Timeline

Хван Хисун не сразу соглашается на предложение переехать в загородный дом, который для неё в подарок покупают избранники её детей, Чимин и Юнги. Она не питает особой любви к их старому району и той полуразваленной хибарке, в которой прошла большая часть её жизни. Но, воспоминания об этом месте не только плохие; есть и хорошие. Старые стены выглядят бедно, условия для жизни тут едва ли можно назвать сносными, но есть в них и своё тепло: детские рисунки, которые она создавала вместе с её сыновьями, редкие фотографии её мальчиков… Тут прошло их детство. Тут прошла их юность. Здесь они превратились в двух взрослых прекрасных людей. Её сыновья больше уже не дети. Они практически здесь и не живут больше, так что настало время ей отпустить их и это место. Чонгук с Чимином стали опекунами очаровательного малыша добермана, и теперь живут, как настоящая семья. После четырёх месяцев отношений Тэхён с Юнги тоже приняли решение съехаться. В этом месте больше нет ничего, что наполняло бы его теплом, поэтому и маме оставаться здесь одной смысла нет. Её новый район достаточно тихий и спокойный; Юнги с Чимином позаботились о том, чтобы Хван Хисун ни в чём не нуждалась. Такое трепетное отношение к маме заставляет Чонгука с Тэхёном обожать своих возлюбленных ещё больше. Она наконец-то сможет хотя бы немного пожить для себя, спустя столько лет. Она наконец-то сможет со спокойствием выдохнуть и сказать, что как мама она справилась. Всё, что Хван Хисун хотела бы забрать из этого дома в свой новый, либо уже перевезено, либо упаковано и ждёт своего часа. Сегодня Юнги с Тэхёном находятся здесь, чтобы забрать последние коробки и как раз заглянуть к ней в гости на ужин этим вечером. Юнги не напирает, даёт Тэхёну минутку последний раз взглянуть на эти стены и отпустить место, которое тот считал своим домом целых двадцать три года. Теперь, когда отсюда переезжает даже мама, есть чувство, будто прощаешься с этим домом по-настоящему навсегда. — Ты как? — интересуется Юнги ненавязчиво. Его близость, тепло его ладоней, мягкие объятия позволяют Тэхёну почти не чувствовать лёгкой пелены тоски. Он не жалеет о своём решении начать жить с этим мужчиной, не жалеет о каждом их совместном утре, каждом их вечере. Он не жалеет о новой странице своей жизни, просто прощание с чем-то старым не всегда проходит легко. Здесь было много мрачных событий. Много светлых. Здесь всё пропитано воспоминаниями. — Я в порядке, — Тэхён дарит ему маленькую честную улыбку. С Юнги действительно чувствуешь, будто всё в порядке. С Юнги чувствуешь, что дом — не какое-то определённое место на карте. С Юнги дом везде. — Я погрузил последние коробки в багажник, — негромко оповещает его старший мужчина. — Как будешь готов, скажи. Тэхён кивает, подойдя к детскому рисунку слона, выполненному прямиком на обоях. Мама забрала бы и его, если бы только смогла, но попытка отодрать «художество» от стены увенчалось бы крахом и только испортило бы его. Пусть лучше это останется здесь ещё одним воспоминанием. На дверной раме виднеются старые засечки по обе стороны от проёма. Мама каждый год отмечала таким образом рост её мальчиков по мере их взросления. Попытка аккуратно снять деревянные панели привела к тому, что старая древесина треснула. Это взаправду очень старый дом, который подлежит, разве что, теперь только сносу. Хван Хисун расстроилась тем фактом, что всё ей отсюда не забрать. Что-то так и останется тут. С другой стороны, если в её жизни будут только старые вещи, откуда взяться место новым? Вся её жизнь состояла из заботы о Тэхёне и Чонгуке, но теперь пришло время ей позаботиться о самой себе. — Я даже не знаю, буду ли я скучать по этому месту, — чистосердечно признаётся Тэхён. — Я люблю этот дом в той же степени, которой ненавижу. Часть меня рада, что мы все выбрались отсюда, что нам больше никогда не придётся переживать здесь холодную зиму, наблюдать, как плесень всё больше и больше распространяется по потолку. Нам с Чонгуком всё время прилетали обидные слова в адрес того, где и как мы жили. Юнги неторопливо подходит к нему сзади и прижимается к нему грудной клеткой, перехватив Тэхёна руками поперёк рёбер. — Одно время тут гостили временные мамины сожители, которые нередко поднимали руку на неё и проявляли нездоровый интерес к нам с Чонгуком, когда в их организме было больше алкоголя, чем крови. — Больше никто и никогда не причинит вам вреда, Душа моя, — голос Юнги спокойный, но в то же время твёрдый, уверяющий. Он слегка напрягается, как будто злится на сами обстоятельства, которых не изменить. Он знает, как несладко приходилось в этом доме, он видел это в воспоминаниях Тэхёна. И временных спутников жизни Хван Хисун до того, как она отчаялась и бросила попытки найти свою любовь, сконцентрировав всё своё внимание на своих детях. И Чонгука, поваленного на пол и полураздетого под весом пьяной мужской тушки. И Тэхёна, плачущего в свои ладони от кучки в общем-то далеко не новых обидных оскорбительных слов, — просто