Timeline

Обжигающая горечь спиртного. Длительная затяжка дорогой сигареты. Новая вредная рутина провожает его в ненавистный сон и напоминает о себе после того, как он просыпается с криком в холодном поту. После снов о Тэхёне только этого и хочется: курить и выпить чего покрепче. А перед этими снами — накидаться так, чтобы больше его не видеть, не встречать в призрачных виденьях. То, что Чон Хосок не нашёл от этого лекарство, ещё не значит, что его не существует. Так ведь? Юнги просто нужно пробовать, нужно пытаться. Пока что ничего не помогает. Пока что всё без изменений, и Юнги вынужден бродить призраком по нитям чужих воспоминаний, слоняясь тенью в ожидании, когда Тэхён закончит показывать ему то, что хотел. Сколько же боли вынес этот мальчик? Насколько сурово с ним обошлась судьба?

***

Юнги уже бывал здесь — он без проблем узнаёт то место, в котором Тэхён провёл всю свою жизнь вместе с матерью и младшим братом. Здесь почти ничего не меняется с тех пор, как Тэ был ребёнком. Скрипит входная дверь — и через пару секунд на пороге появляется розовощёкий Чонгук, торопливо и неудачно прячущий чей-то засос на своей шее. Юнги отшагивает в сторону, как будто позволяет «будущему» истинному Чимина войти в собственный дом. Он выглядит старше с последнего сна Юнги. Почти такой же, как и сегодня: окончательно теряются детские черты лица, стрижка практически такая же, на нём всё те же кроссовки, в которых он доставляет посылки, работая курьером. До событий сегодняшнего дня остаётся примерно год, может, два — именно к таким выводам приходит Юнги, анализируя обстановку. — Наконец, ты пришёл. Юнги коротит от знакомого усталого голоса собственного истинного. Он заторможено оглядывается, тогда как долговязая фигура Тэ появляется у него за спиной из-за проёма, ведущего на кухню. Юнги узнаёт эти очки с не единожды сломанной оправой, узнаёт в этом изящном стане с в о е г о соулмейта, старающегося двигаться в сторону младшего брата как можно более бесшумно. — Прости, я немного загулял с Югёмом, — неловко оправдывается Чонгук, не зная, куда подевать пристыжённый взгляд. Тэхён смотрит на него пристально, изучающе, зрит в корень. — Так-то вы загуляли? Юнги провожает Чонгука хмурым подозрительным взглядом, а затем следует за братьями в кухню. — Ну… Мы поцеловались… — младший брат Тэхёна признаётся ему несмело, часто-часто и нервно заморгав ресницами. — Судя по состоянию твоей шеи, делали вы это с ним не раз, — лукаво, но осторожно подмечает Тэхён, ставя перед братом тарелку с супом. — Я догадывался о его чувствах к тебе. Раньше мне казалось, что его желание всячески тебе во всём помочь и как-то тебя защитить относилось к тому, что между вами двоими завязалась крепкая дружба. Ты и сам многим бы рискнул ради него. Он влюблён в тебя, Чонгук. Юнги тоже незримо садится с ними за стол, только супом его никто не угощает. Во снах нет ни голода, ни жажды. Он даже не уверен, взаправду ли чувствует здесь всё то, что зарождается в нём, взрывается в нём, ломает его. Это кажется чем-то нереальным, но вместе с тем — самым осязаемым, что он только знал об этой жизни. Он не удивлён тем, что у Чонгука велась личная жизнь до Чимина. Он не похож на того, кто поставил бы всё, цепляясь за отношения, поэтому вряд ли задерживался рядом с кем-то надолго. Поцелуи с лучшим другом? Звучит опасно и больно, особенно если кто-то из вас двоих влюблён. — Я знаю. И поэтому мне кажется, что я облажался, ответив ему, когда он потянулся к моим губам. Я осознавал, что это неправильно, что не испытываю к нему того же, но всё равно позволил. Я такой дурак. Неужели я обречён потерять его теперь? Я очень дорожу нашей дружбой, но не могу же я сказать ему, что этот засос на моей шее — ошибка. Я не хочу ранить его или обидеть. Он же мне как брат… — Думаю, вам с ним нужно поговорить. И я запрещаю тебе заползать в свою комфортную нору и оставлять вещи такими, какими они теперь есть, — поучительно наставляет его старший брат. — Вовсе я не думал никуда заползать, — Чонгук тушуется, отвечая ему негромко и едва внятно. Врёт. Защитные механизмы обойти сложно, особенно если для тебя это пока что является единственным способом спастись от эмоционального коллапса. Чонгук вовсе неплохой человек, но с чувствами он даже не на «вы». — Я знаю тебя, — Тэхён немного опускает подбородок, чтобы посмотреть на него из-под стёкол своих очков. — Ай! Ты мне лучше скажи, когда будет моя очередь журить тебя за засосы? — Я не целую лучших друзей, — отшучивается Тэхён, словно его личная жизнь отнюдь не самый интересный предмет для обсуждения. У него её просто нет. Пока нет. Ещё не пришло время. — Ты никого не целуешь. Когда я смогу уже наконец набить за тебя кому-то лицо? — неугомонно цепляется к нему Чонгук, подначивая. Юнги всё время не покидает странное чувство. Он ждёт какого-то подвоха, подводных камней данного сна. Если в каждом из них Тэхёну причиняют боль, кажется, словно этот происходит в очень даже расслабленной и весьма непринуждённой обстановке, где жизни потенциально ничего не угрожает. Разве что только с неба на них сейчас свалится какая-нибудь ракета или в дверь постучится вооружённый грабитель. Юнги не верит ни в один из этих исходов, однако не позволяет себе потерять бдительность, стараясь быть внимательным к деталям и тем словам, которые молвит Тэхён. — Ты и так набиваешь, — ведёт плечом Тэхён, малость смутившись от конкретизации их полемики. — Набью за то, что забрали твою невинность, — уже прямо сообщает ему Чонгук, чтобы быть точным. Точно не так это должно было произойти. Точно не в том клубе. Точно не с насилием. — Неужели тебе за все годы не хотелось? Даже один поцелуй? Почувствовать, как тебя касаются? Юнги задерживает дыхание в ожидании. Тэхён находит нужные слова не сразу, сначала с трепетом прикасается к их с Юнги метке кончиками пальцев, изучает статичные цифры дня и времени их встречи, нежно поглаживая участок кожи на своём тонком запястье. Цифры, которые Юнги ненавидел всеми фибрами своей души, пока Тэхён любил их всем, что в нём имелось. — Иногда я представляю, как это происходит. Как меня целуют, ко мне прикасаются. И в моих мыслях это всегда самые любимые руки на свете. Самые желанные губы из всех. Я до сих пор хочу сохранить для своего истинного самое чистое, что есть во мне. Юнги хочется воспротивиться, оспорить. Ведь чистота не измеряется в том был ли у тебя с кем-то секс или нет. Она в помыслах, она в поступках, она в действиях. Тэхён весь искрится этим чистым светом. Он до сих пор таков, даже после всего, что с ним сотворила жизнь. — Почему для тебя это так важно? — Чонгук подсаживается поближе, ухватившись за запястье старшего брата. — Почему ты считаешь, что твой истинный вообще будет тебя заслуживать? Что он будет хорошим человеком? А Юнги и не заслуживает. Юнги и нехороший. — Что, если он оставит тебя, как тот козёл маму? Что, если он будет каким-то преступником или барыгой? Что, если у него уже будет семья, и ты будешь ему не нужен? Всё произнесённое Чонгуком тонкими иглами впивается Юнги куда-то в грудь, усложняя возможность вдоха. — Я верю в то, что Вселенная дарует мне правильного человека, — голос Тэхёна становится каким-то ласковым, влюблённым. Он был влюблён. Он был влюблён в Юнги ещё задолго до их встречи. Ещё до того, как понял, что Юнги это Юнги — его судьба, его мир, его космос. Он был влюблён в саму идею быть любимым таким правильным, таким с в о и м человеком. — За что-то она подарила мне метку, наградила меня второй половинкой. Мы с ним одно целое Чонгук. Я не могу представить себе мир, в котором бы не нашлось кого-то, кто будет меня понимать, принимать. Я не буду просить чужой любви, но от своей не стану отказываться. Истинность — вот, что самое важное. Разве тебе не хотелось бы этого? Не хотелось иметь кого-то, кто полностью заполнит внутри тебя ямы? Ведь вы пазл. Вы части чего-то большего. Чего-то, что сделает вас полноценными. Я хочу быть полноценным, Чонгук. Даже если моё желание навсегда останется лишь желанием. Юнги мысленно возвращается в тот вечер, когда после их совместного ужина Тэхён на прощание попросил лишь поцелуй. Хоть раз. Хоть один раз почувствовать, каково это, когда тебя целует кто-то, кого ты так верно ждал всю свою жизнь. — Т-Тэхён… — чужое откровение вынуждает Юнги снова потянуться к нему с шёпотом его имени. Но сны не имеют жалости. Они — всего лишь воспоминания, ход которых ему уже никак не изменить. Тэхён не слышит его, не видит, н е з н а е т. Он не знает, что Юнги сейчас здесь, с ним. — Скажи мне, какого истинного для себя хочешь ты? — наконец Тэхён уточняет у Чонгука. Чонгук практически всегда плюётся на саму мысль о чём-то подобном. Ни на кого полагаться нельзя, истинность тоже может предать, разбить сердце, переиначить твоё будущее, а Чонгуку меньше всего хочется играть с судьбой в карты и взращивать в себе хрупкую надежду на что-то, чего может так и не случиться. Но сейчас его задумчивое лицо даёт понять, что он размышляет, он позволяет себе допустить мысль о том, что истинность не для всех оборачивается разочаровывающим опытом. — Такого, в котором я найду своё море, свой корабль и смогу спокойно уплыть на нём, перестав испытывать ненависть ко всему миру. Но ты сам меня знаешь. Меня едва ли выносят люди вокруг. Вот увидишь, Тэ, мой истинный и недели со мной не протянет, если будет умным. — А если протянет? Чонгук улыбается уголками губ, вытаскивая из себя самое глубинное, самое ранимое, уязвлённое. Желание, чтобы его держали, укротили все его молнии, уняли все его завывающие ветра и остановили мятежные бури. — Тогда он самый настоящий глупец. Но это будет мой глупец.

