Timeline

Здесь всё, как прежде, но вместе с тем уже совсем по-другому. Он меняется: ему снимают повязки после череды сложных операций, его кожа чистая, без единой царапины, которая могла хоть как-то напомнить инцидент, связанный с той аварией. Врачи говорят, они и зрение его исправили, а это означает, что надобности в тех вечно замотанных изолентой очках больше нет. Его каштановые волосы становятся длиннее в ходе течения времени, но кое-что остаётся таким же, как и было с самого его попадания сюда: он так и не приходит в себя. Аппараты отслеживают пульс сердца, через маску подаётся воздух, вентилирующий лёгкие, многочисленные устройства поддерживают в организме важные процессы, необходимые для сохранения жизни. Некоторые органы в этом теле новые, они были выращены из его же стволовых клеток, чтобы снизить процент их отторжения при пересадке в искалеченную оболочку. Его буквально собрали по кусочкам заново, по каждой из сломанных костей и сдвинутых позвоночных дисков. Врачи говорят, тело Тэхёна справляется с регенерацией очень даже хорошо. Он буквально «новый» внутри, словно только что родился. Однако дышать без помощи он не способен, и нельзя спрогнозировать, придёт ли он в себя хоть когда-нибудь, даже если ему восстановили все повреждённые нейронные связи и синопсисы. Так теперь будет всегда? Юнги часто моргает, медленно выдыхая с тяжестью в груди переработанный в углекислый газ кислород. Его рука бережно держит расслабленную и неподвижную ладонь Тэхёна в своей, а подушечка большого пальца едва ощутимо поглаживает чужую кожу по ямочкам между костяшек. Внутри пусто, темно, там больше нет нитей, нет звёзд, нет своей планеты. — Я больше не чувствую тебя, — его слова тихие, они звучат практически шёпотом, как если бы в палате, кроме них, находился кто-то ещё, а Юнги не желал быть услышанным. — Знаю, до нашей встречи я вообще не хотел ощущать тебя, но я понятия не имел, что пустота будет чувствоваться так ужасно больно. Без тебя… Без тебя нет звёзд, Тэхён. Нет Вселенной. Ты утащил её с собой, оставив меня во мраке. Юнги смотрит на его молодое лицо, зная, что там, за закрытыми веками, на которых даже ресницы не трепещут, в тех глазах, должно быть, столько никому так и не раскрытой боли… — Если ты слышишь меня, дай мне хоть самый маленький намёк на то, что ты здесь… Прошу, Тэхён. Я… Я не понимаю, что происходит. Почему вижу тебя во снах… Расскажи мне, что это? Я, кажется, совсем двигаюсь рассудком. Это явь? Это твоё прошлое? Это виденья? Ты что-то пытаешься мне показать? Неподвижное тело так и остаётся в том же положении, каком находится. Тэхён даже не дёргается, как если бы просто крепко спал. Какой сон? Чушь всё это. Отключи аппараты — и он, считай, мёртвый. — Прости меня. Душа моя, прости, — в уголках глаз скапливается влага, поэтому Юнги быстро-быстро моргает, вскинув голову к верху, чтобы прогнать это чувство. Кажется, помогает, но в носу всё равно неприятно колет. — Я уже извинялся, но мне кажется, ни одни слова ни на что не повлияют. Никакое количество вины не изменит прошлое. — Сегодня я кое с кем встречусь… Да-да, встреча с Хосоком уже скоро, и это не может не дарить надежду на то, что хотя бы какие-то вещи вскоре станут понятным. — Возможно, сегодня я получу хоть какие-то ответы. Если всё это — твой способ меня наказать, наказывай, как тебе угодно, только очнись, хорошо? Ты нужен своей семье. Ты нужен мне. Ты же моя Вселенная. Ты же мой предначертанный. — Я немного узнал твоего брата, — Юнги кривит губы в безобразной пародии на улыбку, хотя на самом деле сам Чонгук у него отнюдь не вызывает каких-то весёлых чувств. Это мальчик с огромнейшим душевным разломом внутри, заполненным непосильным грузом боли и одиночества, которое он никогда ни перед другими, ни перед самим собой не признает. — Он… Юнги не успевает договорить, как за спиной тихо отворяется сенсорная прозрачная дверь. Фраза «помяни черта» ещё никогда прежде не играла с Юнги столь суровую и злую шутку. Он только заговорил при Тэхёне о его младшем брате, как на пороге палаты оказывается сам Чонгук во плоти. Спокойный, даже немного смирившийся взгляд тут же воспламеняется, как спичка; в этих глазах то мечутся неукротимые молнии, то плещется жидкий, расплавленный гнев, направленный на Юнги. — Какого?.. Что ты здесь забыл? Стоило бы ожидать, что простого «здравствуйте» от Чонгука в ярости вряд ли услышишь. Юнги понятны эти бури внутри мальчишки, наверное, себя он в аналогичной ситуации вёл бы ещё хуже. Интересно, если бы сейчас рядом с ним был Чимин, он был бы настолько же взвинчен? Наверное, нет, ведь присутствие истинного должно глушить всё негативное, что испытываешь в моменте. Юнги гонит эту мысль взашей так же быстро, как она успевает посетить голову. Нет. Чимин должен был сделать всё правильно и тактично разорвать с ним связь, даже если сам разрыв заключался бы лишь в формальности правильно подобранных слов и установлении невидимых рамок, которых нужно было бы придерживаться им обоим. Договор был таким. — Здравствуй, Чонгук, — Юнги старается до последнего оставаться с ним хотя бы вежливым, несмотря на то, насколько сильно натянуты и напряжены между ними отношения. Несмотря на то, что какое-то время назад этот человек пришёл в его дом с оружием, собравшись с силами отнять его жизнь за жизнь брата. — Я задал тебе чёткий вопрос, Мин Юнги! Не пытайся уйти от ответа! — Я и не пытался, — Юнги меланхолично ведёт плечом, стараясь не терять манеры и выдержанный прохладный тон, даже если Чонгук с самого начала решил опустить правила обычного этикета, и позволяет себе вольности в необдуманных и неосторожных высказываниях. — Я просто пришёл проведать его. Но уже ухожу. — Просто?! — Чонгук срывается на ядовитый смешок, не сводя с Юнги пристального взгляда. Глаза гордые, обиженные, непокорные и упрямые до самого конца. — А у тебя, я так посмотрю, всё «просто», да? Просто захотел и пришёл. Просто захотел и ушёл. Думаешь, ты имеешь право приходить сюда? — Чонгук… — Нет! Ответь мне! Что даёт тебе право быть здесь? Дышать с ним одним воздухом, смотреть на него? Ты бросил его, ты от него отказался, а ваша метка угасла. Тебя больше ничего не должно с ним связывать. Насколько я понимаю, меридианы вашей связи разорваны, и ты больше его не чувствуешь, так почему ты не идёшь открывать за это шампанское? М? Ты теперь свободен, как ты этого и хотел. Так что возвращайся-ка к своему мужчине и больше не приходи, тебе ясно? Тэхён — моя забота. Не твоя. Оставь нашу семью в покое. Ты и Чимин. Оставьте нас. Мы как-то жили без вас, как-то и дальше проживём, вам ясно? Идите и живите себе счастливо, как хотели. Упоминание имени Чимина отзывается уколом где-то внутри них обоих. Для одного Чимин — избранник сердца. Для другого — избранник души. — Знаешь, Чонгук, ты можешь ненавидеть меня, сколько тебе влезет. Но не стоит ненавидеть Чимина, ладно? Никто не виноват в том, как сложились обстоятельства. Он хороший человек. — А Тэхён — плохой? — сразу же ввязывается с ним в спор Чонгук, заново загоревшись. — Так ты оставил моего брата потому, что твой Чимин — «хороший»? — Я не хотел, чтобы всё так произошло. Мы с Чимином любим друг друга, Чонгук. — Я не нуждаюсь в этой информации, — Чонгук перед ним старается казаться крепким и не впечатлённым, но Юнги не может не заметить тень возмущения, скользнувшую в резкости брошенных слов. Сам Чонгук, быть может, плевать на всё это хотел, но та часть его, которая предана, привязана, о б е щ а н а Чимину, сейчас вопит воплем от боли. Его истинный с кем-то другим. Он греет чужую постель. Он говорит о нежности и чувствах не с ним. Разумеется, Юнги не собирается рассказывать Чонгуку о том, что с ним происходит что-то странное, и касается это Тэхёна напрямую, непосредственно. Почему все сны о нём? Почему Юнги в них — лишь скитающийся призрак, не имеющий возможности вмешаться или как-то изменить ход событий? Юнги мягко гладит руку Тэхёна напоследок. — Я зайду к тебе чуть позже, Тэхён, — предупреждает он так, словно неподвижная голова его соулмейта сейчас кивнёт в согласие этому плану. Пальцы касаются большой зелёной кнопки на сенсорной панели двери, и та тихонько отворяется, позволяя Юнги покинуть палату, оставив разгневанного Чонгука наедине с его братом.

