Между оружием и человеком

      После осады горы Луаньцзан Цзян Чэн ещё долгое время ощущал себя так, будто наблюдает за собственными действиями со стороны, как зритель, смотрящий спектакль. Он взял на себя похороны сестры, чьё тело оставалось на родине в Пристани Лотоса. Церемония была небольшой и довольно скромной, однако в мире был не один человек, кому Цзян Яньли запомнилась большим сердцем и тёплой улыбкой. Цзян Чэн получил много бессмысленных, но всё же заботливых слов, выражающих восхищение его стойкостью, и пожеланий держаться так и дальше. Он вовсе не «держался» — Цзян Чэн попросту не мог заставить себя выдавить хоть что-то из тех эмоций, что плескались в груди. Сдерживание стало для него второй натурой, и теперь он просто не мог иначе. Он хотел рвать и метать, но вместо этого лишь отвечал на письма, раздавал приказы и водил походы на Луаньцзан, чтобы зачистить территорию от опасных тварей, что продолжали скитаться по этому месту, будто тянулись к нему незримой нитью.       Тела Цзян Чэн не нашёл, не зная, что должен чувствовать по этому поводу. Он не мог похоронить Вэй Усяня, даже если бы захотел: не принято хранить врага народа, неважно кем он был когда-то и каким запомнился тебе навсегда. Может, оно и к лучшему. Цзян Чэн уже свыкся с запахом крови и гнили, даже не кривясь, пока другие закрывали лицо и капали эфирные масла на лицевые платки, чтобы хоть как-то отгородить себя. Наверно, тут и начались слухи о хладнокровии главы Цзян, не брезговавшего даже пройтись по чужим останкам. Среди них Цзян Чэн нашёл Чэньцин и забрал с собой. Он даже не думал над тем, зачем это делает. Наверно, хотел убедиться, что не сошёл с ума. Смотря на Чэньцин, он напоминал себе о том, что всё случившееся было реальным. А в остальном Цзян Чэн действительно хорошо «держался». Он вёл себя так, будто забыл о случившемся через день.       Цзинь Гуаншань не стал возражать, когда Цзян Чэн попросил разрешение навестить Цзинь Лина. Мальчик был на полном попечительстве множества воспитателей и мигом постаревшей на десятки лет госпожи Цзинь, чьё здоровье будто бы угасало с каждым днём. К сожалению, множество нянек не могло заменить ребёнку самого важного, и Цзян Чэна пронзило этой мыслью, словно мечом, когда он под чутким руководством взял мальчика на руки, а тот принялся ладошкой водить по острому подбородку и губам, позже схватившись за фиолетовые одежды стальной хваткой. Цзинь Лин кричал нечеловеческим голосом, когда его попытались забрать у Цзян Чэна, и тот уговорил подождать, пока мальчик уснёт, хотя сам был готов кричать примерно так же громко при мысли о том, сколько всего лишился этот ребёнок за короткий срок. Цзян Чэну не было жаль себя, он никогда не жалел себя. А вот за Цзинь Лина сердце разрывалось так, что было физически больно.       Цзян Ваньинь подал официальное прошение позволить ему забирать мальчика в Пристань Лотоса на некоторое время, чтобы тот мог узнать, какой была его семья по другую сторону. Он выглядел сдержано и адекватно. У Цзинь Гуаншаня не оставалось аргументов, кроме как «подождём, когда он подрастёт достаточно, чтобы преодолеть такой путь и смену обстановки». Цзян Ваньинь не спорил, он был согласен подождать, пока ему разрешали навещать Цзинь Лина время от времени. Он не хотел потерять последнюю надежду, что у него осталась, и ради этого можно было продержаться, ведь хладнокровный глава Цзян, не плакавший даже на похоронах собственной сестры, поднаторел в этом.       