***

Душно. Мало воздуха, но его всё равно бросает в дрожь по пробуждению. Казалось бы, ничего такого за этот сон не свершилось, но в тоже время это дало так много новой информации к размышлению. Обжигающая горечь спиртного. Длительная затяжка проклятой сигареты. Виски в комбинации с таблетками не решают его проблему, только лишь вынуждают вывернуть скудное содержимое желудка. Виски с сигаретами тоже не вариант, но только они единственные, складывается такое впечатление, держат его расшатанную менталку. Да и просто виски сейчас кажется единственным верным другом, который, хоть и не даёт желаемого, в другом его всё-таки не подводит. Выглядит он неважно: бледный, с тенями под впалыми глазницами, лицо осунулось. Серебристые волосы небрежно растрёпаны, им не помешали бы расчёска и шампунь. Ему бы и душ принять, если честно. Он рассматривает себя вблизи зеркала, цепляет подушечками пальцев лёгкую щетину над губой и у подбородка. Так себя он ещё никогда не запускал, относясь совершенно наплевательски к своему внешнему виду и здоровью. За эту неделю, которую он проводит в уединении, сняв себе номер подальше от шумной городской суеты, он никогда не приводит себя в полное трезвое состояние, чтобы накатить опять. Мерзко от себя такого, однако он просто не знает, что ещё в его праве сделать. Не было ни дня, чтобы его телефон не разрывался от звонков или сообщений. Всякий раз хочется разбить его об стену, чтобы все просто оставили его в покое. Ему нужно подумать. Ему нужно переждать это. Ему нужно просто дожить до того дня, когда сон о Тэхёне станет, мать его, последним, и Юнги наконец-то будет свободен от всего этого. Ему нечего сказать им всем. Нечем оправдываться в ответ на свою тишину. Он до сих пор не знает, как всё объяснить Чимину. Чимин. Глухая боль в тиски сжимает его сердце. Он даже не набрался должной храбрости рассказать любимому то, что он услышал от Хосока. Он поступил, как последний эгоистичный трус, отвернувшись от всех, чтобы в одиночку зализывать свои раны. Чимин звонит ему каждый день, пишет целые полотна в сообщениях, теряясь в догадках, почему Юнги избегает его. — Прости, — всё, что он может выдавить из себя шёпотом. — Прости… Юнги не готов поделиться с ним результатами диалога с Чон Хосоком. Как он может так просто взять и сказать, что это никак не исправить, когда он обещал ему, что найдёт выход? Как может сказать ему, что обречён встречать Тэхёна каждую чёртову ночь, пока чужие воспоминания не окунут его в тот самый злосчастный день, когда Тэхён обрёк его на это? Они обещали быть одним целым. Но какое «мы» у них может быть, когда Юнги живёт мыслями о ком-то другом? Когда он болен чужим именем? Стук в запертые изнутри двери его мрачного номера лаконичный и выверенный, но всё же громкий и с определённой силой. Юнги не припомнит, чтобы с кем-то делился своим местонахождением. Он почти никому и не отвечал: ни Чимину, который звал его домой, ни Хосоку, который до сих пор предлагал свою помощь, ни главному врачу клиники, который лично наблюдал за состоянием истинного Юнги, ни Намджуну с Сокджином, обеспокоенность которых приобрела более агрессивный характер в их текстовых высказываниях. Возможно, это работники клинингового сервиса, которых Юнги всё время прогоняет прочь. — Уходите! Мне ничего не надо! — его голос неприятно хрипит от сухости в горле, однако его слова не останавливают настойчивые стуки, которые становятся очагом раздражения. Он добирается до двери быстрыми шагами, чтобы прогнать нежелательного гостя. — Я же сказал пошли на… — Пошлёшь меня, как и весь здешний персонал, я просто вышибу эту дверь, Мин Юнги, — на пороге номера стоит Намджун, абсолютно не имеющий никакого желания шутить. — Джун… — дыхание Юнги неровное, прерывистое, он смотрит на друга в упор, а мозг как-то заторможено справляется с тем фактом, что один из братьев Ким взаправду здесь. — Ну, ты хотя бы живой, что уже победа, я считаю, — выдыхает брат Сокджина с театральным облегчением. — Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашёл? Намджун не ждёт разрешения перешагнуть через порог нового временного жилища соулмейта Тэ; что-то подсказывает ему, что Юнги сейчас отнюдь не до гостеприимства и вежливости, поэтому он приглашает вглубь номера себя сам, беспардонно вторгаясь в мрачное пространство комнаты. Дневной свет едва проникает через плотные занавески, полностью заслоняющие окно, которое и на проветривание не открывалось, похоже. В номере стоит не самый приятный микс алкоголя, сигарет, медикаментов и рвоты. Под ногами на полу то тут, то там валяются пустые бутылки, а на столе преступно остаются следы от дорожек наркотического порошка. Дело и впрямь дрянь, раз Юнги опустился до этого. — У тебя здесь мило, — проговаривает Намджун с сарказмом, слегка брезгливо окидывая обстановку краем глаз. — Как ты меня нашёл? — Юнги повторяет свой вопрос чуть чётче и громче, как будто его не услышали с первого раза. — По твоей кредитной карточке, — достаточно жёстко и бесцеремонно процеживает тот, находя на софе место, куда можно опуститься. — Ты оплатил этот номер на месяц вперёд, а затем изрядно растратился на снотворное и бухло с сигаретами. Не