***

Он зайдёт чуть позже. Чонгук раздражённо закатывает глаза, зычно и устало цокая языком. Ага, да как же. — У него хватает наглости причинять тебе боль даже сейчас, когда ты совершенно беззащитен, — цедит он сквозь стиснутые зубы, опускаясь на то кресло у койки Тэ, на котором ещё несколькими мгновениями ранее сидел Мин-будь-он-не-ладен-Юнги. Взгляд изучает профиль Тэхёна, инспектирует на предмет изменений. — Я обещаю найти способ запретить ему видеть тебя. Пока не знаю, как это провернуть, но я найду решение. Прости за этот цирк, хорошо? — Чонгук берёт в свои горячие ладони неподвижную руку Тэ и прижимает её к своей щеке. — Я… Я знаю, что ты был бы сейчас недоволен тем, как я разговариваю с твоим истинным… Но по-другому у меня пока что не получается, даже если часть меня понимает, что он не виноват. Я… Я постоянно зол, Тэ. Я так зол на всех, на весь этот чёртов мир… И это первый раз, когда Чонгук навещает его с тех самых пор, с той самой страшной ночи, когда Тэхён попал сюда. — Прости, что не приходил к тебе раньше. Я… Знаешь, всё время считал себя сильным, выносливым, но в моменте, когда я увидел тебя… Искалеченным, с открытыми переломами, всего в крови, изнасилованным, меня просто не хватило. Я едва справился с этим, я едва нахожу в себе силы даже просто быть здесь сейчас, потому что мне очень стыдно перед тобой, Тэхён. Больше всего на свете сейчас хочется испытать на себе его осуждающий взгляд, прочувствовать весь вес его негодования и неодобрительного бормотания. Повышение голоса никогда не было коньком Тэхёна, однако это не значит, что он не умел ругаться. Господи, пусть он очнётся и выругается на него. Пожалуйста. — Мне показалось, что я даже не успею сказать тебе «прощай». Что я потерял тебя. А ещё я оставил маму в тот самый момент, когда был ей нужен больше всего на свете. Я ужасен. Ужасный брат и ужасный сын… Меня выпотрошило, опустошило всё, что произошло за те мучительные дни. Твой истинный, который стал причиной твоих слёз… Твоё состояние, когда нам не могли дать гарантий, что ты выживешь… А затем нарисовались те мутные чуваки при деньгах, которые назвались твоими братьями… Я ведь… Я ведь единственный, кто был с тобой всю жизнь, Тэ. Я твой брат хотя бы по праву. Мы же… Мы же вместе прошли через такое количество дерьма, знаешь… А тут приходит этот твой шеф, который оказывается твоим братом по отцу, и пафосно заявляет, что закроет деньгами все нужды. Я… У него спирает дыхание в сжимающейся груди. — Я резко ощутил себя никем рядом с ним. Никем для тебя. Я никак не могу повлиять на твоё состояние, я не могу оплатить счета или что-то ещё. Всё, что я могу, — это быть рядом с тобой. Разбивать лица ради тебя. Ломать кости ради тебя. Защищать тебя. Но разве это как-то тебе поможет? А затем с ним случился Чимин. Что-то с чувством колет прямиком в сердце, там, где болей из-за этого человека в принципе быть не должно. Это не более, чем продиктованная воля дурацкой метки. — Ты так много всего пропустил… Я встретил своего предначертанного. Своё море. Свой океан. Свою тишину. — Угадай, кто был этому рад больше всего? — он позволяет себе улыбнуться, а пальцы невольно скользят по ткани толстовки, которая скрывает неоновый свет метки. — Мама всё ещё считает, что я изменю своё решение, но после того, как я узнал, кто мой соулмейт, это уже невозможно. Наверное, судьба смеётся над всей нашей семьёй. Надо мной. А иначе зачем ей сводить меня с Пак Чимином? Да-да, тем самым Пак Чимином. Тем самым, ради которого Мин Юнги отверг Тэхёна. — Мы прокляты, Тэ. Похоже, мы прокляты. Я стараюсь вести себя так, словно меня всё это не задевает, словно Чимин мне никто, о чём я не стесняюсь даже сказать ему лично, выплюнув в лицо. Но знаешь, что меня пугает? То, что я продолжаю думать о нём. То, что меня к нему тянет. Я был готов бороться с чувствами метки, понимал, что на это уйдёт какое-то время. Я слышал со слов мамы, видел, как это было у тебя и Юнги… Я думал, что готов, что я крепкий и непоколебимый… Но, чёрт… Когда он оказывается рядом, когда смотрит на меня, я, кажется, живу его взглядом. Когда он говорит со мной, складывается впечатление, что я живу его голосом. Ненавижу это чувство. Ненавижу эту власть, которую имеет надо мной природа метки. Я смотрю на него — и вижу море, Тэхён. Я вижу море в чужом человеке. Я вижу там свою тихую гавань. А так быть не должно. Он даже не знает этого Пак Чимина. Он и не хочет его знать. Ему всё это незачем. — Ты очень нужен мне, Тэ. Мне… Мне страшно, хотя так и не скажешь, наверное, просто глянув на меня. Мне… Очень страшно. Я боюсь потерять себя и предать всё, во что я верил, всё, к чему стремился. Кажется, я действительно ненавижу Пак Чимина. По крайней мере, я очень хочу этого, хочу ненавидеть его и считать причиной всех своих бед.