Так Цзян Чэн держался месяцы, и ему казалось, что всё под контролем, пока в один из обычных дней контроль не начал ускользать, как песок через пальцы. Началось всё с обычной головной боли и бессонницы, но для Цзян Чэна это не было чем-то страшным или необычным. Он пил травяные чаи и продолжал работать. Предстояло многое сделать, ведь Юньмэн Цзян всё ещё строился и нуждался в надёжной основе. Поход на Луаньцзан и множество плохих новостей, сыпавшихся одна за другой, как рис из протёршегося мешка, не делали добра людям, убивая веру в лучшее. Если глава ордена признает, что он слаб, то рухнет и весь оставшийся орден. Цзян Чэн молчал. Он писал письма, интересовался здоровьем Цзинь Лина, проведывал его при каждой возможности (после чего головная боль усиливалась, но он списывал это на долгие перелёты без отдыха), читал отчёты и лично тренировал адептов, потому что хороших наставников было не так много, чтобы позволить себе скинуть на кого-то организацию учебного процесса. Цзян Чэн мог сесть только у себя в кабинете, где порой и спал, не видя смысла добираться до кровати. Разумеется, он сам себе вставил палки в колёса, и тело отказывалось функционировать при столь ужасном содержании. Заклинатель он или нет, а Цзян Чэн всё ещё оставался человеком, и судьба решила напомнить ему об этом.       Слегка расчистив свой плотный график, Цзян Чэн начал спать по ночам, взяв у лекарей новые травы. Общая усталость прошла, но головная боль и дискомфорт никуда не исчезли. Он решил, что это подтянется со временем, и продолжил работать в своём обычном ритме. Лучше не стало. Если Цзян Чэн был бы с собой абсолютно честным, он бы признал, что стало только хуже. Он забыл проведать Цзинь Лина, погрязнув в делах, и тут же обвинил себя в безответственности — это же был его единственный племянник, как Цзян Чэн мог провалиться? Именно поэтому он для себя решил не заводить детей — их и так бегал целый орден, и все требовали внимания круглые сутки. В каком-то смысле адепты ордена действительно ощущались для Цзян Чэна как собственные дети, даже если некоторые из них были не сильно младше него, а порой даже являлись почти сверстниками. Он гордился успехом каждого и терпеливо выслушивал, как ему хвалились своими достижениями, с едва заметной отстранённой улыбкой, пока мыслями витал где-то далеко.       В период одного из таких «витаний» Цзян Чэн вышел на новый виток странности: он услышал, как где-то вдалеке играет флейта, тихо и почти неслышно. Он поинтересовался тем, кто это практиковался в игре среди бела дня, и лишь косые взгляды намекнули Цзян Чэну, что он ослышался. Вокруг стояла тишина. С тех пор звуки флейты Цзян Чэн слышал отрывками, и они затихали, как только он начинал прислушиваться. Это было одним из последствий бессонницы? Цзян Чэн начал заставлять себя спать, однако мелодии стали лишь навязчивее. Очередной такой ночью он наконец узнал играемый мотив. Цзян Чэна мгновенно бросило в холодный пот, и он сел на кровати. Любимые мелодии Вэй Усяня он знал почти наизусть от того, насколько часто слышал вблизи. Их нельзя было спутать с чем-либо. После этого открытия Цзян Чэн начал слышать музыку постоянно: она играла где-то вдали даже когда он говорил с кем-то, и Цзян Чэн мог лишь делать вид, что ничего не происходит, и надеяться, что скоро это пройдёт. Похоже, он не был любимчиком судьбы: стало ещё хуже.       К невыносимому шуму в ушах добавился дискомфорт в теле, вызывавший желание засунуть в себя руку и почесаться изнутри. По венам Цзян Чэна будто бы ползали муравьи, безостановочно перебирая лапками. Он был готов обнажить меч и провести им вдоль синих линий, чтобы посмотреть, что же за дрянь затаилась в его крови. Именно на этой мысли Цзян Чэн начал паниковать. Оставив недописанное письмо, он сорвался в больничное крыло и чуть не выбил дверь в комнату главного лекаря, когда торопился её открыть.       — Со мной что-то не так, — выпалил на одном дыхании.       И это было очень скромно сказано. Цзян Чэн напоминал свежего лютого мертвеца: кожа приобрела нездоровый оттенок, под глазами залегли зелёно-фиолетовые круги, а сами глаза рассекали кровавые прожилки. Любой зрячий человек мог бы с первого взгляда определить, что тут нечто более серьёзное, чем «не так».       Завидев Цзян Чэна, лекарь незамедлительно поднялся со своего места, сохраняя предельно спокойный вид, чтобы не вгонять главу в ещё большее беспокойство — тот и так был достаточно взволнован ещё до прихода. Деловито взяв за запястье и направив тонкий поток духовной энергии в меридианы, ровным голосом попросил главу Цзян описать все симптомы, что беспокоят его, и сказать, как давно он заметил дискомфорт в своём теле.       