ожидал, что найду здесь ещё и наркотики, но, в принципе, был готов ко всему, когда ехал сюда. — Мог бы и не приезжать, — огрызается Юнги едва различимо, но слышимости всё же хватает, чтобы слова дошли до того, кому они адресованы. Намджун становится ещё суровее в и так тяжёлом лице. Голос звучит грозно, с нотками стали: — Полагаешь, я должен был просто позволить тебе загнуться? Мы друзья, Юнги, если ты вдруг забыл. Ты можешь вести себя, как последний ублюдок со мной или Джином, но с Чимином? За что ты с ним так? Ты знаешь, что он места себе не находит? — Знаю, — Юнги опускает пристыжённый взгляд на неброский орнамент ковра на полу, сглатывая ком в горле. — Я знаю. Не дави на меня. — Не давить? — сухо вторит Намджун, вскинув одну бровь. — Тогда какого чёрта, Юнги? Что с тобой? Что с тобой происходит вообще? Юнги хмыкает и привычно тянется за початой бутылкой, тогда как Намджун бросает на него предупреждающий опасный взгляд: — Схватишься за неё — и я сломаю тебе руку. В клинике тебе быстро срастят кости, но боль тебя отрезвит. — Пошёл ты. Мне нужно, — шипит в ответ Юнги, бесстрашно хватаясь за горлышко. — Ай! — он срывается на вскрик из-за резкой обещанной боли в запястье. Оно не хрустит, как если бы его сломали, но захват Намджуна явно оставляет ему, как минимум, растяжение связок. Бутылка звонко разбивается об пол, разлетаясь на острые осколки. — Совсем конченый? Отпусти меня! Он замахивается сжатым в пальцах кулаком, но опьянение точно не разрешает ему сфокусироваться на лице Намджуна. — Ты даже нормально ударить меня не можешь, — его друг звучит так, словно насмехается над ним, а затем принимается тащить его в сторону ванной комнаты. — Идём, приведём тебя в порядок, а затем я отвезу тебя к Чимину. Всё внутри Юнги мигом холодеет и тут же обрывается. — Н-нет… — Что? — Т-только не к Чимину… Пожалуйста… Только не к нему. Намджун смотрит на него внимательно, оценивающе, а Юнги — Юнги близок к тому, чтобы разойтись по швам, расползтись в истерике. Он давно не видел поблескивающих слёз на этих ресницах. Ещё никогда прежде Юнги не находился в таком состоянии, как сейчас. — Да что с тобой случилось? — Не надо к Чимину, прошу. Я… — он жадно хватает ртом воздух, как будто борется с нахлынувшей панической атакой. — Я напишу ему, я вернусь домой тогда, когда буду к этому готов. Когда всё это закончится. Когда Тэхён больше не будет приходить к нему каждую ночь и вызывать в Юнги чувства, которым не место в планах на будущее. На будущее с Чимином. — Тогда ты расскажешь мне, что с тобой. Но сначала ты примешь душ. От тебя разит так, словно ты какой-то помойный бомж из трущоб Сеула, — Намджун ставит ему ультиматум и уже жмёт на сенсорную кнопку подачи холодной воды на панели управления у керамической стенки. — Это… Это ничего не изменит. — Душ? — Намджун пытается спародировать жалкое подобие улыбки, заталкивая Юнги в душевую кабину прямиком в одежде. — Поверь, душ изменит сейчас многое. — Если я расскажу тебе, — поправляет его Юнги. — Это ничего не изменит. Ты не сможешь мне помочь. Никто не может. Даже Хосок. Ледяная вода кажется кипятком. Чувствительная кожа Юнги краснеет, словно его варят заживо. Одежда становится тяжёлой, обжигает его тело, обтягивает его до того, что становится тяжело дышать. Он брыкается в руках Намджуна, вынужденного намочить рукава своего дорогого костюма в попытках удержать Юнги. Ум окончательно яснеет, но бодрость так и не приходит. Его тошнит горечью, сильно раскалывается голова. Жар в теле, словно внутри вскипают вены, наконец сменяется дрожью, и даже одеяло не умудряется его согреть. — Когда ты в последний раз ел? — Намджун оглядывается, но не может даже обнаружить крошек или пустых пакетов из-под пищи. — Я не голоден, — равнодушно проговаривает Юнги, борясь с яростным клацанием собственных зубов. — Ясно. Я закажу что-нибудь, — его не удовлетворяет такой ответ, поэтому в несколько кликов на панели пульта услуг он заказывает в номер завтрак. Разговор они не начинают до тех пор, пока заказанный завтрак не оказывается прямиком перед носом Юнги. Вопреки всем «я не хочу», Намджун заставляет его съесть хоть что-то едва ли не силой, и пока Юнги угрюмо и нехотя наминает омлет с овощами, появляется минутка, чтобы позвонить Сокджину и сообщить ему хотя бы о том, что Юнги просто живой. — Мой брат пожелал тебе пойти нахер за ту неделю мучения, когда ты никому из нас не отвечал, — голосит Джун, в скором времени завершив звонок. Юнги с набитым ртом мычит ему что-то похожее на «прости» и залпом выпивает едва ли не всю полулитровую бутылку воды, даже не осознавая, насколько сильно его организм был обезвожен. — Я хочу написать Чимину с твоего позволения, — осторожно делится с ним планами Намджун, наблюдая, как зрачки в глазах напротив стремительно расширяются, словно от ужаса. — Заметь, я сказал с твоего позволения. Ты сам выберешь, в какой форме дать ему знать, что ты всё ещё по крайней мере дышишь. — Сам, — хрипит Юнги, немного погодя. — Я сам напишу ему… Он хватается за свой смартфон, нащупывает стилус и открывает чат с Чимином. Он честно читал каждое из последних сообщений, несмотря на то, что не мог найти в себе сил ответить.

