Сердце Нан Эльмота

      Чуть-чуть потрескивало пламя высокой витой свечи. Огонёк горел ровно, от оплывающего воска на всю комнату сладко и сильно пахло лесным мёдом. Едва слышно скрипело по листу перо. Эол слегка хмурился с досады: нескладно получалась строка в песне. Песня важная, для маленького Аэнира. Он обещал. Сын загрустил, что у матери есть для него своя колыбельная, а у отца — нет... И хозяин Нан Эльмота не мог взять и оставить детскую надежду в стороне, как ненужную заготовку в кузнице. Что могло быть в его жизни дороже и важнее любимой супруги и совсем юного сынишки? Драгоценные украшения или чёрный галворн? Глупости. Ничего из них. Хлопнула дверь в его мастерскую и застыл, едва дыша, напуганный слуга. Эол никогда не видел ни у кого из них такого лица и в сердце его мгновенно затлела глухая тревога. — Господин, я... Ваш сын и госпожа Арельдэ... Тёмный эльф мгновенно вскочил, вышел прочь, задев рукавом одежд бумагу на столе. Та упала на пол. Слуга помедлил, но поднял лист, а после поскорее направился за своим хозяином. Что там? Что могло случиться? Отпуская в очередной раз жену и сына на охоту — или больше просто верховую прогулку — с Тьелкормо, Эол был не сильно спокоен душой. Хотя в прошлые выезды ничего не случалось, но не в восторге был он от родства жены с феанариони и от них самих. Особенно от Келегорма, бездумного и бесшабашного, настоящего охотника, храбреца, конечно, но редкостного, как считал Эол, идиота при этом. Отвага и жажда порисоваться ему глаза застилали и это не могло нравиться. Того и гляди, произойдёт что... Накаркал. Чёртовы пророчества! Оказываются собой тогда, когда меньше всего хочешь. Первой Эол увидел Аредэль всю в слезах, после её кузена, который споро и уверенно перевязывал кого-то, лежавшего прямо на полу недалеко от очага. Руки сына Феанора, однако, дрожали... А кому же он помощь оказывал?! Эол отстранённо и сухо подумал: это мой сын. Правда, лица не видно почти за всеми перевязками и вот, у Аэнира, разумеется, никогда не была так неестественно вывернута рука, это бред какой-то, да и кровь не заливала ему подбородок и перед одежды. Арэдель подняла голову и посмотрела на него. Её лицо было мокрым и блестящим. Эол несколько механически подошёл, опустился рядом с любимой на колени и она прижалась к нему всем телом, что-то шепча про лошадь, про скачку, про упавшее дерево, про копыта... Он не понял. Вообще не мог думать ни о чём, глядя на своего сына, у которого на губах подсыхала красная корка. Он ничего больше и не видел, кроме мальчика. Время тянулось медленно, как тянется проволока. Келегорм как-то зафиксировал все повреждения маленького племянника и безгранично осторожно перенёс его в постель. Уйти от Аэнира никто не смог и не захотел бы. Крошечный, бледный, спешно и слегка обтёртый от грязи и крови, он выглядел таким... Странным. Эол не плакал. Он не мог понять, что происходит. Верно, — предположил он, — это какой-то ужасный сон. Не может такого быть взаправду. Почти к утру мальчик открыл глаза. Смутно взглянул на уставших взрослых, которые не смыкали глаз и не говорили в темноте рядом с ним ни слова. — Мама, папа. — на его разбитых губах появилась нежная улыбка. — Вы тут, так хорошо... Папа... Спой мне. — Конечно, Ion. — Эол побоялся коснуться руки мальчика, а тот опять закрыл глаза и вдруг как-то особенно сильно стал бледным. Неповреждённая рука, безвольно скользнув по одеялу, свесилась с кроватки вниз. Арэдель испуганно вскрикнула, даже не думая уже о ранах, прижала дитя к себе но... Что толку в материнских слезах? Сердце они биться не заставят. Владыка Нан Эльмота поднял голову и встретился взглядом над спиной рыдающей жены с её кузеном. Тот был и сам не ярче мела цветом лица и его красиво очерченный рот кривился так, что было ясно: Келегорм слёзы сдерживает, но ещё недолго справится с ними. Эол провёл сухим языком по сухим же губам. — Как и что случилось? — звука почти не было, он говорил будто без него. — Д-дерево... Упало... Конь... — Келегорм замолчал. Чуть-чуть, видно, собрался с силами, продолжил. — К-конь н-на дыбы и я... Мой тоже... А он упал и... Копытами... — Твой конь убил моего сына. — почти просто, как данность, произнёс Эол. — Пошёл прочь. — Что? — лицо у сына Феанора стало совершенно напуганное. — Пошёл прочь из моего дома, я сказал. Вон! Тлевшая внутри него горечь стала болезненной яростью, когда он пошёл следом за весьма легко послушавшимся его Тьелкормо. — Не смейте больше даже у опушки появляться. — сообщил ему Эол так же мнимо просто. На деле слова он будто клещами тянул. Хотелось онеметь, ослепнуть, оглохнуть. И тоже умереть, как умер его ребёнок. — Но мы... — Вон из Нан Эльмота! — внезапно словно бы взорвалось что-то у лесного господина внутри. Келегорм шатнулся от него к двери, почти спрыгнул с крыльца и через несколько секунд оказался в седле. Эол, сосредоточенный на ярости своей против того, кого счёл теперь убийцей, повёл руками. Хлёсткие ветви и корни потянулись к нолдо, прогоняя его прочь от дома, прочь из Нан Эльмота, прочь, прочь, прочь. — Не! Смей! Появляться! Убийца! Он Келегорма буквально выкинул из своего леса, выдавил, выгнал. Столько это отняло у него сил, что покраснели глаза и трудно стоять стало. Эол не смог пойти назад, упал на колени у самой двери и тихо, зло, обречённо завыл. Как же так, как... Аэнир, дитя его, его сын, его маленькая пташка — он песню ему не дописал, обещал спеть на ночь, а... Да быть такого не могло.