Цзян Чэн сделал несколько вдохов, не желая выглядеть безумцем перед своим же подчинённым. Этими же мгновениями он воспользовался для того, чтобы собраться с мыслями и чётко изложить весь тот бардак из мерзких ощущений, что его донимал уже не первый день и даже не первый месяц. Однако как только он начал говорить о том, что слышит мелодию флейты повсюду и даже во сне, слова были прерваны потоком крови, вставшей поперёк горла, и Цзян Чэн чуть не захлебнулся ею, согнувшись вдвое и заливая густыми потоками пол не в силах остановиться. Нижний даньтянь, где было золотое ядро, жгло так, будто там внезапно оказалась дыра, и Цзян Чэн скривился в агонии. Где-то в отдалении слышался крик лекаря, раздававшего приказы сновавшим туда-сюда помощникам, но вскоре эти звуки стали приглушены хлынувшей из ушей кровью. По щекам Цзян Чэна покатились кровавые слёзы. Он принялся царапать своё лицо и уши, чтобы остановить чёртову флейту, после чего откинул попытавшегося остановить его лекаря, не контролируя собственную силу, и порвал на себе одежду, принявшись ногтями раздирать кожу на животе до алых полос.       Сплюнув ещё один сгусток, Цзян Чэн скривил окровавленные губы.       — Даже после смерти ты не отпустишь меня, Вэй Усянь! — прорычал он, однако никто не разобрал в этом потоке раздельных слов, приняв за крик мучения.       Цзян Чэн оскалился и занёс руку с исторгающим фиолетовые искры кольцом, намереваясь пробить то место, где золотое ядро выжигало его изнутри. В этот же момент одним прицельным ударом его наконец отправили в тёмное забвение. Цзян Чэн слышал только тишину.       Он даже не знал, что вытворил с собой: последним его воспоминанием стало то самое недописанное письмо, над которым юный глава усердно ломал голову перед тем, как ворвался в больничное крыло и чуть не убил себя посреди него в окружении лекарей. К счастью, сделал он это в то удачное время, когда внутри не было никого из адептов, а мало кто стал бы устраивать себе увеселительную прогулку возле обители целителей, так что случившееся превратилось во врачебную тайну почти сразу же.       Очнувшись, Цзян Чэн увидел перед собой незнакомый потолок. Это была не его комната и даже не кабинет. Он порядком удивился и попытался сесть, однако его тут же остановили уверенные руки. Тут-то Цзян Чэн перевёл взгляд на себя и увидел, что его тело вдоль и поперёк истыкано серебряными иглами и покрыто бинтами. Шёпот флейты был совсем далеко, уподобившись шуму ветра. В венах спокойно текла кровь. Цзян Чэн сразу же спросил у лекаря о своём состоянии и услышал версию случившегося до того, как его угомонили, чтобы обработать раны и приступить к лечению. Диагноз — отклонение ци. Цзян Чэн фыркнул. Быть того не может. Он не испытывал никаких проблем с совершенствованием и прекрасно контролировал свои силы.       Хэ Цин не просто так являлся главным лекарем и личным лекарем Цзян Чэна — на сказанное он лишь вскинул брови и посоветовал главе посмотреть на собственное тело ещё раз и повнимательнее. Если это «прекрасно контролировал», то Хэ Цин мог идти побираться по миру. Цзян Чэн внял его доводам и перестал отрицать очевидное, мгновенно успокоившись. В него засунули невероятное количество успокоительных, и он чувствовал себя умиротворённо, как никогда прежде. Благодаря этому в этот раз он сумел перечислить все симптомы по порядку, начиная от головной боли и заканчивая муравьями в жилах. Хэ Цин поинтересовался, слышит ли глава Цзян флейту сейчас. Цзян Чэн прислушался и честно ответил, что да, но сейчас она не пронзает его мозг трелью, вызывая желание выцарапать себе глаза. Примерно это он и пытался сделать раньше — лицо болело от царапин. Из-за того, что энергия Цзян Чэна была заблокирована, раны заживали медленно.       