привет, Чимин

я хочу извиниться за то, что всю эту неделю не выходил на связь

хотелось бы верить, что фраза «я хочу побыть один» стала бы оправданием

но мы оба знаем, что это не так

я пока не нашёл способа смириться с тем, что со мной

я пока не нашёл в себе сил спокойно смотреть тебе в глаза и делать вид, что всё, как прежде

мне нужно больше времени, чтобы найти из этого выход

я заставил тебя волноваться, переживать

заставил думать, что мы друг другу никто, раз я не счёл нужным предупредить тебя

доктор Чон Хосок сказал, что от этого нет лекарства

от этих снов

никто не может мне помочь

но из позитивного — это не вечно

я просто

я просто не могу просыпаться с тобой, пока в ночи кричу чужое имя

это ранит тебя

это ранит меня

я хочу вернуться к тебе собой, но для этого мне нужно время, любовь моя

я не отказываюсь от нашего плана

но этот путь я должен пройти сам

прошу, дождись меня дома

я вернусь к тебе, и мы всё это забудем

мы будем счастливы с тобой, как и раньше

Глаза Юнги загораются огоньком надежды, когда он замечает, что Чимин принимается что-то печатать ему в ответ. Без «привет», без «я тебя прощаю». Стоит полагать, Юнги заслужил это. Он заслужил и холод, и обиду, и эти ранящие слова, вот только совсем не ожидает того, что они проникнут так глубоко в нутро и вопьются осколками прямиком в душу. Чаги♥: после встречи с ними ничего уже больше «как раньше» не будет Чаги♥: сделай себе одолжение, Юнги Чаги♥: просто прими это — Как он отреагировал? — ненавязчиво, но в то же время достаточно прямо интересуется Намджун, по-деловому закинув ногу на ногу. — Он злится, — коротко отмечает Юнги, отложив в сторону свой девайс. — Ещё бы, — зычно фыркает Намджун, немного рассерженно закатив глаза. — Если бы с моим возлюбленным творилась какая-то неведомая хрень, а затем он ещё и на недельку-другую исчез, не посчитав нужным даже в известность меня хотя бы об этом поставить, я был бы даже больше чем просто зол. Я был бы в ярости. — Мне стыдно, что я добавил ему проблем на голову в лице самого себя. Ему сейчас и так непросто ввиду взаимодействия с его собственным предначертанным, — пожимает плечами Юнги, дотягиваясь рукой до бутылки воды, но та оказывается пустой. — Я слышал о том, что Чимин тоже встретил родственную душу, да, — почти незаметно кивает ему Намджун, стараясь вывести Юнги на толковый разговор. — Ты уже встречал его соулмейта? — О да, — бурчит Юнги на эмоциях. — Ты тоже его встречал, кстати. Он та ещё язва, и с ним дичайше сложно просто найти общий язык. Но чем больше я вижу его в своих снах, тем больше понимаю, что под бронёй храбрящегося и импульсивного пацана находится мальчик, который очень боится быть брошенным. — Что? — недоумение заставляет брови Намджуна насупиться и свестись к переносице. — Я ни хрена не понял. Твоих снах?.. О чём ты? — Ладно, — Юнги выдыхает и даёт себе некоторое количество времени, чтобы попробовать разложить всё по полочкам. — Так… По порядку… Истинный Чимина — Чон Чонгук. Младший брат Тэ. Тот малец, совершенно не имеющий ни толики воспитанности. Хватает нескольких секунд, чтобы по лицу Ким Намджуна успело прокатиться как минимум с десяток противоречащих друг другу эмоций. Он несколько раз приоткрывает губы, чтобы произнести хоть что-нибудь, но, похоже, ему так и не удаётся в полной мере переварить услышанное. Этот дикий — соулмейт Чимина? Этот наглый и упёртый? Этот, не дружащий с головой, который наперебой без разбора махает кулаками в разные стороны, даже не понимая, против кого идёт? — Не гони. — Я был в таком же шоке, когда узнал об этом, поверь мне. Мало того, это произошло на моих же глазах. Юнги краток в своём рассказе о той роковой ночи. Он старается не упускать детали, но и не углубляться в это эмоционально, чтобы не возрождать в себе ту боль. То воспоминание, те чувства, которые накрыли сознание, когда твой любимый человек встретил вторую часть своей души, а ты был рядом. Ту ночь, когда сама судьба наглядно показала тебе, что он не твой, не твой, н е т в о й. Он никогда тебе не принадлежал, не принадлежит и принадлежать не будет. — Жесть какая-то, — итожит Намджун после услышанного. Это он ещё не знает о недуге Юнги. Просто подождите! — Чимин в порядке? — Насколько я знаю, он не отступается от своего плана хотя бы остаться с этим мальчиком хорошими знакомыми и поддерживать связь. А Чон Чонгук никак не делает ему в этом одолжение. Плюс, он до сих пор страдает от последствий активации таймлайна. Сам знаешь, каково это, когда хочется всё бросить и сорваться к истинному, даже если большая часть тебя понимает, что это неразумно. Чимин ищет с ним встречи, а я всячески пытаюсь не искать в этом повода для ревности. Мы обещали друг другу остаться вместе, но что-то никто из нас не рассчитывал на то, что всё это будет настолько затянутый и непонятный процесс. Намджун не перебивает. Даёт Юнги, где нужно, запнуться, где нужно — промолчать. Но ставит свои вопросы, когда интонация голоса друга указывает на явное окончание мысли. — А что насчёт этих твоих «снов»? Что с ними? Ты сказал, что видишь в них Чонгука. Как это возможно? — Я вижу его сквозь призму чувств и ощущений Тэхёна. И начинаю воспринимать его так, как это делает он сам. Чонгук появляется не в каждом сне, но я всегда нахожусь где-то рядом с Тэхёном, брожу