Сердце Нан Эльмота

      Эльдар милостью Илуватара обыкновенным для прочих эрухини болезням почти не подвержены, разве только совсем ослабеет их дух или будут раны тела слишком тяжелы: тогда и бред придёт, и забытье, и всё это, как снежный ком, только нарастать станет, если не оказать в должное время с должным умением помощи. Лекарское дело — особое. И рука нужна твёрдая, чтобы не дрогнула, и характер тоже особый должен быть, чтобы не бояться не только крови, например, но и страданий другого существа. Но не бояться не от сухости и злости в душе, а напротив, от умения пропустить в себя и готовности помочь справиться… Но бывает, конечно, и иначе с недугами! Бывает. Может, потому, что осталось благословение Эру на тех только, кто видел сияние Древ, которого лишены были внешние земли, да и те его сменили себе проклятьем Валар. Может оттого, что изначально в душах Пробуждённых жило искажение, вложенное во всё в Эа Мелькором. Может, ещё почему, но итог един — старые истины таяли всё скорее, как тают на рассвете ночные облака. Даже квэнди болеть стали иногда. Эол вздохнул, глядя на только-только сумевшую заснуть жену и провёл пустой ладонью по лицу, будто бы это сняло с него застывшую маску беспокойства. Здоровую её руку он держал в своей, потому что Ириссэ в полузабытье отказалась его отпустить. Он и не собирался уходить: она вынесла столько боли, как бы мог он?  — Папа? Что с мамой? Хозяин леса обернулся. Маленький Маэглин, сонный и совсем бледный, стоял на пороге спальни и старательно тёр крепко сжатым кулачком глаза. Эол улыбнулся и протянул ему свободную руку.  — Иди сюда, мой сокол. Когда маленький сын уютно пристроился у него на коленях, для чего-то вцепившись в его серые одежды обеими руками, синда успокоенно вздохнул, прижимая его к себе.  — Сейчас всё хорошо. Повезло, что мы её нашли. Маэглин чуть-чуть поудобнее уселся и посмотрел на него немного более оживлённо.  — Я помогал! Я вырасту следопытом, смогу найти что угодно!  — Тшш. Ириссэ спит, зоркий мой. Конечно, мы нашли её только благодаря тебе. — шепнул Эол. — Но ты весь горячий. Ты разве забыл, что я просил не ходить никуда из комнаты? Ты глянь, ещё и босой пришлёпал.  — Я переживал за маму. — детские брови сдвинулись домиком и Ломион выдал самый виноватый и ещё больше умоляющий взгляд, какой только мог. — Прости, пап.  — Ну что ты. — Эол мягко поцеловал ребёнка в макушку и грустное выражение сменилось опять улыбкой. — Мы все за неё переживали. Ты, я, даже все домашние.  — А слугам какая разница? — удивился мальчик.  — Хороший господин слуг любит и друг им, Маэглин, тебе надо знать это, ведь быть и тебе когда-то господином. И слуги такого владыку будут любить тоже и будут ему верны беззаветно не ради награды, а по слову сердец.  — И они тебя и маму любят? — скорее спросил сын его. Потом чуть смущённо прибавил. — И меня?  — Весьма надеюсь, что достоин этого. Ты — так точно, сын мой. А твоя мама… Как можно её не любить? Он перевёл взгляд на лицо жены. Она уже глубоко спала и почти отпустила его руку. Эол, помедлив, разжал пальцы и потрогал теперь лоб сына. Что-то недовольно пробормотал.  — Ты весь горячий, Маэглин. Пойдём, тебе тоже нужно лечь, как маме.  — А ты останешься с ней или со мной? — тихонечко спросил сын и Эол не выдержал, коротко и тихо рассмеялся.  — Слишком сложный выбор ты мне предлагаешь. Как ты сам хочешь?  — Не могу решить… Я хочу, чтобы ты посидел со мной. Но не хочу, чтобы ты бросил маму. Может, мне можно остаться тут? Я обещаю, я не буду мешаться.  — Ну что же. — Эол нарочно потянул, потом, увидев, как нетерпеливо смотрит на него сын во все глаза, заулыбался опять. — Хорошо. Маэглин не отпустил его одежду, пока Эол переносил его в кровать и укутывал в дополнительное одеяло. Его мгновенно разморило: он простыл, у него был жар. Сонно глядя, как отец перебирает какие-то внесённые в силу необходимости в спальню травы и прочие лекарские принадлежности, он всё ровнее и ровнее дышал, всё меньше возился под мехами и в конце концов, кое-как выпив данный Эолом отвар, уснул. Эол не ложился, всю ночь так и просидел, то проверяя перевязки на Арэдель, то внимательно следя за температурой сына. Та, хвала Творцу, к утру спала и мальчик задышал легче во сне. Было непросто вдвойне от того, что Эол ощущал свою вину. Ну так а как же: отпустил Ириссэ опять