Он сразу перешёл к делу и поинтересовался тем, что может сделать для того, чтобы вернуться в норму. Хэ Цин взялся за работу и принялся восстанавливать энергетические каналы Цзян Чэна, параллельно обрабатывая раны и освежая повязки на них. Цзян Чэн был в шаге от того, чтобы убить себя, но если его совершенствование придёт в норму, то не останется даже шрамов. Цзян Чэн послушно делал всё, что от него требовали — он обязан был поправиться как можно скорее. Он ежедневно напоминал себе о незаконченных делах, о том, что наверняка будет вынужден пропустить следующий визит к Цзинь Лину, пока будет восстанавливаться. Столько предстояло наверстать, пока Цзян Чэн просиживал в больничном ложе. Он медитировал по расписанию и принимал лекарства, какими бы противными те ни были. Всё для того, чтобы восстановиться за максимально быстрый срок. Постепенно количество игл в теле уменьшалось, и Цзян Чэн был даже уверен, что идёт на поправку семимильным шагами. Хэ Цин успокаивал его и напоминал быть терпеливым, потому что отклонение ци это не сиюминутный процесс и не может быть излечен так же быстро. Цзян Чэн терпел — он хорошо умел держаться.       Как только силы Цзян Чэна были разблокированы, тот не почувствовал ничего особенного и даже поздравил себя с выздоровлением, однако спустя считанные минуты мелодия флейты накрыла его подобно урагану, и он позеленел, ссутулившись и поняв, что не слышит собственного дыхания. Он был уверен, что втягивал воздух, но тот будто бы рассеивался и не достигал лёгких.       Прежде, чем Цзян Чэн успел нанести себе вред, Хэ Цин вырубил его и заблокировал меридианы вновь.       Очнувшись, Цзян Чэн чувствовал себя так, будто в него гвозди вбивали. Он не понимал, что могло пойти не так — он же старательно следовал всем инструкциям, не отступая от них ни на шаг. Хэ Цин тоже был в замешательстве. Он поселился в той комнате, где томился глава Цзян, и безостановочно перебирал всю доступную литературу, посвящённую отклонению ци. У Цзян Чэна определённо не было проблем с обучением и основами, поэтому причина крылась одновременно на поверхности — и в то же время глубоко.       — Этот лекарь полагает, что глава Цзян страдает от отклонения ци в результате нарушения гармонии тела и разума, — заключил он, сверяя свои записи друг с другом.       — Но я же отдыхал и принимал все лекарства, как было сказано, — возмутился Цзян Чэн. Он бы сжал кулак, но не хотел тревожить иглы.       — Дело не в предписанном лечении. Проблема кроется внутри главы Цзян во всех смыслах. Имеются в виду постоянное переутомление и эмоциональное истощение, из-за чего разум вступил в конфликт с телом. Смею предположить, что это результат давней травмы, усугубившейся… недавними событиями.       — И что я могу сделать? — нетерпеливо спросил Цзян Чэн, нахмурившись.       — Попытаться исправить ситуацию теми практиками, что мы используем сейчас, — ответил Хэ Цин.       — А если не получится?       — Тогда отклонение ци можно предотвратить единственным способом — заблокировать все силы главы Цзян, тем самым оборвав процесс в самой основе.       Цзян Чэн побледнел. Мгновение до него доходило осознание услышанного, а потом он наконец ожил и качнул головой.       — Нет, — сказал твёрдо. — Нет, нет, нет, нет. Так не пойдёт. Я не могу потерять всё именно сейчас. Любой способ, даже самый болезненный, но только не это, — сказал он. Цзян Чэн не мог позволить себе оказаться беспомощным именно сейчас. Он мог полагаться только на себя. И он был последней семьёй Цзинь Лина по матери. Кто будет заботиться о мальчике, если он исчезнет? Кто убедится, что Цзинь Лин не пострадает в этом клубке змей, именующих себя кланом?       Хэ Цин кивнул, и они возобновили процесс. Цзян Чэн послушно выполнял всё, что ему говорили, потому что он должен был преуспеть. Но вскоре отдалённый звук начал приближаться даже с теми ограничениями, что у него были, и однажды кровь пошла из носа ровно в тот же момент, когда Хэ Цин достал одну из игл. Они не подавляли отклонение ци — оно будто накапливало эффект, разрушая Цзян Чэна изнутри, заставляя гнить медленно и мучительно.       — Но что я делаю не так? Я не могу просто взять и перестать чувствовать! — в сердцах воскликнул он и тут же сделал несколько глубоких вдохов, успокаиваясь, чтобы не спровоцировать волну тошноты собственным взрывом. Хэ Цин отвлёкся от смешивания трав.       — Глава Цзян абсолютно прав, процессы души хунь зачастую неподконтрольны даже самым сильным заклинателям. Лишь немногие владеют собой настолько, что способны расколоть собственную душу после смерти, если она была привязана к чему-то ужасному. Наслышан, что этот навык принадлежал бессмертным вроде Баошань-саньжэнь.       Цзян Чэн отрешённо слушал эти речи, стараясь не свалиться в пучину отчаяния. Как вдруг его подёрнутые дымкой усталости глаза засияли необычайно ярко, и он повернул голову в сторону Хэ Цина с такой скоростью, что тот невольно забеспокоился.       — Раз существует такая техника, то я могу заблокировать ту часть себя, что провоцирует отклонение ци, — воодушевлённо сказал глава ордена.       — Такой способ определённо может существовать в теории, однако он довольно опасен… — начал Хэ Цин.       — Лучше попытаться, чем остаться без сил. Как глава Юньмэн Цзян, я обязан стремиться к невозможному. Мне нужна вся информация, касающаяся раскола души, — приказал Цзян Чэн, без труда войдя в свой строгий образ. Если есть способ выкарабкаться, то он готов обратиться к нему в любом случае, даже если придётся положить на это собственную жизнь.       Так между лекарствами и медитациями в рутину вписались трактаты о душе. Цзян Чэн скрупулёзно изучал каждый, чтобы понять принцип работы. Человеческая душа была чем-то сокровенным, поэтому любые манипуляции ей были строго запрещены, но запретный плод всегда был сладок. Когда-то и воскрешение мёртвых было запрещено, а благодаря Вэй Усяню вокруг бродили толпы подражателей, жаждущих быстрой силы.       Хэ Цин, пусть и сомневался в правильности решения Цзян Чэна, не стал с ним спорить. Он был единственным, знавшим об этом плане, и Цзян Чэн намекнул, что лучше такому числу знающих оставаться неизменным, чтобы не пришлось сокращать его своими руками. И так спустя часы и часы запутанных текстов, некоторые из которых приходилось расшифровывать вручную, они пришли к мысли, что Цзян Чэн сможет расколоть свою душу хунь, отделив от себя эмоции. Но слишком необдуманно было просто взять и рассеять собственную душу, поэтому стоило направить её в какой-то объект. Цзян Чэн задумчиво поглядывал на Цзыдянь — это было самое надёжное, что находилось при нём. Если предстояло куда-то запечатать осколок души, то только сюда.       Чем больше текстов читал Цзян Чэн, тем ближе к переносице сдвигались его брови. Это было тонкое искусство, и теперь он понял, почему никто не стал развивать и изучать его. Рассеять душу значило лишиться шанса на перерождение. Возможно, если часть души Цзян Чэна навсегда останется в этом мире, он тоже не сможет переродиться. Стоило ли оно того? Цзян Чэн мысленно вернулся к Хэ Цину, неустанно хлопотавшему, чтобы облегчить его жизнь; к ученикам, выстраивающимся в очередь чтобы похвастаться своими достижениями, когда у Цзян Чэна было время их послушать; к табличкам родителей и сестры, которым кто-то должен поклоняться, а он последний, кто мог это делать; к людям, возложившим свои надежды на Цзян Чэна и ждущим, что он сможет совершить чудо; к Цзинь Лину, чьи руки крепко цеплялись за Цзян Чэна в страхе отпустить каждый раз, когда он должен был уходить. Цзян Чэну ещё рано было выходить из игры, он много чего не сделал, но много хотел оставить после себя. Если придётся положить себя на алтарь, он был готов.       — Сделаем это, — твёрдо сказал он, и уголки губ Хэ Цина печально опустились.       Комнату Цзян Чэна в больничном крыле опечатали на тот случай, если у него снова случится сильный энергетически всплеск. Никто не знал, что произошло внутри, но через несколько дней Хэ Цин объявил, что глава Цзян преодолел отклонение ци. По ордену прокатилась волна радости, и к Цзян Чэну принялись ходить отряды гостей. Он был удивлён тем, как много людей на самом деле беспокоились о его состоянии и тайно молились, чтобы он смог выкарабкаться. Покручивая кольцо на пальце, Цзян Чэн принимал поздравления с натянутой улыбкой, про себя думая, что оно того стоило. Он больше не слышал мелодию флейты и не чувствовал ничего странного в своём теле. Внутри была пустота, а снаружи было тихо.       