***

На сердце не спокойно. Ему хочется плакать, если учесть то, что ничего такого за день плохого не свершилось. Чимин выпивает стакан воды; должно быть, он просто переутомлён и эмоционально выжат последними днями. Но откуда внутри так много отчаяния? Почему сейчас оно ощущается так остро? Эмоции кажутся такими близкими, но в то же время ему, Чимину, они чужды, словно их переживает в полной мере кто-то другой, а до него докатывается лишь приглушённое эхо. — Ч-Чонгук?.. — шепчет он себе же под нос в недоумении. Эти чувства — Чонгуковы? Чимин как-то читал, что связь истинных порой может проявляться особенно сильно в отличие от других случаев. Некоторые пары соулмейтов могут чувствовать друг друга физически, даже если их разделяют километры: в тех местах тела, где больно одному, другому может быть дискомфортно. Ещё бывают случаи телепатии, на основе которой так любят снимать сериалы и пишут множество книг: партнёры в таком случае способны чувствовать друг друга так хорошо, что им даже не будут нужны слова, дабы изъясняться. Какое-то время Чимину казалось, что их с Чонгуком связь особенно заметно отличалась синхронностью: соулмейты часто сталкиваются с множеством случайностей и совпадений в своей жизни, которые подталкивают их ко встрече друг с другом. Они так часто бывали в одних и тех же местах в одно и то же время, что было уже сложно поверить в загадочный произвольно брошенный кубик случая. Но общая эмпатия? Он подходит к окну и отворяет форточку, чтобы впустить свежий и прохладный воздух в комнату. Долгий и медленный вдох, а затем такой же выдох. За окном раскинулся город, где неоновые огни и голограммы создают впечатляющий контраст с небом, когда наступает ночь. Высокие небоскрёбы с витиеватыми архитектурными линиями поднимаются вверх, их поверхности покрыты бесконечными экранами, на которых мелькают рекламы и новости. Летающие автомобили скользят между зданиями, оставляя за собой световые следы, быстро рассеиваемые потоком ветра. Неоновый свет озаряет всё вокруг, отражаясь от мокрого асфальта и создавая яркие блики, которые словно оживают в тенях. По крыше соседнего здания медленно ползёт рекламный дрон, проецирующий на стену огромную голограмму с изображением предоставления медицинских услуг по видоизменению метки. Чимин опускает взгляд на свою, которую, находясь дома, он уже какое-то время прекратил скрывать от взора. Подумать только: Чонгук есть в его жизни десять дней, этим вечером Чимин тихонько отметит одиннадцатый. Как же разговаривать с ним? Есть ли к нему в принципе хоть какой-нибудь подход? Чонгук так старательно отталкивает его от себя, не позволяя даже нормально поговорить о том, кем они друг другу приходятся. Да, возможно, им не стать ни любовниками, ни партнёрами, но научно доказано, что соулмейты, остающиеся рядом друг с другом, даже если предпочли выбрать иной путь, чем предложила метка, всё равно чувствуют себя намного счастливее, когда живут, не избегая любой коммуникации. Отказ от истинности уже наносит неизгладимый след меридианам связи между соулмейтами. Если можно избежать лишний раз боли, почему бы не сделать это? Чимину ничего не нужно, только знать, как себя чувствует Чонгук. Знать, что он в порядке. Знать, кто мутит воды его океанов. Кто находится в центре его ураганов. Так сильно хочется к нему… Где он сейчас?! Чиминова натренированная годами рациональность говорит «прощай», а на смену заступает безрассудство. Он нетерпеливо кусает полную нижнюю губу кромкой зубов и тратит порядка нескольких минут на то, чтобы найти свой телефон. Ещё через мгновение его глаза уже сияют от предвкушения: он сделал заказ новой кухонной техники с доставкой на дом. В их с Юнги доме, конечно, ничего не отстаёт от последних новинок моды для дома, но сам заказ — лишь предлог для встречи. Каприз души. Жажда метки. Чонгук вряд ли будет рад этому, но не сможет отвертеться, поскольку это его работа. Чимин просто с самым невиннейшим обликом разведёт руками и спишет всё на ещё одну случайность. О чём он сразу не подумал, так это о том, что не только Чон Чонгук работает в данной службе доставки. Помимо него там есть ещё минимум десять человек на одной же с ним смене. Так и случается, что новый блендер и мультиварку ему привозит какой-то совсем незнакомый доставщик, который никак не оказывается его Чонгуком. Часть Чимина совсем не хочет признавать, что подобные выбрыки — с внезапными неукротимыми порывами заказать, что угодно, лишь бы хоть что-то из этого доставил и м е н н о о н, — это всё равно что тыкнуть пальцем в небо. Но себя сейчас побороть сложно, поэтому первая неудача не сбавляет настрой, и Чимин сразу же покупает новую кофемашину. Она, разумеется, будет в основном для Юнги, но всё же. Он ждёт ещё полчаса, пока кофемашину доставят к нему, но это ничего толком не даёт. — Подпишитесь вот здесь, пожалуйста, — Чимину передают планшет и стилус, а он сокрушённо вздыхает, вглядываясь в лицо напротив: в нём нет ничего родного, ни мелкого шрама на щеке, ни гремящих грозных молний в глазах тёмно-серой радужки. — Да, конечно. Судьба не преподносит ему желаемого и в третий раз, когда новый холодильник с трудом опускается на пол. Судьба не выполняет его просьбу и после. Вся гостиная занимается различными коробками, подевать которые Чимин не знает куда. — Что я делаю вообще? — он одёргивает себя от скоропалительной идеи испытать удачу снова. Очевидно, сегодня она не на его стороне, и Чонгука ему не увидеть. — Почему я, собственно, так рвусь к нему? Это безумие, Чимин. Остановись. Вы же всё прояснили с ним. По факту, сложно было назвать их последний разговор прояснением сути вещей. Чимин очень недоволен результатом их кривого диалога. Он пришёл к этому в ходе разбора и анализа собственных действий и слов, состоявшихся на досуге в его голове. Хотелось бы проделать работу над ошибками и показать лучшие результаты. Но как? Как делать это так, чтобы не опускаться до его уровня? Даже сейчас, Чимин столько всего сгоряча заказал, а мальчишка так и не появился. Что за ребячество? Наверное, он до сих пор находится под влиянием метки. Он совершает поступки, которые на него-прежнего, него-без-Чонгука совсем не похожи. Они невзрослые, невзвешенные, необдуманные, а подобным Чимин никогда не славился. Чимин переключается на трель телефонного звонка, опуская задумчивый взгляд на дисплей: входящий от папы. — Привет, пап, — он старается звучать приподнято и спокойно, как только отвечает на звонок. «Сынок, ну как ты там?» — Да потихоньку. Работаю… А вы как там с мамой? — Чимин зажимает телефон между ухом и плечом, чтобы обе руки оказались свободными, и можно было ими сдвинуть с прохода одну из коробок. «У нас всё в порядке, не беспокойся. Твоя мама просто умирает узнать подробности о твоём истинном, но я настоял на том, чтобы она не дожимала с расспросами, а подождала, пока ты сам решишь нам рассказать. Прошло уже какое-то время, а от тебя не было ни весточки, и вот мы немного беспокоимся, Чимин. Всё хорошо? Как всё прошло?» Его зовут Чон Чонгук, и он пришёл в мой дом, чтобы убить Юнги. — Прости… Я… Я совсем в эти дни замотался. Мы с Юнги на нервах. «Что такое? Вы поссорились? Это из-за появившихся у вас истинных?» — голос папы звучит крайне переживающе, отчего Чимин не может сдержать в себе тяжёлый вздох. — Мы не ссорились, просто… Много всего навалилось. Кое-что ужасное случилось с соулмейтом Юнги, пап. Кое-что очень ужасное, но подробностей я пока раскрыть не могу, так как сам не знаю, что происходит. «Это же тот мальчик, верно? Ким Тэхён? Один из жертв Лим Сумина? — и после тихого угуканья сына мужчина продолжает: — Боже, бедный ребёнок… Юнги в порядке?» — Он не в порядке, хотя работает над этим. Их с Тэхеном таймлайн, он остановился. Мы с Юнги… Мы оба стараемся быть сильными друг ради друга, но порой это сложно… Юнги проходит через боль и испытания, которые мне не ведомы, а потому я не имею понятия, чем помочь ему, как облегчить для него новую суровую реальность. А ещё этот Чон Чонгук!.. «Чон Чонгук? — переспрашивает папа о новом имени, прежде ещё не фигурировавшем в ходе их разговора. — Кто такой Чон Чонгук?» — Так… Так зовут моего соулмейта, — Чимин прикусывает кончик языка и делает небольшую разъяснительную паузу. — Чонгук. «Значит, это мужчина. Старше?» — Младше. На целых одиннадцать лет. «Вот как. Уже разговаривали?» — О да, — Чимин коротко и цинично делится впечатлениями и закатывает глаза. «Что-то, я смотрю, ты не особо счастливым звучишь. Выкладывай, что стряслось». — Всё сложно и в двух словах не объяснишь… Но если уж совсем коротко, то мой соулмейт меня ненавидит, потому Юнги выбрал меня, а не Тэхёна, потому что Тэхён — старший брат Чонгука. «Что-что?! Погоди… О чём ты?» — Истинный Юнги и мой истинный — братья. Чонгук считает, что в том, что стало с Тэхёном, есть наша с Юнги вина, а потому… Папа какое-то время не осмеливается заговорить, молчит, как будто переваривает весь шквал услышанной информации. «Чимин…» — Чонгук работает в сфере доставки, — он находит лучший путь рассказать о том, как они познакомились. Это включает небольшую ложь во благо: — В вечер нашей встречи Чонгук кое-что доставлял в наш с Юнги дом… А перед глазами яркие картинки: два силуэта, вспышки молнии, шумящий ливень и пистолет, чьё дуло направлено на цель. И метка. Метка, которая забилась временем чужого имени. — Когда я пришёл домой, Юнги как раз расписывался за доставку. Там мы и встретились. Мы… Мы с Чонгуком… Не то чтобы разобрались во всём… — Чимин поджимает губы, собираясь с мыслями. — Пап… У нас с ним особо сильны меридианы эмоций. Раньше я думал, что мы с ним синхронны, но… Я, кажется, чувствую его боль, его злость, его отчаяние и все другие эмоции, которые он переживает. А ещё… Складывается впечатление, что наша встреча что-то меняет во мне… Меняет меня. Мне сложно это объяснить… Вот как сейчас: заказал половину кухни ради перспективы просто увидеть его. Взрослый бы на такое пошёл? «Истинность открывает в тебе те стороны, которые спали, которые ты в себе ещё не видел. Такова наша природа. Вселенная стирает границы между нами и нашими предначертанными. Вы меняете друг друга. Но, думаю, об этом тебе стоит поговорить с мамой. У неё и её истинной дела обстоят куда лучше моего. И про развитые меридианы эмоций она тебе расскажет больше». — Но я не хочу меняться. Вернее… Я… Я боюсь этого и одновременно хочу посмотреть, к чему это приведёт. «О таком тебе лучше будет поговорить с мамой, правда, Чимин. Из меня ужасный советник в подобных делах». — Пап?.. «Да, сынок?» — Можно?.. Можно я спрошу что-то личное у тебя? И это останется между мной и тобой, хорошо? Не говори маме, пожалуйста. «О чём ты хочешь знать?» — Ты думаешь о ней? — Чимин запинается в нерешительности, но всё же отваживается поинтересоваться: — Когда ты с мамой, ты думаешь о той женщине? Твоём соулмейте? «Прежде всего, ты должен знать, что я люблю твою маму всем сердцем. Но чувства к тем, кто не являются нашими истинными, никогда не будут ощущаться полноценно. Мы с твоей мамой любим друг друга. Я у неё для сердца, а её истинная — то, что исцеляет и держит её душу. Именно поэтому твоя мама не захотела разрывать связь полностью. Она счастлива сейчас. Думаю ли я о той женщине? Да. Все эти годы думал. И это не только желание упасть перед ней на колени в раскаяниях». Значит ли это, что они с Юнги обречены всегда думать о ком-то ещё? Значит ли это, что Чимину никогда не удастся установить с Чонгуком нужную эмоциональную дистанцию? На задворках души никогда не будет Юнги. Лишь Чонгук. — А как… Как долго тебя не отпускало действие метки после встречи с ней? «Первые часы — самое сложное, а там полегчало. Я умудрился разорвать свои меридианы в первые же мгновения после нашей встречи лишь чудом. Твоя мама любит верить в то, что именно чёткий вердикт моего сердца помог мне тогда всё решить, но по правде сказать, я не знаю. Я просто знал, что люблю твою маму, что люблю тебя, что вы моя семья, и что я не смог бы простить себя, если бы моя истинность стала причиной ваших страданий». Папина любовь была так сильна… А между Юнги и Чимином что, недостаточно крепкая, дабы судьба уже отвязалась от них? «Я не горжусь тем, как поступил тогда. Но это была моя плата за ваше счастье. Мне чего-то не хватает всю мою жизнь. Я неполноценен, потому что добровольно отказался от всего, что связанно с моей предначертанной. Надеюсь, ты пойдёшь по стопам своей мамы и найдёшь верный путь, как установить мир между тем, чего желает сердце и требует душа». — Этого… Будет сложно достичь… «Твоя мама не один год работала над взаимодействиями с её соулмейтом. Решение не придёт к тебе в мгновение ока, Чимин. Тебя ждёт много кропотливой работы. Если