тенью в его воспоминаниях. Это называется сомнамбулической изоляцией. Он рассказывает Намджуну всё, что ему самому удалось узнать о болезни от Хосока. Вернее, он доносит до него полученную информацию так, как сам её понял. О том, как это случилось. О том, что он видит, всякий раз стоит ему прикрыть веки. О том, какова его роль в этих снах. О том, когда и как это может закончиться. — Я никогда не слышал о чём-то подобном… — Намджун приходит в замешательство после анализа услышанного. — В смысле, я знал, что судьба может оказаться той ещё сукой… Посмотри на нас с Сокджином. Это же какой-то сюр. Но это… Сомнамбулическая изоляция? Ты видишь во снах всю его несчастливую жизнь… Как это вообще можно вынести? — Никак, — ровно выдавливает Юнги. — Именно поэтому я и сорвался. Именно поэтому я не могу вернуться к Чимину. Я буквально просыпаюсь в холодном поту с его именем на своих губах. Я ничего не могу делать в этих снах, просто смотреть на то, как ему причиняют боль, как он крошится у меня на глазах. А затем приходит осознание того, что я сам прибавил, привнёс в его и без того нелёгкую жизнь страдания… — Ты ещё… Ты ещё не видел в этих снах самого себя? — негромко углубляется в тему дискурса Намджун. — Нет, но я чувствую, что близок к этому. Я тоже часть его боли, если не одна из самых больших её частей в принципе. Я не понимал, как он мог быть в меня влюблён заранее, ведь мы никогда раньше даже не контактировали, но он всем сердцем верил в это. Верил в нас. Верил в меня. Ждал меня. Любил меня. Пока я искал способ избавиться от метки, он защищал её всем, чем мог. На несколько минут опускается тишина. Им обоим нужен момент, чтобы просто восполниться после тяжёлого и не самого приятного разговора. — Значит, мой младший брат сам должен выбрать, возвращаться ли ему к жизни? «Младший брат». Юнги явно нескоро привыкнет к тому, как это произносит Намджун. — Ни один доктор даже ничего не сделает? — Ни один. Даже я как соулмейт не буду способен вытянуть его из этого состояния. Он покажет мне всё, что сочтёт нужным. Я увижу ту самую ночь аварии, когда Лим Сумин беспощадно нажал на газ. Не знаю, переживу ли я её… Это морально сложно, Джун. После каждого сна о нём мне хочется курить, хочется уничтожить весь мир за столь жестокое отношение к нему. Он такой… Чистый, светлый… Таких людей больше не осталось. Мы все его не заслуживаем. Ни его внимания, ни его заботы, ни его любви. После всего, я — я его не заслуживаю. И я очень боюсь. — Чего ты боишься? — напряжённо и в то же время очень аккуратно задаёт вопрос средний из братьев Ким, стараясь не разрушить столь хрупкий момент чистых откровений. Юнги никогда не славился открытыми чувствами, он не был книгой, которую можно было бы так легко прочесть. — Я боюсь увидеть его в тот вечер, когда он нуждался во мне больше всего на свете. Я боюсь не осилить того, насколько беспомощным я буду себя осознавать рядом с ним. Я боюсь себя. Боюсь того, что начинаю что-то чувствовать к нему и, кажется, так не к месту в него влюбляться. Я не хочу влюбляться, Намджун. У меня уже есть любимый человек. У меня есть Чимин. Я боюсь влюбляться в Тэхёна, слышишь? Я боюсь, что под конец я окончательно потеряю самого себя, свихнусь от того, как громко внутри меня всё орёт от тотального дисбаланса. Намджун не находит в себе сил посмотреть ему в глаза, а иначе тут же захлебнётся, утопится в чужом отчаянии. Торопливых выводов делать нельзя, слишком много мыслей, но ничего так и не собирается в чёткий план к действию. Никто не может быть выше судьбы, выше воли Вселенной. Многое им просто неподвластно. — Я не знаю, как там дальше, но Тэхён будет продолжать наблюдаться у лучших врачей страны, — принимает решение Намджун. — Я не был с ним рядом все эти годы, но будь я проклят, если не сделаю для него хоть что-нибудь. Из меня никудышный брат, но с Чон Чонгуком я соревноваться не собираюсь. Только Тэхёну решать. Только он знает, чего он хочет больше. Я буду рядом с ним до последнего, как смогу, даже если всё смогут решить мои деньги. Но и тебе потерять себя я не дам. Ты говорил, что доктор Чон хочет лично помогать тебе с этим справляться. Если за его спиной уже два подобных случая, просто позволь ему помочь, Юнги. Ты хочешь быть один, лично нести это бремя, но это не так. Мы все с тобой. Мы все на твоей стороне. Мы все за тебя. Напиши ему. Позволь ему помочь себе. — Джун, от этого нет лекарства. — Твоё лекарство — люди рядом с тобой. Они не исцелят тебя, но попробуют забрать хоть часть твоей боли. Говори с Хосоком. Говори с Чимином. А не хочешь с Чимином, говори со мной. Мы знаем друг друга достаточно долго, чтобы я мог сказать, что доверил бы тебе свою жизнь. Мы с Сокджином всегда готовы выслушать тебя. Юнги торопливо моргает, снова колет и неприятно крутит в носу, становится влажно в глазах. Для него эти слова многое значат. Он не сомневался в поддержке Намджуна, но одно дело знать об этом, а другое — лично услышать. — Позволь помочь себе людям, а не спиртному с наркотиками. Прошу. — Л-ладно, — Юнги отвечает ему совсем тихо, но на губах появляется крохотная тень улыбки, в уголке которой застревает одинокая скатившаяся по щеке слезинка. Он снова находит у своей ноги смартфон и на этот раз пишет доктору Чон Хосоку о том, что согласен принять его помощь.