Когда Хэ Цин убедился, что Цзян Чэн находится вне риска рецидива, тот был официально освобождён и вернулся к работе. Хэ Цин провожал его долгим печальным взглядом, однако спина Цзян Чэна оставалась безукоризненно прямой, а шаг — лёгким. Он хорошо держался.       Первые дни Цзян Чэн привыкал к новому состоянию и следовал указаниями наведываться в больничное крыло каждый вечер. Он не чувствовал огромных изменений, но в разуме появилось странное ощущение лёгкости. Возможно, это было результатом накопительного эффекта успокаивающих чаёв, но Цзян Чэн чувствовал себя абсолютно спокойно, без труда контролируя все свои реакции. Он осторожно принялся укреплять свою духовную основу дальше, решив продвинуться в совершенствовании, чтобы новым уровнем компенсировать образовавшийся недостаток. На место пустоты пришла сила, и Цзян Чэн чувствовал метафорическую тяжесть в кольце, где была заточена часть его души.       Новая способность контролировать себя пригодилась как нельзя кстати, когда Цзян Чэн принялся фильтровать слухи и распространять собственную версию, что была выгодна и людям, и ему. Он без труда сохранял отстранённое лицо, когда отвечал на самые глупые вопросы, перестал раздражаться, если что-то шло не так. Цзян Чэн будто бы вырос над собой за то время, что провёл в четырёх стенах под действием лекарств и игл. Сначала он не видел ничего подозрительного в этом состоянии и даже решил отправиться в Ланьлин Цзинь сразу же, как только ему дастся преодолеть столь длинный полёт без риска навредить себе. Даже кошмары теперь не вызывали у Цзян Чэна ту бурную реакцию, что когда-то. Он просто просыпался и спокойно засыпал дальше через некоторое время. А видения приходили всё реже и реже. В одну из таких ночей Цзян Чэн подскочил на кровати, а кольцо на пальце изошлось безвредными фиолетовыми искрами. Цзян Чэн попытался потушить их, как вдруг оружие само по себе изменило форму, но вместо хлыста на полу у кровати Цзян Чэна оказался человек с его же лицом. Цзян Чэн смотрел на себя, а тот рассматривал его в ответ.       — Что ты такое? — спросил он без толики страха. Это чувство тоже со временем притупилось.       — Цзыдянь, — ответил человек с его лицом и поклонился. — Часть души мастера слилась с сущностью оружия, тем самым завершив моё рождение. Вы подарили мне жизнь.       Цзян Чэн смерил его оценивающим взглядом. Он будто смотрел в зеркало.       — Интересно. Позволишь испытать тебя? — спросил в предвкушении.       Не выпрямляясь, Цзыдянь ответил:       — Вы — мой хозяин. Я — оружие. У меня нет собственной воли, и я буду следовать любому приказу.       — Я бы никогда так не сказал. Не похоже, что ты часть моей души, — заметил Цзян Чэн.       — Может, проверим это в поединке? — предложил Цзыдянь, и в его усмешке Цзян Чэн с любопытством узнал себя в юности. Действительно очень интересно.       Цзыдянь обладал ровно теми же навыками, что и Цзян Чэн. Он не смел применять полную силу против своего хозяина, но продемонстрировал Цзян Чэну то, как пропускает электричество через себя. Цзян Чэн был удовлетворён. С этим можно было работать. Цзыдянь действительно являлся им, но обладал собственным разумом и суждением, что делало его занимательным собеседником и надёжным партнёром. Тут-то в голову Цзян Чэна закралась идея передать своё оружие Цзинь Лину. Он не мог навещать племянника так часто, как хотел, а за последние месяцы вообще позорно пропал из его жизни. А так он сможет защищать Цзинь Лина даже тогда, когда не сможет находиться рядом.       Цзыдянь ответил на это предложение безукоризненным согласием — всё-таки привязанность к Цзинь Лину передалась ему от владельца. Они оба были готовы костьми лечь за свою семью. Цзян Чэн мог доверять Цзыдяню как самому себе в прямом смысле. Назначив короткий визит в Ланьлин Цзинь, он взял с собой Хэ Цина, настоявшего на том, что должен присматривать за состоянием Цзян Чэна, пока то не стабилизируется, и отправился в путь. Тогда-то Цзян Чэн и осознал, что изменилось в нём.       