ты действительно хочешь, чтобы этот мальчик, Чон Чонгук, был частью твоей жизни, тогда не сдавайся, ладно?» Чимин оборачивается на клацающий звук входной двери, когда умный помощник по дому Сандэй приветствует второго владельца квартиры с возвращением. Юнги ушёл рано утром и не сказал, куда. Он выглядит уставшим и вымотанным, серебряную чёлку небрежно растрепал порывистый ветер. Он снимает пальто и оставляет его в коридоре, тут же натыкаясь на первую не распакованную коробку кухонной электроники, которая находится на его пути. Глаза становятся задумчивыми, недоумёнными. — Пап, я перезвоню тебе чуть позже, хорошо? «Конечно, сынок». — Спасибо за этот разговор. Мне было это нужно. «Мы с мамой всегда на твоей стороне, Чимин. Что бы ни случилось. Люблю тебя». — И я тебя, пап. Чимин завершает звонок, опуская телефон в карман домашнего шёлкового халата. Он наконец полностью обращает всё своё внимание на Мин Юнги, аккуратно обступающего коробки, чтобы проделать себе путь к кухне и налить в стакан немного виски. — Ещё даже не вечер, а ты уже пьёшь? — Чимин не осуждает, даже если может показаться, что его голос звучит именно так. — Мой истинный на грани смерти, мне можно, — на одной ноте процеживает Юнги низким тоном, одним большим глотком опустошая то количество алкоголя, которое плескалось на дне гранёного хрустального стакана. — Где ты был этим утром? — Чимин складывает руки на груди, чувствуя себя немного ревностно. Он помнит, он обещал не вести себя так, понимая, что истинность не станет выше того, чем они являются с Юнги. Но та часть его, которая любит его, любит Мин Юнги, не может закрывать глаза на то, сколько времени его мужчина проводит с другим. Он с ним и во снах, и в реальности. — Ты знаешь, где, — Юнги отвечает коротко и поднимает на него взгляд, глядя прямо. — Почему ты не написал мне? Не сказал, что идёшь к нему? Чимин от обиды кусает губу до лёгкой трещины, которая начинает кровоточить, во рту становится самую малость солоно. Внутри он понимает, что глупо обвинять Юнги в потребностях его души, учитывая то, что сейчас он в каком-то смысле болен после случившегося с Тэхёном. Но Юнги ему словно не доверяет, и Чимин не может понять, где и как мог проколоться. — Это что-то изменило бы? — и повисает небольшая пауза. — Я делаю всё, что в моих силах, Чимин, чтобы избавиться от этой штуки. Я боюсь каждый раз засыпать, потому что там везде он. Я дико устал. Уж прости, что я уделяю тебе сейчас меньше времени. Я обещаю наверстать всё, когда с собой разберусь. Я делаю это ради нас, пойми. Чимин лишь обнимает себя за плечи и опускает в пол взгляд. Юнги прав. И почему Чимин только взбесился? Как будто то раздражение, которое он чувствует в Чонгуке, нашло свой выход в нём, в Чимине. — Я ходил к нему попросить прощения, — чуть спокойней проговаривает Юнги. — Я уже не знаю, что и думать. Если каждое моё «прости» хоть как-то повлияет на то, что со мной происходит, я должен попытаться, Чимин. Для меня… Для меня словно вся жизнь после этого стала на паузу. Чимин молчит, не в силах подобрать слова, чтобы хоть как-то оправдать себя. Хочется поделиться с Юнги своим открытием, хочется рассказать ему о том, что он эмоционально чувствует Чонгука, что его гнев становится их общим, как и радость, как и печаль. Но время, кажется, не подходящее. — Ты решил раскурочить кухню и сделать тут всё по-другому? — Юнги осматривает коробку у своих ног, а затем прослеживает взглядом ещё с десяток доставленной не распакованной техники. — Что на тебя нашло? — Я… Юнги внимательно присматривается к продублированной квитанции о получении доставки; она выписана той самой компанией, на которую работает Чон Чонгук. — Чимин?.. Кажется, именно взгляд выдаёт Чимина с концами. Он пристыжённый, тяжёлый, из-под вереницы густых ресниц. Отказывается подняться, чтобы встретиться с пытливым взором любимого человека, стоящего напротив. — Ты… — Юнги удаётся смутить его ещё больше, поделившись вслух одними лишь догадками. — Ты ждал его? Я прав? Ты ждал, что одну из этих коробок сюда привезёт Чонгук? Нет смысла отрицать и убеждать в обратном. Чимин не привык лгать Юнги, однако сейчас он не может ни слова сказать. Ни подтвердить, ни опровергнуть. Но молчание, как говорится, и так знак согласия. Юнги ещё какое-то время глядит на коробки, затем на Чимина, а затем его уставшее лицо становится бесстрастным. — Он не на работе, если тебе интересно знать. Я встретил его в госпитале этим утром, пока навещал Тэхёна. Он, как всегда, был крайне «мил». Чиминовы губы приоткрываются, как будто он собирается что-то сказать, однако он не произносит ни звука. — Он просил передать, чтобы ты оставил его в покое, — ровный голос тем не менее звучит вполне ядовито, как будто Юнги силится уколоть Чимина своим посланием. — Сказал, что как-то умудрялся прожить без тебя раньше, и как-нибудь дальше проживёт. Оставить в покое. Что ж, у Юнги получается сделать больно. Не то чтобы это не было очевидно, но как соулмейт Чимин взаправду чувствует, как где-то внутри натягиваются и надрываются меридианы. Он прекрасно понимал, что Чонгук настроен именно на это, но слышать о таком, да ещё и через кого-то другого, через Ю н г и… Юнги больше ничего другого не говорит, оставляя Чимина разорванным смятениями. Давно. Давно после разговора друг с другом у них не оставалось внутри такой пустоты. Вот тебе и «мы». Юнги покидает квартиру, прихватив с собой куртку с крючка в коридоре; Сандэй уже пост-фактом желает ему хорошего дня, а ведь по расписанию у Юнги грядёт долгожданная встреча с доктором Чон Хосоком, которая, они оба надеялись, даст хоть какие-то объяснения всему происходящему. Чимин чуть было не срывается с места, чтобы нагнать и извиниться перед Юнги. Он знает, что первым надавил на больное, заговорив о Тэхёне так, словно тот пустое место. Словно только Чимин тут имеет право страдать и заморачиваться, разрываться между зовом души и предпочтением сердца. Он позволил себе забыть, какую битву ведёт Юнги. Он позволил себе утонуть в ярости чужих гроз, в серых глазах, которые смотрят с презрением. Он позволил Чон Чонгуку так быстро заполнить собой промежутки где-то внутри него, о существовании которых Чимин и не подозревал. — Чёрт, — Чимин ругается тихонько. Он вовсе не намеревался ругаться с Юнги из-за их истинных. Сердце неприятно покалывает. А душа… А душа молчит.