***

Утро никогда не было с Чонгуком ни ласковым, ни добрым, преподнося каждый раз не самые приятные сюрпризы. Сегодня, например, ему приходится наконец отдать на ремонт свой мотоцикл (который и так, по секрету, давно нуждался в починке). Югём не отказывает ему в помощи подбросить его до госпиталя, в котором держат Тэхёна, хотя просить его об этом было всё же немного неловко после того случая с кражей оружия для визита в дом Мин Юнги. Если поинтересоваться, он ответит, что между ними всё окей, но они оба до сих пор чувствуют напряжение. — Всё ещё злишься на меня, Гём? — Чонгук крепче обхватывает лучшего друга под рёбрами, силясь не слететь с заднего сиденья мотоцикла Югёма. — Нет, — ответ выходит кратким и почти сухим. Можно было бы списать это на то, что он сосредоточен лишь на дороге и старается не подвергаться никаким факторам отвлечения, пока он находится в движении. Но они оба знают, что это не так. Между ними снова чувствуется неловкость, как тогда, когда Чонгук признался ему, что не испытывает к Югёму романтических чувств. Они были подростками, подумаешь, это же были просто поцелуи. Но не для Чонгука, который боялся точки в их дружбе. Не для Югёма, который был в него влюблён. Так ли это до сих пор? Чувствует ли к нему Югём что-то? Чонгук будет настоящим уродом, если станет расспрашивать об этом и ковырять старые раны. Было страшно, когда в ответ на «я не чувствую к тебе того же» Югём просто ответил ему «хорошо». В этом не было ничего хорошего, на самом деле. В смысле, если бы Чонгуку отказали в чувствах, он вряд ли был бы после этого в порядке и старался вести себя, словно это ничего не поменяло между ними. — Ясно. Злишься. — Если знаешь, тогда зачем спрашиваешь, Гук? — колко парирует Югём. Его понять можно. Доверие восстанавливается не быстро, не по щелчку пальцев. Это медленный и тяжкий процесс, требующий неопределённого количества времени и усилий. Он отходит относительно легко, но Чонгук и не пытается тестировать его на прочность, сразу же признавая, что он сплоховал. Однако Югём всё ещё здесь, рядом с ним, выслушивает его сопли и добавляет свои кулаки, если подворачивается случай устроить кому-нибудь хорошенькую взбучку. — Мы на месте. Он паркует мотоцикл неподалёку от больничного здания, а затем стягивает двумя руками защитный шлем с головы, оставаясь лишь в солнцезащитных очках. — Ты пойдёшь со мной к нему? — Мгм. Если ты того хочешь, — коротко кивает ему Югём. Свой визит в клинике Чонгук регистрирует быстро: у него берут сведения о личности, о его связи с пациентом, подтверждают её посредством экспресс-анализа крови. Югёма пропускают с ним под персональную Чонгукову ответственность, подкреплённую ещё несколькими формальностями в виде заполнения некоторых данных, таких как скан сетчатки глаза, отпечатка ладони и регистрации таймлайна. — Уровень безопасности тут, конечно, ничего себе так, — оценивающе отмечает Югём, проводив взглядом торопливо семенящего по коридору медбрата. — Это тебе не конченая государственная клиника, где в палату может зайти буквально любой с улицы. — Любой каприз за ваши деньги, — с сарказмом цедит Чонгук. — Чокнутая семейка Кимов платит за это, а раз платит, то и музыку им заказывать. Пусть подотрутся своими несметными богатствами, но покуда это всё ради Тэ, я буду молчать в тряпочку. Главное, что он в безопасности, и к нему никто посторонний не зайдёт. — Может, сначала выпьем по кофе? — Югём невзначай указывает пальцем на автомат у стенки. — Моё давление, как всегда, оставляет желать лучшего. Я слышал, в крутых районах кофе ещё похож на кофе, а не на жижу, в которой периодически прополаскивают старую половую тряпку. — Кофе тут действительно вкуснее, того, который продают в трущобах.