Видя Цзинь Лина раньше, он ощущал целую бурю эмоций от вины и жалости до всеобъемлющей почти отцовской любви. При новом взгляде на мальчика Цзян Чэн не ощутил ничего, кроме тёплой нежности, что диктовала его желание защитить ребёнка и вложить в его маленькие руки собственную душу. Непривычно было настолько рационально подходить к своему же племяннику, чувствуя лишь отголоски того, что было раньше. Но может, оно было и к лучшему? Цзян Чэн не хотел растить ребёнка в печали и теперь он мог себе это позволить. Став лучше, он мог дать Цзинь Лину то, чего его племянник заслуживает.       Пока мальчик спал, Цзян Чэн велел кольцу перейти на него, и Цзыдянь обернулся браслетом на маленьком запястье. Цзян Чэн поцеловал Цзинь Лина в лоб и тихо сказал:       — Пусть это будет мой запоздавший тебе подарок.       И после этого он удалился, сказав, что собирается поправить здоровье, чтобы быть готовым забрать Цзинь Лина в Пристань Лотоса и заботиться о нём в полной мере. Цзинь Гуаншань лишь отмахнулся, снисходительно соглашаясь. У него самого последнее время со здоровьем было худо, как заметил Цзян Чэн. Но он не стал уделять этому внимание — самое важное было сделано, и Цзян Чэн был спокоен. А после расставания с Цзыдянем начали угасать и те искры эмоций, что он всё ещё ощущал. Это происходило медленно, и Цзян Чэн мог контролировать процесс от и до, чтобы другим перемена в его поведении не показалась странной. Только Хэ Цин всё провожал печальным взглядом, беспокоясь больше, чем следовало. Цзян Чэн ценил его преданность.       Он начал охоту на тёмных заклинателей, терроризирующих людей на принадлежавших Юньмэн Цзян территориях. Так Цзян Чэн сделал себе громкое имя, а со временем получил титул в народе — Саньду Шэншоу. Ему подходило, учитывая то, что второе своё оружие он добровольно отдал. Теперь хладнокровие главы Цзян списывали на непрекращающиеся убийства, а Цзян Чэн мог позволить себе притворяться куда меньше, чем раньше. У его пустого состояния были свои плюсы: теперь Цзян Чэн не поддавался эмоциям во время собраний и обсуждений, из-за чего был способен приводить объективные доводы и аргументы, периодически поражавшие многих. Старшие говорили, что молодой господин Цзян повзрослел и стал настоящим главой, и Цзян Чэн хмыкал себе под нос. Знали бы они цену такого успеха. Он не гордился собой и не ждал поощрения — Цзян Чэн лишь делал то, что должен был. Этого ему было достаточно.       С годами он привык к тому, в какое подобие себя превратился. Эмоции больше не обременяли его, а вместе со звуками флейты ушли тоска и скорбь. Цзинь Лин рос, и Цзыдянь являлся его лучшим другом и защитником. Цзян Чэн обладал всем, в чём нуждался, и ни разу не пожалел о том, чем ему довелось пожертвовать. Он даже не стал имитировать злость, когда Вэй Усянь вернулся к жизни, и сразу решил отдать того на попечительство Лань Ванцзи, раз уж тот так горел желанием. Пока Цзинь Лин в безопасности, а трупы не ровняют счёт с живыми, Цзян Чэн был готов с этим работать. По иронии судьбы, оказался неготовым сам Вэй Усянь.       По старой традиции, будучи неспособным усидеть на месте и не засунуть свой нос везде, куда только можно, он принялся донимать Цзян Чэна, каждый раз сталкиваясь с ним будто намеренно. Даже набрался наглости попросить забрать на допрос Сюэ Яна, пусть Цзян Чэн не собирался отказывать: благодаря этому он узнал много интересных дел, что творились в Ланьлин Цзинь, а Сюэ Ян вкусил свою же пилюлю, как и полагалось. Вэй Усянь продолжал всматриваться в Цзян Чэна так, будто при достаточно пристальном взгляде мог рассмотреть место, где душе не хватало одного осколка. Цзян Чэн не собирался ему мешать, но и рассказывать ничего не хотел. Об этом всё ещё знали только он и Хэ Цин. Стоило подозревать, что Цзинь Гуанъяо со своими источниками догадывался о происходящем. Цзян Чэн не боялся — он просто не мог, даже если бы захотел. Он лишь беспокоился о Цзинь Лине и его безопасности, занимался делами ордена и продолжал жить, как и полагалось. А тем временем Вэй Усянь продолжал влипать в историю, втягивая Цзян Чэна по старой привычке. Так тому и быть, — про себя решил Цзян Чэн. Похоже, Вэй Усянь всё ещё доверял ему, когда убедился, что не будет убит самым страшным способом. А какой в этом смысл? Судя по тем пятнам и лоскутам кожи, что заметил Цзян Чэн, предыдущая смерть Вэй Усяня была не самой приятной и без его участия.       