одну гулять по лесу. Знал же, знал, что Нан Эльмот тяжело отчего-то принимает её, пускай и воспользовался лесной лорд когда-то чарами чащи, чтобы прекрасная госпожа не просто в буреломах сгинула, а к его дому вышла. Знал и позволил, потому что с утра всё в лесу пребывало в добром настроении и Эол решил, что волшебная природа смирилась наконец с его супругой. Не смирилась: слуги пришли, говорят, леди не возвращалась всё, хоть и время заполночь. Эол только успел выйти из дому искать её, потому что лучше него никто бы лес не упросил покороче путь дать, а тут за ним Маэглин выбежал. Чуть не в слезах: мне, видите ли, сказал Амлат, тому Ренван, а Ренвану Маллайт сообщил, что мама пропала! Хозяин Нан Эльмота пообещал, конечно, всем троим потом рассказать, о чём болтать можно, а о чём надо молчать иногда, чтобы поумнее казаться, но делать было нечего. Сын в него намертво вцепился и заявил, что тоже будет искать. Заставлять его поспевать за собой значило тормозить, потому Эол просто поднял его тогда на руки, ещё и плащом плотным и тяжёлым укрыл, прижав к себе. Маэглин, вопреки его мыслям, не уснул через пять минут пути, а всё смотрел и смотрел вокруг, разыскивая хоть намёк на то, что где-то рядом заплутавшая Арэдель. Лесовик помнил, как улыбнулся мыслям о том, что полученное имя сын не просто оправдывает, а уже вообще тысячу раз превзошёл. И ведь увидел же он что-то первым! Быстро ткнул рукой на какую-то веточку на земле.  — Папа! Гляди, она только-только сломанная… И вон там трава чуть-чуть не оправилась… Это мама шла! Когда они увидели лежавшую на поляне Ириссэ, Маэглин только что не ужом вывернулся из его рук, спрыгнул в укрывшую его выше пояса холодную росистую траву и побежал к матери. Эол, озабоченно нахмурившись, помедлил всего секунду и скорее последовал за ним. Арэдель либо спала, либо пребывала в забытье, подол её платья был надорван и оторванной тканью умело, но неудобно и негоже была перемотана нога от щиколотки и выше. Не закрытые одеждой участки тела и лицо во множестве покрыли царапины, она была бледна и даже в полуобморочном сне дрожала от холода. Рука её была вывернута под несколько неестественным углом. Эол немедленно снял с себя тот же давешний плащ и камзол тоже, укутал жену и в то, и в другое и теперь уже её держал на руках, когда Маэглин тревожно тихо спросил:  — Мама же не умерла?  — Не волнуйся, сокол мой. Я никогда не допущу того, чтобы она или ты пострадали или, того хуже, умерли. Мы её вылечим.  — Правда? — мальчик вдруг звонко чихнул. Эол кивнул ему серьёзно и спокойно.  — Конечно. Идём домой… Правда, теперь я тебя уже нести не смогу, Маэглин.  — Я сам дойду! Ты только маму не урони. Я поймаю конечно очень-очень обязательно, но ты не урони! Уже дома, когда они дошли, сын вдруг загрустил-завял и в результате оказалось, что простудился. Добегался по траве, а потом ещё и прогулялся назад… Тысячу тысяч раз Эол пожалел, что взял ребёнка с собой, и тысячу тысяч раз сказал себе: ты бы не уговорил его бросить мать, ибо любишь Арэдель не ты один в целом мире. Слуг он, честно говоря, не наказал — хотя весьма настоятельно велел в будущие разы думать и выбирать, о чём при Маэглине общаться. К вечеру следующего дня Арэдель наконец открыла глаза. Посмотрела на чуть заметно уставшего на первый взгляд мужа и мгновенно возмутилась болезненным шёпотом, улыбаясь ему:  — С ума сошёл! Сколько ты тут сидишь сам? А ну спать!  — Мама! — карауливший Маэглин, немного уже оправившийся сам, кинулся было ей на шею, но тотчас спохватился. — Прости! Тебе не больно, если я так?.. —Нет. Нет, милый. Что со мной было? Я помню, что ногу плохо поставила, потом упала, потом кусты… Прорвала их как-то, хотя они будто новые нарастали мигом. Поляна, я подошла и… Всё.  — Думаю, ты потеряла сознание на ней, ещё и руку вывихнула при падении. Повезло, что этот маленький принц такой глазастый! Углядел веточку и травы примятые. Отдыхай, meldis nin, потом подумаем, что именно случилось. И, пока жена восторженно зацеловывала сына и расспрашивала его о том, как он сам себя чувствует (как простыл?! Эол, куда ты смотрел?!), лесовик молча наблюдал за этим и его сердце теплело мыслью одной: правда ни за что не позволит он ничему дурному коснуться его семьи хотя бы мимолётной тенью. Покуда он жив и в здравом уме, никто их не тронет с умыслом дурным.