***

Чимин злится по многим причинам: и на Юнги, который просто взял и пропал с радаров, особенно после того, что их последний разговор закончился далеко не на самой позитивной ноте. И на Чонгука, мысли о котором кажутся важнее переживаний за Юнги. И на себя за всё ещё присущую ему и ощутимую неспособность сопротивляться притяжению метки. Напряжение между ним с Юнги создаёт устрашающее чувство, словно они отдаляются друг от друга. Чимин был искренен в своих злых словах о том, что встреча с их истинными поспособствовала изменению привычного порядка вещей. Уже ничего больше не будет так, как прежде. Но, вместо того, чтобы пытаться друг другу помочь, они оба решают все свои проблемы по отдельности, словно они больше не одно целое, уже больше не то, чем были до всего этого. Чимин скучает по нему. Он скучает по Юнги. По его рукам, его голосу, его телу, его поцелуям, тем ощущениям, которые испытываешь, когда он рядом. Он скучает по возможности просыпаться с ним, засыпать, лениво валяться в постели в выходной день и там же завтракать. Он скучает по тому, кого хочет сердце. Может, будь Юнги с ним рядом, мыслей о мальчишке с лютыми грозами в глазах было бы меньше. Он не думал бы о Чонгуке так часто. Нужно как-то успокоить свой разум, начать хоть с чего-то. Он решается на две вещи, которые ему стоило сделать ещё раньше. Если он принял решение пробовать и не отступаться от задуманного, если он чётко для себя выбрал не пускать всё на самотёк, а найти ниточку, ведущую к его истинному, Чимин должен быть сильным и смелым. Чонгук уж точно так просто его к себе не подпустит, не распахнёт перед ним душу, не станет приглашать его в распростёртые объятия и отводить место в своей жизни. Нужно будет постараться изо всех сил. Тогда совсем должно отпустить. У родителей Чимина ведь всё получилось: мать осталась в счастливых отношениях с отцом, тогда как свою истинную держала близко к душе в качестве подруги. Почему Чимин не может так же? Почему не может быть счастливым в отношениях с Юнги, но и от Чонгука не отказываться? Он смотрит на себя в зеркало после процедуры у личного стилиста. Чимин чувствует себя новым человеком после небольшой стрижки и смены цвета волос — покрасился в свой родной чёрный, изменив привычному блонду, уже ставшему для его публичной личности культовым. Новый цвет волос — новый Пак Чимин, который выбирает быть терпимее и относиться ко всему с большим пониманием, чем сейчас. После визита к стилисту он покупает роскошный букет белых лилий, который бережно оставляет на заднем сидении, а затем прокладывает себе по карте воздушный маршрут к клинике, в которой врачи продолжают бороться за жизнь Ким Тэхёна. Давно следовало навестить его. Чимин честно не питает к нему ни ненависти, ни неприязни. Ему искренне жаль, что жизнь обошлась с этим мальчиком так жестоко. Он истинный Юнги. Он старший брат Чонгука. Для Чимина это совсем не пустой звук. Их с Тэхёном судьбы, быть может, переплетены не так тесно, но у Чимина нет намерений ни враждовать, ни как-то лишний раз поиздеваться над и так не самым счастливым человеком, который, возможно, никогда так и не оправится от эмоциональных травм, если придёт в себя. Тэхён важен для них. Значит, он важен и для Чимина. Он ни в коем случает не желает ему зла и не намеревается обидеть. Припарковавшись на отведённой для этого площадке у больничного здания и прихватив с собой лилии, Чимин преодолевает мраморные ступеньки на пути к главной входной двери. У регистратуры с ним вежливо здоровается голограмма Сандэй-медсестры и спрашивает о цели его визита. — Как Вас зовут и кем Вы приходитесь пациенту? Чимин уже набирает в лёгкие воздуха, чтобы вот-вот выдать ответ. Это же так просто — установить связь, но вместе с тем это представляется настоящей головоломкой, решение которой уже есть, однако к нему никак не привыкнуть. Никак не привыкнуть к тому, какие роли им отвела Вселенная, проложив между ним и Тэхёном целое минное поле. Я — возлюбленный его истинного. Я — истинный его младшего брата. Я не враг. Я хочу быть ему другом. — Пак Чимин. Я… Я соулмейт младшего брата Ким Тэхёна, Чон Чонгука. — Обрабатываю запрос, господин, — неживой, но совсем не напрягающий голос коротко комментирует весь алгоритм выполняемых действий. — Данные о гражданине по имени Чон Чонгук найдены, его родственные отношения с пациентом Ким Тэхёном установлены и верифицированы посредством анализа крови. На тонком стекле проекцией высвечиваются данные Чонгука, в том числе и информация о его метке, внесённая в систему. У Чимина сбивается дыхание, когда он видит фото своего истинного в голографическом отображении пропуска. Была совершена синхронизация с основными документами об удостоверении личности Чонгука. Оттуда и фото. Внимательные тёмные глаза, смоляные волосы, подбритые виски, лицо бесстрастное и ровное, почти без эмоций, штанга в брови… Он очень даже не дурён собой, объективно говоря, и достаточно привлекателен, если постараться судить не с точки зрения истинности. Она и подавно навязывает Чимину мысль о том, что никого красивее Чонгука, в этом мире больше и не найдётся. Он идеален. Он идеален для него. Он был создан, сложен, скроен под него и для него. — Пожалуйста, поднесите Ваш таймлайн к сканеру, система проверит соответствие данных. Сканер быстро считывает цифры метки Чимина, у программы не занимает много времени, чтобы установить подлинность заявленных Чимином слов. Рядом с синеватым свечением фото Чонгука появляются сведения и о Пак Чимине. Стопроцентное соответствие «соулмейты» в графе взаимоотношений между упомянутыми личностями. Они принадлежат друг другу. У них один и тот же таймлайн. Больше никаких сомнений даже. Тест как будто ставит точку и для Чимина; он больше не в силах бороться с самовнушением, будто Чонгука нет в его жизни. Он здесь, он рядом, он в нём, Чимине. — Данные совпадают, спасибо за Ваше ожидание. Палата пациента по имени Ким Тэхён находится на двенадцатом этаже, в правом крыле. Комната «1248». Чимин удобнее перехватывает букет белых лилий, вшагивая в кабинку лифта. Уже через минуту он оказывается у дверей палаты предначертанного Юнги. Нажатие сенсорной зелёной кнопки позволяет ему войти внутрь, проскользнув тенью мимо кучи всяких аппаратов, поддерживающих в Тэхёне стабильное дыхание и сердцебиение. — Здравствуй, Тэхён, — Чимин здоровается с ним несмело и пытается улыбнуться. — Прости, если я потревожил твой покой своим визитом. В моих планах не было как-то тебе насолить. Он выглядит почти так же, как и тем днём, когда они впервые встретились в доме Намджуна. Только без очков и волосы стали длиннее. Чимин ставит свои белые лилии в одну вазу с десятком роскошных красных роз — виден почерк Ким Сокджина, недавно наведывавшегося к своему младшему брату. Расправляет стебли цветков, чтобы красиво проглядывались на фоне даров старшего из братьев Ким. — Мне искренне жаль, Тэхён. Я никогда не желал тебе зла, не желал тебе боли, — он находит стул у койки и невольно задумывается о том, сколько людей здесь уже сидело с надеждой, с мольбой, с исповедью, с яростью, с болью. Сколько раз тут был Юнги. Сколько был Чонгук. Как часто и как надолго приходили Джун и Джин. — Знаю, тебе может показаться обратное, учитывая, кем мы с тобой приходимся друг другу. Я хочу, чтобы ты знал, что я тебя не ненавижу. Я не сержусь. Как я могу, когда мы все над этим не властны? Он закидывает ногу на ногу и обхватывает одну свою коленку пальцами, заключёнными в замок. — Мне хочется верить, что в твоей душе ко мне тоже нет ненависти, но если так, я всё равно не в праве диктовать тебе, как себя чувствовать, как себя вести. Я понимаю. Я понимаю тебя так, как никто другой. Истинность и меня загнала в капкан. Она привела меня к твоему брату, Чонгуку. Возможно, он уже говорил тебе обо мне, хотя я не могу этого знать. Кажется, он ненавидит само моё имя. Но я вовсе не ненавижу его в ответ. Я хочу, чтобы ты знал: я ни в коем случае не отбираю его у тебя. Я хочу быть с ним ближе, дружить. Я хочу дружить с тобой. Мне очень жаль, что познакомились мы с тобой при таких обстоятельствах. Мне жаль, что Чонгука я встретил лишь после того ужасного происшествия, в которое ты угодил. Моё сердце искренне болит за тебя. Оно болит за Юнги, а мне даже до конца не понять, что он испытывает к тебе. Оно болит за твою маму. Оно болит за Чонгука. Ты очень дорог ему. Он прекрасный брат, знаешь… Чимин снова задумывается о Чонгуке, грустно выдохнув. — Я хочу, чтобы ты знал, Тэхён. Я не намерен причинять ему боль. Я не хочу от него отказываться. Мы все четверо — ты, я, Юнги, Чонгук, — мы встряли в какую-то паутину неразрывной связи. Я хочу извиниться перед тобой за Юнги. За все его слова, все его действия, которые безгранично ранили тебя. Я чувствую это на себе. Я чувствую, как это больно, когда твой истинный от тебя отказывается, когда в лицо говорит тебе, что ты ему не нужен. Но я здесь, чтобы ты знал: я буду пытаться. Я хочу пытаться. Я не стану вычёркивать Чонгука из своей жизни. Он часть меня. Я хочу заслужить его доверие… Твоё доверие. Дверь позади них отворяется с тихим и мягким амортизирующим звуком. Чимин оглядывается и к своему удивлению пересекается взглядом с самим Чонгуком, со своим личным штормом с фиолетовыми грозовыми молниями. Рядом с ним со стаканчиком кофе в руках, осторожно изучая самого Чимина, стоит молодой человек, которого он раньше не встречал. Возможно, это друг его соулмейта. — Хочешь заслужить моё доверие? — огрызается с ходу Чонгук. — Научись принимать моё «нет».