Смешно было то, как перевернулось всё в этот раз: теперь Вэй Усянь гнался за Цзян Чэном после того, как тот решил остановиться и пойти своим путём. Их судьбы переплелись так туго, что уже невозможно было разорвать. Цзян Чэн не стал сопротивляться. Вэй Усянь искренне хотел защитить Цзинь Лина и испытывал острую вину за собственные действия — он осуждал себя лучше, чем Цзян Чэн мог бы при всём желании в своём нынешнем состоянии. И то, как Вэй Усянь открыто выражал свои чувства и пытался исправиться, нашло свой отклик в расколотой душе Цзян Чэна. Он ощутил тепло той самой нежности, что испытывал к Цзинь Лину, старательно прижимая эти тлеющие угли к груди, чтобы они вдруг не погасли. Цзян Чэн вновь пустил Вэй Усяня в свою жизнь. Если тот был готов смириться и играть по правилам, то ему всегда найдётся место после того, как он признал свои ошибки. Но это будет потом, а после полноценного воссоединения в Зале Предков их ждала встреча с Цзинь Гуанъяо.       Отношение Цзян Чэна к Цзинь Гуанъяо было таких же прохладным, как и ко всем остальным: мужчина являлся дядей Цзинь Лина и заботился о нём, поддерживая на каждом шагу, чего было достаточно. Кто же мог подумать, что за тёплой улыбкой скрываются столь острые клыки? И всё же Цзян Чэн был благодарен ему за эти тринадцать лет. И за то, что смог в очередной раз взять в руки Цзыдянь, соприкоснувшись с давно утраченной частью себя самого.       Это ощущалось как глоток свежего воздуха после дождя. Глаза сами по себе раскрылись чуть шире, а ритм сердцебиения ускорился, чего не случалось уже очень давно. Цзян Чэн вдохнул жизнь и бросился в атаку. Давно он не получал какого-либо внутреннего отклика от сражения, и эхо давно усопших эмоций почти оглушало. Однако Цзинь Гуанъяо не рассчитал, что Цзян Чэн не был способен ожить даже с Цзыдянем в руках. Услышав о том, чьё золотое ядро вращалось в его теле, Цзян Чэн испытал лишь секундную искру того гнева, что в другом случае мог затмить бы глаза и привести к необдуманным действиям и словам. Но он лишь поблагодарил Цзинь Гуанъяо и обездвижил его, не желая слушать ничего больше.       Вэй Усянь выглядел так, будто мог умереть на этом самом месте, а отголоски прошлого затихли в то же мгновение, когда рука Цзян Чэна перестала касаться Цзыдяня. Он догадывался, что что-то было не так с его золотым ядром. Баошань-саньжэнь не могла допустить ошибку, а Цзян Чэн слишком старательно совершенствовался, чтобы просто взять и погибнуть из-за отклонения ци. Теперь многое вставало на свои места, и он даже не был удивлён, лишь хотел узнать, почему Вэй Усянь не стал рассказывать ему правду. Услышав весомый довод, Цзян Чэн отступил. Он не собирался имитировать злость, когда на деле ничего не чувствовал. И судя по виду Вэй Усяня, это само по себе было страшным наказанием для него. Осознание того, что его стараниями Цзян Чэн в какой-то мере перестал являться собой. Придётся лишь смириться с этим.       Когда в храм ворвался труп Не Минцзюэ, вариантов оставалось не так уж и много. Вооружённый мечом и Цзыдянем, Цзян Чэн мог попытаться заарканить его и с помощью Призрачного Генерала мог бы даже преуспеть, но это был слишком ненадёжным план. Он пошёл на отчаянный шаг и отдал Чэньцин её исконному владельцу. В уши снова ударила мелодия флейты, пугающе знакомая, и сердце Цзян Чэна вновь подпрыгнуло в груди. Не поддаваясь чуждым эмоциям, он делал своё дело, ничем не дав понять, что звук этой флейты когда-то давно свёл его с ума и чуть не свёл в могилу. Теперь же это был всего лишь звук. И когда Вэй Усянь оторвал флейту от губ, Цзян Чэн слышал тишину.