей решает, что самым лучшим решением сейчас будет продолжать говорить — а то он снова заплачет, на этот раз — от облегчения. — Можно еще раз посмотреть на твою руку? — спрашивает он. В приглушенном свете Чонвон смотрит на него, и что-то неопознанное таится в его глазах. Джей чувствует себя полностью раскрытым, но с Чонвоном он не против. — Мои раны быстро заживают, — повторяет свои вчерашние слова Чонвон. Его голос нежный, как шелк, мягкий, словно касания влюбленных. — Все будет хорошо. — Я верю. Но я не смогу перестать думать о том, как они выглядели прошлой ночью, пока не… Чонвон кивает, прерывая свое затянувшееся молчание. Джей выпутывается из простыней и встает с постели рядом с Чонвоном. Младший уже двигается, кажется, без слов понимая, что Джей хочет увидеть его в освещении получше. — Сможешь идти? — Ага, — выдавливает Чонвон, опуская ноги на пол и вставая. Джей обхватывает его за талию, и он опирается на него, пока они медленно идут в ванную. Джей открывает дверь свободной рукой, щурясь от яркого, в сравнении с полутьмой спальни, света, бьющего в глаза из окон. Чонвон усаживается на тумбу, коротко морщась от дискомфорта. Бросая короткие взгляды на Джея, Чонвон оттягивает в сторону ворот свитера, ниже бинта. Джей подходит ближе, вставая между его ног и осторожно приподнимает край повязки, открывая- Он ахает. Прошлой ночью рана была раздраженной и сочилась кровью, но теперь она выглядит намного лучше. Конечно, она все еще не зажила, но прошло всего несколько часов, и она уже начала затягиваться. Такими темпами, думает Джей, она полностью заживет, и кожа будет как новая, всего день или два. — Вот дерьмо, — пораженно шепчет Джей, обратно закрывая порез. Его руки зависают над грудью Чонвона. — Можно? Чонвон кивает, поднимая свитер. Синяки и ссадины на его груди за ночь уменьшились в размере и побледнели. Джей старается касаться как можно легче, когда проводит кончиками пальцев по ребрам Чонвона. — Вот дерьмо, — повторяет Джей, потому что Чонвон в порядке. С ним все будет хорошо. Он смотрит на Чонвона и полностью теряется в мыслях. Он даже не осознал, как близко они оказались друг к другу. И Чонвон — в его глазах блестят звезды. Он смотрит на Джея так, словно в нем кроются все ответы, так, словно он единственное, что ему нужно; Джею этот взгляд знаком — это тот же взгляд, каким он смотрел на Чонвона все эти годы. — Что? — спрашивает он низко. Он не может ничего — только смотреть в эти медовые глаза, смотрящие на него в ответ. Только на него. Не может не хотеть большего. Не может не думать, что — может быть, только может быть — этот момент изменит для них все. Чонвон медленно качает головой. Джей не опускает взгляда, но чувствует, как пальцы Чонвона сжимают край его футболки. — Поверить не могу, что ты здесь, — бормочет Чонвон. Джею не хочется снова плакать, но кажется, судя по тому, куда идет этот разговор, это неизбежно. — Конечно, я здесь, — отвечает он так искренне, как только может. Следующие слова льются из него легко — словно вода в бурлящем ручье. Потому что это чистая правда. — И буду в следующий раз. Каждый следующий. Выражение лица Чонвона меняется — но медленно, не за мгновение. — Это, — начинает он. Замолкает. Начинает снова. — Хён. Это слишком. Я не могу об этом просить. Джей отвечает моментально. — Тебе не нужно просить, Вон-и. Я сам этого хочу. Я буду рядом- потому что то, как я увидел тебя вчера? Твое состояние? Ты не должен проходить через это один, и мне жаль, что тебе пришлось делать это все это время. Я обещаю, — говорит он, стараясь держать голос спокойным, — что так больше никогда не будет. Брови Чонвона сводятся вместе — явный знак неуверенности. Он поджимает губы на мгновение, прежде чем отпустить давление. — Тебе не стоит обещать такое, — тихо произносит он. — Это… это на всю жизнь, хён. Не надо обещать. — Чонвон, — ошеломленно шепчет Джей. — Неужели ты правда думал, что я оставлю тебя? После прошлой ночи? Лицо Чонвона вновь меняется — становится напряженным, губы сжимаются, под глазами появляются морщинки. Он опускает глаза на плитку на полу, избегая взгляда Джея — так непохоже на него. — Я просто- я не понимаю, — дрожащим голосом бормочет он. Так непохоже на него. — Я больше не такой, как раньше, хён. Я не понимаю, зачем тебе оставаться. Почему ты этого хочешь. Тяжесть этих слов ложится на плечи Джея, и ему приходится потратить пару