***

Защитная реакция срабатывает раньше, чем Чонгуку бы того хотелось. Необходимость колко сострить пересиливает желание заставить время остановиться и просто затереть до дыр новый Чиминов образ. Покрасился? Почему ему это так идёт? Почему он такой красивый? Почему хочется налететь на него, обнять, впитать, вобрать его в себя всего? Язык говорит беспощадные, жестокие вещи, а глаза всё смотрят на него, как на самый дорогой алмаз, доставшийся только ему, только Чонгуку. Разум холодный, ледяной, он готов к бою, а что-то внутри так и силится поднять белый флаг, да пасть ниц перед ним. Д у ш а. И с т и н н ы й. П р е д н а ч е р т а н н ы й. Обещанный, дарованный ему Вселенной. — Здравствуй, Чонгук, — голос ровный, как будто запрограммированный не пропускать в него чувство обиды. — Что вы здесь делаете, господин Пак? — Чонгук вовремя осекается, вспоминает о собственном запрете на произношение его имени. Нужны формальности. Нужны рамки. Нужна дистанция. Ни шагу. Ни шагу ближе. Я не подпущу. — Я пришёл навестить Тэхёна, — без лишних слов честно признаётся Чимин. — Я принёс для него лилии. — Думаю, он бы как-то, да пережил, если бы Вы не пришли, — снова защита. Броня звенит, отражая атаки, совершаемые на что-то утаённое глубоко внутри. Чужие глаза не разрывают зрительного контакта, смотрят упрямо, напролом. Чонгук не находит в себе сил, в свою очередь, тоже от него оторваться. Злые слова так и текут потоком, тогда как взгляд пытается быть мягким, проглаживает все изгибы, отмечает красивую линию заманчивых персиковых губ, взмах длинных ресниц, запечатлевает движение кадыка под тонкой и нежной кожей лебединой шеи. Это больше, чем что-то физическое. Это больше, чем просто желание любоваться им. Ни шагу. Ни шагу, не надо. — Ты не в праве решать это за Тэхёна и за меня, Чонгук. Мы все взрослые люди. Югём опускает подбородок, чтобы лишний раз бросить на Чимина оценивающий взгляд из-под стёкол солнцезащитных очков. — Это он? — наконец он подаёт голос, вопрошая у Чонгука с маленьким кивком в сторону Пака. — Твой истинный? — Меня зовут Пак Чимин, — он играет на опережение и элегантно протягивает ему свою ладонь для рукопожатия, лишая других необходимости отвечать вместо него. — И да, я соулмейт Чонгука. — Ким Югём, — сухо представляется в ответ спутник мальчишки. — Любовник Чонгука. Чонгук чуть воздухом не давится, когда слышит это. Что?! — Гём! Какого хрена? — А что? — он ведёт плечом холодно, с явным раздражением. — Я вполне себе могу им быть, учитывая всю дичь связей между всеми вами. Вы с Мин Юнги любовники. Так почему Чонгук не может иметь кого-то, кого сладко дерёт на стороне? Иметь кого-то, кому он нужен? Кто выбирает его? — Югём! — Чонгук повышает на него голос, призывая к тому, чтобы прекратить всё это. От внимания не проскальзывает то, каким бледным становится лицо Чимина от услышанного. Ход был хорош, но всё же, какого, мать его, чёрта? — Оставь нас, пожалуйста, ненадолго. — М-м-м, не буду мешать, — мрачно мычит в ответ тот, понятливо, но немного обиженно качнув головой. — Впрочем, мне и так пора. Чонгук разворачивается к нему, чтобы попрощаться, но в этот момент Югём хватает его за лацканы кожаной куртки и припечатывается к его губам поцелуем, которого сам Чонгук уж никак не ожидал. Он торопливо моргает, борясь с чувством оцепенения. Его целуют уже знакомые губы, но всё совсем не так, как это было когда-то по ошибке. Югём груб, зол, ревнив, кусает его до лёгкого привкуса металла и с силой толкает язык глубже в Чонгуков рот, дабы это не показалось сессией двух неумелых девственников. Чимин застывает в шоке и не сразу отрывает от картины своё пылающее лицо. А под рёбра словно загоняют с сотню тупых ножей. Югём не оглядывается и даже ни с кем из них не прощается. Он оставляет Чимина полностью смущённым от увиденного, а Чонгука совершенно сбитым с толку и растерянным. Зачем он это сделал? Тишина некомфортная, неуютная. Чонгук старается гнать взашей мысли о том, что только что сделал Югём. Потом, он подумает об этом потом. Они обязательно поговорят об этом, потому что просто так он это не оставит. Чимин смотрит куда-то в пол — розовощёкий и недоумённый, стушевавшийся буквально на глазах. Нужно сменить тему. Нужно вернуться к тому, с чего они начали. — Господин Пак, зачем Вы на самом деле пришли к моему брату? Разве Вы с Мин Юнги сделали не достаточно? — Я пришёл попросить у него прощения, — негромко сипит Чимин, робко опустив руки вдоль тела. — Ваше извинение никак не повлияет на то, чтобы он очнулся, — на той же раздражённой ноте отзывается Чонгук. — Ещё что-нибудь? — Я пришёл дать ему обещание, — чуть более уверено твердит Чимин. — Да? И какое же? — Я пообещал ему не оставлять тебя. Ни шагу ближе. Не подходи. Я не хочу этого. Ты мне не нужен. — Ч-что? — в глотке Чонгука внезапно становится слишком сухо. Слюна тугая и почти не смачивает горло. — Я не хочу отказываться от тебя, Чонгук. И не стану, — Чимин даже соскребает себя в кулак для ничтожной копии улыбки. Не надо. Не улыбайся. Забери свои слова обратно. Забери их! — А Мин Юнги знает о Вашем плане? — Юнги принимает свои решения, а я свои, — лаконично проговаривает мужчина. — Чонгук, я хочу, чтобы ты был частью моей жизни. А я не хочу! — Какая досада, — с иронией хмыкает Чонгук, — а вот я тебя в своей жизни не хочу. Не получится у него нормально навестить Тэхёна сегодня, похоже. Настроение уже не то. Встреча с Чимином нанесла новый удар по всей выстроенной системе его выдержки, но и Югём прибавил головной боли этим поцелуем. Чонгук добирается до двери и выходит в светлый коридор, когда слышит за своей спиной торопливо семенящие за ним вслед шаги. — Давай поговорим, прошу. — Нам не о чём разговаривать, господин Пак Чимин. Я говорил Вам об этом тогда и говорю сейчас. Я просил Вашего ненаглядного передать Вам, чтобы вы оба оставили нашу семью в покое. Он не уведомил Вас об этом? — Почему ты не хочешь просто поговорить? — не сдаётся Чимин, загоняя слова куда-то Чонгуку под лопатки. — Не люблю «просто разговаривать». Это пустая трата времени, — Чонгук не знает, зачем до сих пор продолжает этот диалог, отзываясь на каждую брошенную реплику. — Дай мне шанс стать частью твоей жизни! — Становитесь лучше частью жизни Мин Юнги, господин Пак. Или Вы с ним побили горшки и внезапно осознали, что есть же ещё я, Ваш истинный? Я не жилетка для слёз. Мне плевать на Ваши отношения с соулмейтом моего брата, — Чонгук лжёт. Это — едва ли не самая первая вещь, которая вообще умудряется его зацепить за живое. Его истинный — не е г о человек. Он мужчина другого. Он спит с другим. Он целуется с другим. Он ужинает с другим. Трахается с другим. Живёт с другим. Он л ю б и т другого. Он строит будущее с другим. И это нормально. Они живут в таком мире. Он не нужен Чонгуку. Не нужен, не нужен, не нужен! — Почему ты всё время приплетаешь Юнги? — Чимин прытко успевает проскользнуть за ним в закрывающуюся кабинку лифта. Боже. Прекрасно. Чонгук всегда мечтал прокатиться с ним вот так. — Потому что он Ваш возлюбленный? Потому что он отказался от моего брата ради Вас? Я тоже со своей стороны сделаю вам двоим одолжение. Я не хочу Вас, господин Пак Чимин. Ни как партнёра, ни как соулмейта, пусть Ваш возлюбленный не переживает, а то ещё сердечный приступ, не дай бог, схватит. Чонгук выставляет руку, оказавшись у обочины дороги на улице. Поймать такси получается на удивление быстро. — Чон Чонгук! У Чонгука все внутренности выкручивает от того, каким сильным кажется собственное имя с его губ. Запретно. Близко. Опасно. Столько силы в этих руках, столько возможностей в этом голосе. У него ноют чёртовы хрящи, впервые хочется взвыть, хотя он просто зовёт его по имени. Одно лишь имя — а как колбасит. Иди к чёрту! Никогда больше так не делай! Не взывай ко мне! Он называет таксисту свой адрес и с усталым выдохом закрывает пассажирскую дверцу. Никогда! Никогда больше не подходи так близко!

***

Чимин возмущённо дует щёки, оглядываясь на уносящуюся от него машину. Ну уж нет. Он не позволит этому мальчишке крутить собой. Что он себе позволяет? Что он себе возомнил? Не на того напал! Чимин ловит следующее же такси и просит водителя ехать за той машиной, в которую сел Чонгук. Он выслушает его. Он, чёрт подери, возьмёт и выслушает его. Что за нрав? За что Чимину достался этот динамит? За что? За Чимином по жизни не наблюдалось вспыльчивости, но сейчас последствия ссоры ударяют в голову дозой адреналина. Он ещё никогда не чувствовал себя так целеустремлённо, как сейчас. Никогда так ж и в о. На драйве. На нерве. Преследуемая машина вскоре останавливается в каком-то не самом безопасном квартале трущоб Сеула. Чимин наблюдает за тем, как Чонгук проскальзывает через плотную синюю калитку в двор того дома, где он живёт. Так вот, где он вырос, вот, где всё это время была Чиминова половинка. Накрапывает дождь, который обещает усилиться. Чимин благодарит наземного таксиста за поездку и оплачивает её, а затем неторопливым шагом прогуливается к воротам старого полуразваленного строения. Юнги как-то описывал ему их дом, ссылаясь на то, что видел во снах. И не солгал. Эти сны действительно похожи на реальность. Чимин мягко прислоняет ладонь к деревянной поверхности с потрескавшейся синей краской. Он упирается в неё спиной, а затем и вовсе «стекает» вниз, усевшись на разломы асфальта. Холодно; ладони растирают плечи, пытаясь выработать больше тепла. Он обнимает себя же обеими руками, мелко дрожа от ледяных капель дождя, быстро просачивающихся через одежду. Взгляд расфокусированный, мутный, а губы беззвучно шевелятся в имени: «Чонгук». Ч о н Ч о н г у к. Я не отступлю!