***

Юнги останавливается сразу же, как за ним закрылась дверь, смотрит на неё через плечо, словно в сожалении о последних пяти минутах жизни. И зачем только он так сказал? Он же знает, прекрасно понимает, что Чимина всё еще ведёт из-за метки, в нём срабатывают рефлексы, которые тянут его на всяческие поступки, лишь бы приблизить Чонгука к себе. Чимин был рядом, когда так штормило Юнги, он поддерживал его, когда Юнги вылавливал в офисе Тэхёнову фигуру взглядом из толпы сотрудников, несмотря на то, что твердил, будто старался держаться от него подальше. Контролировать себя сейчас сложно. Ты больше никогда уже не будешь собой-прежним, в тебе теперь живёт часть другого человека, как и в нём — твоя. Однако слова Чимина о Тэхёне не на шутку задели что-то внутри. И это «что-то», несмотря на отчаянный крик влюблённого сердца, силится поставить истинность превыше всего. Они оба снизошли до кучки обидных ревностных фраз, потому что помнят, каково это — любить друг друга. Но оружием на поражение они избрали самое действуещее — ревность к их истинным. Юнги не станет скрывать, что абсолютно не в восторге от Чон Чонгука и заинтересованности им Чимина, но и его одобрение Чимину вовсе не нужно. Глупо было бередить чужую душу, когда хода в неё нет; она тебе не принадлежит и никогда не будет. Юнги опускает ладонь на местность груди, где находится сердце. Проверяет, живое ли. Бьётся. Бьётся, держа в себе Чимина и воюя с новой реальностью. Юнги с обидой поджимает губы. Он не хотел всего этого. Только счастливой жизни с Чимином до конца их дней. Они же обещали друг другу. И что это только что между ними было? Они оба пошли на поводу у своих внутренних защитных механизмов. Никогда прежде ещё сердце и душа не были настолько друг с другом враждебны, сея тотальный хаос в ощущениях. Юнги тянет к Тэхёну, но сердце не хочет этой тяги. Юнги тянет к Чимину, но душа совсем не приветствует эти чувства. Встреча с доктором Чон — она должна стать поворотной точкой, с которой Юнги попробует сделать обратный манёвр и вернуться к с в о е м у Чимину исцелённым. Он опускает взгляд на наручные часы: нужно поторопиться, так как близится назначенное для встречи время.

***

И уже через полчаса, поймав воздушное такси, он оказывается на месте. Маленькая кофейня, в которой они условились встретиться, выглядит уютно и ненавязчиво. За одним из столиков у окна Юнги замечает знакомые черты лица мужчины, которого ранее видел на записи научного симпозиума. Короткие светлые волосы цвета холодной платины, тоненькая оправа очков, на груди висит кулончик в виде полумесяца… Чон Хосок одет не так строго, как на том собрании с видео: сегодня на нём простой кашемировый свитер, приталенные чёрные брюки и высокие ботинки с металлическими застёжками. Сам Юнги тоже приоделся вовсе не в офисном стиле, хотя пальто всё равно придаёт ему достаточно холёный и добротный вид, указывая на то, что он уже далеко не подросток. — Господин Чон Хосок? — он переспрашивает на всякий случай, даже если уверен, что правильно идентифицировал его личность. Мужчина тут же отворачивается от запотевшего окна, по ту сторону которого улицу заливает дождём, и одаривает Юнги ответным внимательным взглядом из-под очков. — Меня зовут Мин Юнги. Это я писал Вам вчера и искал встречи. — Да-да, господин Мин. Прошу, присаживайтесь, — Хосок расплывается в дружелюбной мягкой улыбке, жестом приглашая его опуститься за столик напротив себя. Диван тихонько скрипит под тяжестью тела Юнги. На столе уже стоит надпитая чашка капучино, о которую доктор в основном греет свои холодные пальцы. Юнги снова сверяет время на своих часах с теми, что висят на выходе из кофейни. Не отстают вроде… Тогда почему у него чувство, словно он всё равно припозднился? — Не переживайте, господин Мин, это не вы опоздали, это я пришёл на встречу немного раньше. Кое-что из моих утренних дел отменилось, поэтому я имел удовольствие добраться сюда без спешки, — как будто прочитав мысли, вежливо успокаивает его доктор Чон. — Желаете кофе? Позвольте угостить Вас. — Охотно, — Юнги отвечает ему чуть погодя, — спасибо. К ним на одном большом колесе подъезжает андроид-официант, роботизированным голосом вещая сделать заказ. Такие модели реагируют на звуки человеческого голоса и вносят в систему запросы клиентов на обработку информации. — Двойной американо со сливками без сахара, пожалуйста, — проговаривает чётко и медленно Юнги. Андроид перед ним наклоняется вперёд, двигаясь на одном колесе, а затем удаляется на кухню. Американо подаётся быстро, даже пенка не успевает осесть, а вокруг больше не остаётся никого, кто мог бы потревожить их или помешать разговору. — Итак, господин Мин. Вы написали мне, что Ваш случай идентичен тому, который я исследовал в своих трудах на примере девушки из Японии, Кико. — Всё… Всё верно… — немного нервно сглатывает Юнги. — Я до конца так и не понял, чем она… Чем она болела, но её симптомы очень похожи на мои. — Простите за прямоту, но могу я взглянуть на Вашу метку? — Д-да, — Юнги усиленно пытается подавить тремор, заставляя голос звучать увереннее: — Да, конечно. — Господин Мин, Вам нечего меня бояться. Сделайте глубокий вдох и успокойтесь, — доктор Чон подсаживается поближе к столу, съезжая пятой точкой на самый край диванчика. — Сейчас могут быть затронуты не самые приятные для Вас темы, но я должен убедиться в том, что у Вас взаправду сомнамбулическая изоляция. — Я не боюсь Вас, доктор Чон, — смело качает головой Юнги. — Я просто человек, в размеренной жизни которого стало слишком много жести за последнее время. Он отворачивает рукав свитшота, демонстрируя свою выцветшую метку. — Вы пробыли вместе так мало… — вырывается ошеломлённо-виноватым шёпотом из Хосока, как только глаза анализируют не двигающиеся значения на таймлайне, утратившие своё неоновое сияние. — Простите, — он тут же заявляет громче, взяв себя в руки. — Должно быть, это очень неуместный для Вас комментарий. — Всё в порядке, — бормочет Юнги, пряча свою метку обратно под рукав ткани одежды. — Как это случилось? — осторожно интересуется Хосок. — Я проснулся посреди ночи от жуткой боли, почувствовал, как угасает наша с ним связь… И метка перегорела. Я не… — Юнги прикусывает кончик языка, запинаясь и чувствуя себя сейчас, как никогда, виноватым. — Я не хотел его в своей жизни, то есть… Я живу кое с кем уже долгое время и люблю этого человека, так что я не планировал присуждать Тэхёну какую-то важную роль в моей дальнейшей жизни. Мне не нужен был истинный. Очень много людей мирно расходятся со своими предначертанными и живут с кем-то ещё. Это… Это жизнь. Хосок слушает его внимательно, стараясь ничего не упустить. Изредка делает небольшой глоток капучино из своей чашки. — Мы не были близки с моим соулмейтом, Тэхёном, несмотря на то что работали в одном месте, так что