мгновений, чтобы успокоиться и не сорваться в какую-нибудь сложную необдуманную речь о том, как важен для него Чонвон. Насколько он драгоценный, прекрасный, чудесный. Как ничто — ни в этом мире, ни за его пределами — не сможет сделать его менее важным в глазах Джея. Как объяснить ему это? Как- Ответ падает прямо в его руки, вчерашний тихий разговор возвращается к нему. У него нет времени раздумывать о вежливости или подбирать слова, он торопится растоптать все эти мысли в голове Чонвона и заменить их обещаниями, которые будут расти и доказывать свою надежность и правдивость. — Джейк был обращен до того, как встретил Хисына, да? Чонвон медленно поднимает голову, смотрит в глаза Джею. Кивает. — Я могу только представить, как тяжело было Джейку открыть эту часть себя Хисыну, когда пришло время, но посмотри, как все сложилось. Хисын не только остался с ним — он помогает ему. У них есть хижина в лесу, Хисын приходит туда каждый месяц, чтобы быть там для него. Потому что Хисын любит его, Вон-и… И мы точно такие же, как и они. Дыхание Чонвона сбивается. Его веки дрожат. Джей знает, что он понял всю серьезность того, что он только что пытался донести до него, что он только что сказал. Что он скажет через мгновение. Не давая себе времени обдумать или засомневаться, Джей продолжает. Момент будет правильным, если они сделают его таким. Он принадлежит только им. — У нас есть своя история, Вон-и, долгая история. И только этого было бы достаточно для меня, чтобы остаться с тобой. Чонвон дышит быстрее, но Джей сейчас не может обращать внимание ни на что, кроме его взгляда. Он знает, он знает- — Я предан тебе до конца, — выдыхает Джей. — Я помогу тебе, как могу, до… — он тяжело сглатывает, — до конца моей чертовой жизни, если ты позволишь. Губы Чонвона раскрываются, когда Джей кладет ладонь на его щеку. Как и всегда — они двигаются, как одно целое, словно их движения соединены без единой мысли: как движется Джей, так и Чонвон. Его пальцы обхватывают запястье Джея, держа его руку на месте, словно Джей когда-то захочет его отпустить. — И я останусь с тобой, — обещает Джей, — потому что я люблю тебя. Джей никогда не забудет той чистейшей радости и облегчения, когда он произносит эти слова именно так, как и всегда хотел. Чонвон выглядит так, словно хочет рассмеяться и расплакаться одновременно, и это только подчеркивает то, что Джей любит в нем больше всего — эту сложную смесь слабости и силы. — Я влюблен в тебя, — повторяет Джей. И теперь, когда он сказал это, ему кажется, что он никогда не сможет остановиться. — Уже очень давно. Чонвон качает головой, его глаза блестят, и он обхватывает лицо Джея руками, тянется вперед и склоняет его ближе- Поцелуй Чонвона похож на первое раннее утро весны, на расцвет чего-то нового, на что-то прекрасное и нежное. На Джея он влияет так же, как и все в Чонвоне — до самой глубины души. Он совершенно потрясенно прижимается ближе, кладет руки на бедра Чонвона- И Чонвон плачет, бормоча тихие “Я люблю тебя”, “Спасибо”, “Ты такой хороший”, в его губы. Джей прижимает его к себе в слабом голубом свете ванной, и шепотом развеивает все его сомнения, обещая ему сегодня, завтра и каждый следующий день. И позже, когда они разводят огонь в камине внизу и устраиваются на диване, Джей понимает, что несмотря на весь ад, который они пережили прошлой ночью, его полностью заполняет спокойствие. Он не представляет, что несет будущее. Он не знает, что скажет Рики, как объяснит то, через что проходит Чонвон, не раскрывая всей правды. Он не знает, что Чонвон станет делать со своими обращениями каждый месяц, когда поступит в университет. Он не знает, что они будут делать, если родители Чонвона не вернутся, и он останется один. Он не знает, стоит ли приостановить учебу и жить здесь, пока Чонвон не выпустится. Он не знает, какие решения им теперь принимать. Так много неизвестных. Они должны приводить Джея в ужас. Но… Он устраивает подбородок на плече Чонвона, крепко обхватывая его талию руками со спины, и улыбается, тепло и мягко, когда Чонвон оставляет поцелуй на его виске. Он тянется вперед, чтобы прижать свои губы к его, и младший удивленно смеется в поцелуй. Комната вдруг становится яркой, словно летом, и никакая луна теперь не имеет над ними власти. Мы это переживем, думает Джей — и верит в это. Чонвон сильный, и Джей будет рядом с ним. Он останется. Мы это переживем.