у меня не было его координат. Ни его, ни его семьи. Я не смог сразу узнать, что с ним. Я пообещал себе заняться этим с утра… И в ту же ночь начались эти… Сны. — Расскажите об этих снах подробнее, пожалуйста, господин Мин. Что Вы в них видели? — Все сны с той роковой ночи, когда Тэхён попал в аварию, были о нём. Они были так реалистичны, что я по началу спутал их с воспоминаниями, а как проснулся, посчитал это глупостью, — он слетает на лёгкий смешок, силясь как-то сбавить напряжение. — Это не могли быть его воспоминания. Точнее… Я не мог видеть их, видеть его так, словно был там, был с Тэхёном во все те ужасные моменты, которые снились мне. — Ваши сны о нём, они всегда плохие? — ненавязчивым тоном уточняет доктор Чон. Юнги задумывается, уставившись на дно собственной пустой чашки с небольшими разводами от кофе на керамике. А ведь ему не снилось ничего хорошего. Ничего счастливого. Ничего, что принесло бы Тэхёну счастье. — Мне снились реальные люди, существующие в его жизни, люди, которых я знаю лично в лицо. В моих снах… С каждым из них Тэхён взрослел. Я видел его ребёнком, видел подростком. Но в них… Всегда было столько боли… Столько событий, которые делали его несчастным, столько людей, что ранили его своими поступками. Я… Я всегда наблюдаю за этим со стороны. Я словно призрак, заложник собственных снов: в них меня никто не слышит и не видит, и Тэхён, он… Он не реагирует на меня. Вовсе. Ни на касание, ни на голос, ни на что-либо ещё, что я пытаюсь сделать. И я даже не могу проснуться по желанию. Меня нельзя разбудить извне. Мой… Мой спутник жизни, мой партнёр пытался разбудить меня, даже применил силу, но всё было тщетно, пока не заканчивался сон. Хосок хмуро глядит на него, не отрываясь. — Именно поэтому я назвал этот недуг сомнамбулической изоляцией, — протягивает он так, словно говорит загадками. — Что это значит? — Ваша часть души, отвечающая за связь метки, изолирует Вас, лишая права вмешиваться в поток времени во снах. — Поток метки?.. Часть души?.. Я не понимаю… — Я начну по порядку, чтобы Вы поняли, господин Мин, — спокойно кивает Хосок. Андроид-официант снова подъезжает к их столику и оставляет на нём горячий, свежеиспечённый яблочный штрудель, ранее заказанный доктором Чоном. — Что Вы знаете о меридианах связи? — К моему стыду, я не особо был фанатичен по поводу этой темы в школьные годы и не полагался на выбор души, — Юнги скрещивает на груди руки, откинувшись на спинку диванчика. — Я откровенно пасовал уроки, когда об этом рассказывали учителя. Хосок снисходительно улыбается ему уголками губ, принимаясь отрезать тонкий ломтик яблочного штруделя. — Наша связь с истинными, нашими соулмейтами, невидима, однако она измеряется в меридианах. Каждая наша ссора способна порвать нити связи. Каждое наше примирение может исцелить разорванные нити. Мы — прогрессивный мир, но даже сегодня не существует аппаратов, чтобы увидеть эти нити. Все их чувствуют, господин Мин. Вы должны были почувствовать, как они рвутся, когда Вы приняли для себя решение отказаться от Тэхёна. Вы должны были их чувствовать, когда Тэхён попал в аварию. — Я… Я чувствовал их, да. — Есть… Есть определённые паттерны, как появляется данный недуг. По моим исследованиям, сомнамбулическая изоляция возникает в связи с тем, что один из истинных по той или иной причине начинает балансировать между жизнью и смертью. Тэхён лежит в коме, я прав? — Да… — Юнги недоумённо сдвигает брови к переносице. — Но в мире столько случаев, когда люди попадают в аварию… Это происходит каждый день, каждый час. Кто-то умирает, кто-то выживает, а кто-то, как Вы сказали, оказывается между жизнью и смертью. — Всё верно, — Чон Хосок кивает его раздумьям. — Тогда я всё ещё не понимаю… — Как я сказал, существуют паттерны. Тэхён сейчас не мёртв, но и не жив, и врачи не знают, придёт ли он в себя — именно так Вам сказали, я прав? — Да. — Когда я изучал случай Кико, — продолжает Хосок, — я также общался и с родными её истинного. Её соулмейт пытался покончить с собой, не приняв реальность, в которой Кико хотела от него отказаться. Она, как и Вы, уже состояла в отношениях с другим и даже была помолвлена. Она не хотела отводить своему соулмейту место в своей жизни, а её предначертанный, по словам его родных, питал к девушке очень нежные, очень трепетные, очень сильные, мощные чувства, которые было ничем не отбить. А ведь Тэхён, он… Он был влюблён в Юнги. Он был влюблён в него ещё даже до их встречи. — Когда её истинный принял решение уйти из жизни, его душа сконцентрировалась на всей той боли, которую ей довелось пережить за весь срок его бытия в этом теле. Соулмейт Кико спрыгнул с крыши, однако он не умер, а впал в кому. Врачи не могли ничего поделать, чтобы он пришёл в себя. В тот момент, когда его сознание замкнулось внутри него после падения, Кико увидела первый сон. — Но Тэхён не пытался покончить с собой… — дискутирует Юнги. — Во всяком случае… А он и не знает, что «во всяком случае». Он ничего не знает. Он не знает, в каком состоянии был Тэхён, когда его на машине сбил Лим Сумин, ему остаётся лишь догадываться. — Может, свести счёты с жизнью и не было планом Тэхёна. Однако его сознание, его душа в тот миг, когда произошла авария, испытывали высшую планку боли. Ваши с Тэхёном меридианы, как меридианы Кико и её истинного, были в плохом состоянии и держались в основном на той любви, на тех чувствах, которые к вам питали ваши предначертанные. В последний момент перед тем, как оказаться на грани жизни и смерти, Тэхён думал о Вас, Юнги. Это заложено нашей природой — в самые тёмные, самые опасные моменты тянуться к нашим соулмейтам, кто бы другой ни занимал наше сердце. С Вами такое случалось? Случалось, когда в мгновение страха, паники Вы мысленно обращались за помощью, за защитой, к тому, кого для Вас выбрала Вселенная? — Случалось, — Юнги решает не лгать и соглашается с небольшим, но заметным кивком. Он припоминает инцидент в оперном театре, когда он поймал панику из-за бесконечных вспышек камер вокруг себя. Тогда перед глазами был не Чимин. Тогда что-то внутри него выкрикивало совершенно другое имя. Имя Тэхёна. — Когда Тэхён испытал высшую точку своей боли, всё его существо потянулось к Вам. А Вас не было рядом. — Но я и не мог быть рядом. — Я не пытаюсь Вас в чём-то обвинить, господин Мин, — убеждает его Хосок. — Я пытаюсь объяснить Вам, как именно в Вас зародилась сомнамбулическая изоляция. Грань между жизнью и смертью, истерзанность тела поставили существование вашего с ним общего таймлайна под угрозу, и метка замерла, выгорела. — Но, если он не мёртв, тогда почему наша метка выцвела, а время остановилось? Если все наши меридианы порваны, и я больше не чувствую Тэхёна, тогда как я вижу эти сны? — нетерпеливо засыпает его вопросами Юнги. — Вы чувствуете его, Юнги. В своих снах. Это единственный оставшийся способ Вам чувствовать его. По какой-то причине любовь Тэхёна к Вам оставила последний меридиан вашей общей связи целым. Последний канал, который Вас с ним объединяет. Его не достаточно, чтобы поддерживать течение времени на Ваших метках, Тэхён не жив, но и не мёртв, а потому ваше время замерло. К сожалению, не только любовь питает этот последний меридиан, но и ненависть. Ненависть части его души к Вам. Тэхён мог ненавидеть Вас и сам того не понимать, но его истинность знала лучше. Его истинность — единственное, что у него осталось, когда его рассудок запечатывался глубоко внутри него самого, а тело погружалось в кому. Сомнамбулическая изоляция — это очень редкая, почти неизученная реакция истинности, передающаяся от одного соулмейта к другому. — Реакция? — переспрашивает Юнги, желая услышать с этого места поподробнее. — Да, господин Юнги. В момент наивысшей концентрации боли, любви и ненависти, Тэхён, сам того не ведая, создал недуг для Вашего сознания и передал его по единственному оставшемуся между вами каналу связи, последнему меридиану. — Он… Он проклял меня? — Я бы не назвал это проклятием, — грустно усмехается доктор Чон, — даже если со стороны может так показаться. Истинный Кико не желал ей зла, как и Тэхён Вам. Но коль у вас одна на двоих душа, последнее, что он мог сделать, это поделиться с Вами своей болью. Показать её Вам. Это что-то вроде… Наказания. Наказания Вселенной за то, что в момент, когда Ваш истинный нуждался в Вас так, как никогда, Вас не было рядом. Во снах Вселенная лишила Вас права голоса, права на вмешательство. Она лишила Вас возможности выбирать сны или просыпаться по желанию. Это Ваше наказание, господин Мин. Юнги какое-то время молчит, переваривает услышанное. Хосок тоже не давит, даёт возможность всё разложить для себя по полочкам. — А что до сюжета снов… Это… Это ловушка истинности? — Юнги бурчит в пустую чашку; подносит к губам на автомате, чтобы глотнуть кофе, хотя жидкости там уже какое-то количество минут нет. — Думаю, Вы знаете ответ на этот вопрос, Юнги. Вы говорили об этом чуть раньше. — Это взаправду его воспоминания? Он показывает мне свои воспоминания? — Всё, что Вы видите в своих снах, действительно происходило с ним, господин Мин, — вкрадчиво объясняет Хосок. — Вы уверены? — Когда я исследовал сомнамбулическую изоляцию Кико, и она рассказывала мне о каждом своём сне, все их события были подтверждены родственниками её соулмейта. То есть, если он спросит обо всём случившемся, всём, что видел, Чонгука, он наткнётся на прямые факты доказательств? — Это был второй случай, когда я документально подкрепил свои догадки, — Хосок отправляет в рот последний кусочек яблочного штруделя, а после оставляет столовые приборы на небольшой тёмно-серой квадратной тарелке. Второй… Верно. — Да, во время симпозиума Вы говорили, что случай с Кико — второй, который Вам довелось изучать. А каким был первый? — Юнги ведёт плечом, задавая вопрос относительно ровным голосом. Доктор Чон Хосок мешкает, прежде чем решиться подтянуть рукав своего свитера к локтю и показать Юнги свою метку — выцветшую, остановившуюся, прямо, как у Юнги. — Я сам был первым в своей практике, господин Юнги. Я был сам для себя первым человеком, который пережил сомнамбулическую изоляцию. Тогда ещё никто не дал определение этому состоянию. Я начал исследование с самого себя, но сообщество врачей и психологов не приняло бы тогда мои заявления. Я начал искать подобные случаи и через какое-то время я встретил Кико. Моя истинная, Мунволь, моя Мун, была привязана ко мне настолько же сильно, как и к Кико был привязан её истинный. Как и к Вам, господин Юнги, привязан Тэхён. Мунволь. Мун. Воль. Его «Луна». Юнги бросает взгляд на кулончик на шее Чон Хосока. Серебряный полу-месяц. — Как и Вы, я отверг Мунволь. Я был молод, гнался за успешной карьерой в сфере психологии. Меня не интересовала истинность, я не искал любви. Она нуждалась в помощи. Я знал это, я видел, но не предпринял ничего, чтобы ей помочь. У неё была тяжёлая жизнь, которая включала в себя ещё и зависимость от наркотиков. Однажды у неё случилась передозировка «часом фейерверков». Этот опасный препарат сильно влиял и на её таймлайн, вмешиваясь в естественные процессы жизнедеятельности. Она впала в кому. И тогда я тоже увидел свой первый сон о ней. — Вы до сих пор страдаете сомнамбулической изоляцией? — Юнги задаёт ему, пожалуй, один из самых главных вопросов. — Уже нет, — робко отвечает он через несколько секунд глухой тишины. — Вы нашли лекарство? — с надеждой молвит Юнги, затрепетав ресницами. — Она умерла, господин Мин. Не этого ожидал Юнги. Теперь есть стойкое чувство, словно с ним поделились чем-то личным, совсем не предназначавшимся ему. — Это закончилось тогда, когда она умерла. Я видел её воспоминания. Все плохие до единого. Я видел её в последний её день, в тот день, когда она была ещё жива. Я был с ней там, когда она укололась, и умолял её не делать этого. Но она не видела меня и не слышала — таково было наказание истинности. Я не мог предотвратить случившееся. Я не мог спасти её. Меня не было рядом, когда это произошло. Как не было и Кико. Как не было и Вас, когда ужасное случилось с Тэхёном. — Значит, это закончится тогда, когда Тэхён?.. Когда Его Душа умрёт? — Не обязательно, — качает головой доктор Чон. — Истинный Кико пришёл в себя. Он вернулся к жизни. И в тот момент, когда он очнулся, Кико перестала видеть его воспоминания. — Значит, Тэхён должен будет сделать выбор, на который я никак не смогу повлиять? Я никак не смогу избавиться от этих снов? — Если Вы надеялись услышать, что от сомнамбулической изоляции есть лекарство, то я, наверное, Вас разочарую, Юнги. Но всё, что я могу для Вас сделать, это помогать Вам пройти через это. Я чуть не сошёл с ума, разбираясь с этим совсем один. Если Вы мне позволите, я хотел бы наблюдать за Вами и фиксировать всё, что Вы видите и чувствуете. До последнего. До той ночи воспоминаний, когда с Вашим истинным случилось нечто ужасное. Юнги взаправду чувствует себя разочарованным. Он надеялся услышать хоть что-то хорошее. Узнать, что есть шансы на исцеление, на терапию, но оказывается… Он поднимается из-за стола достаточно резко, чтобы удариться бедром об острый край стола. Кошмар какой-то. — Я прошу прощения, что отнял у Вас время, доктор Чон. — Господин Мин… — Думаю, я как-нибудь сам разберусь со всем. Увидеть. Увидеть Тэхёна в тот самый миг когда, это случилось с ним, когда все их меридианы разорвались, вплоть до последнего, держащегося на любви и на ненависти. — Я… Я понимаю, — добавляет Хосок. — У Вас всё равно есть мой номер. Если Вы передумаете, дайте мне знать. Юнги покидает кофейню в тотальном смятении, совершенно не понимая, что ему делать дальше. Тэхён должен сам решить: жить ему или умереть. — Не-е-ет…