потому, что уже наболело. — Мы с Чимином никогда этого не допустим. — Вы с Чимином делаете так много для нас, для нашей мамы… Я и Чонгук даже не знаем, как и чем отблагодарить вас. — Ваше с ним счастье — лучшая благодарность, — Юнги обнимает его покрепче — без давления, — просто силясь окутать Тэхёна комфортом. — Для нас нет ничего драгоценнее вашей улыбки. Вы все страдали достаточно долго, Тэ. Хватит. Отныне вас будут ждать только радостные вещи. Тебя, Чонгука и вашу маму. Мы с Чимином будем здесь, чтобы не позволить плохим вещам с вами снова приключиться. У Тэхёна больше нет сомнений в обещаниях Юнги. Нет сомнений в его чувствах. Нет сомнений в его искренности, в его поддержке. Он открыт перед ним так же, как для него открыт и сам Тэхён. Каждый день Тэхён засыпает с уверенностью в любви к этому мужчине. Каждый день он просыпается с пониманием, что реальность из-под ног больше не уходит, она наоборот становится всё более прочной. Они… Они живут вместе. Функционируют, как одно целое. Планируют что-то на месяцы, годы вперёд. Тэхён двигает шейными позвонками и оборачивается, чтобы дотянуться до губ господина Юнги. Поцелуй выходит ласковым и нежным. Тэхён становится всё увереннее, набирается опыта, и практически не стыдится показывать свою потребность в этом тепле. Бывают вечера, когда они с Юнги почти забываются в объятиях, в жадности прикосновений, в глубине мокрых продолжительных поцелуев, когда всё в совокупности стимулирует жар где-то внизу живота и приводит к очевидному и естественному возбуждению. Но черту они за четыре месяца ещё не перешли. Юнги вовремя тормозит себя. Он ни в коем случае не торопит и ни к чему не принуждает Тэхёна, будучи сверхъобеспокоенным психическим состоянием младшего мужчины после особенно интенсивных ласк. Не то чтобы сам Тэхён часто думал о той ужасной ночи в клубе. Не то чтобы мысли о сексе вызывали в нём непреодолимый страх или тошноту. Он доверяет Юнги. Он не боится его касания. Иногда ему даже кажется, что он готов, но затем что-то в его голове щёлкает — произвольно, нежеланно, — и вот он начинает комплексовать: начиная от продолжительного отсутствия гармонии тела и души, и заканчивая мыслями о том, что он разочарует Юнги, если струсит в самый ответственный момент, потому что его психика просто отказывает. Юнги хочется близости, Тэхён это знает. Он слышит тихие стоны, доносящиеся из ванной, когда их интенсивное взаимодействие в постели приводит к возбуждению. Он может лишь догадываться о том, насколько приятным должно всё это быть, чтобы Юнги издавал подобные интимные низкие звуки. Он может лишь пристыжённо краснеть в темноте глубокой ночи, представляя себе, как его собственное горло издаёт что-то подобное под ласками умелых рук старшего мужчины, как горит кожа под каждым поцелуем, каждым касанием. Юнги говорит, что всё в порядке — хотеть, но чувствовать, что ты к этому не готов. Это не делает из Тэхёна какого-то не такого, неправильно, сломанного. Это лишь готовит его психику, его тело, его рассудок к тому, что желать и чувствовать себя желанным правильно. С Юнги он в безопасности, ему никогда не причинят вреда, никогда не сделают больно. Той ночи в клубе больше никогда не случится опять. Возможно, если он скажет Юнги, что хочет попробовать перейти черту, у них получится? — Я готов ехать, — негромко сообщает он Юнги, встречая понятливый кивок в ответ. Юнги выпускает его из объятий почти нехотя, почти с досадой. Он подходит к окну, на подоконнике которого оставил свои ключи от машины, и взгляд практически сразу цепляется за вид люксовой дорогой машины с тонированными окнами. Она не принадлежит Юнги. Она не принадлежит ни одному человеку, живущему в этих трущобах. Дверь летающего кара автоматически поднимается вверх, позволяя пассажиру на заднем сидении выйти на улицу, пока его личный водитель, как по приказу, остаётся сидеть за рулём. Дорого одетый мужчина под шестьдесят лет рассматривает землю под подошвами его кожаной итальянской обуви так, как будто стоит где-то посреди хлева. Он отряхивается, словно даже пыль здешнего воздуха оседает на его костюм противной грязью. Лицо, как всегда, практически без эмоций — таким Юнги его и помнит, сколько с ним знаком. Но, пожалуй, сейчас в этих пустых и бездушных глазах, которые хладнокровно наблюдали за похоронами его собственных детей, читается, разве что, экстремальное отвращение к этому месту. Ким Сониля не меняет даже скорбь, будто где-то в глубине души он знает, что авария, в которой погибли его наследники, была подстроенной. Но у него нет улик, чтобы это как-то доказать. Вне камер прессы, на которую он четыре месяца играл страдающего и глубоко опечаленного отца, он выглядит таким, каким его не знает публика: ледяным, высокомерным, расчётливый и эгоистичным. Юнги знает, зачем он здесь. Он держал руку на пульсе и не позволял себе ослабить бдительность, ожидая, что рано или поздно эта падаль ещё маякнёт в жизни Тэхёна и придёт отравлять своим влиянием его сознание так же, как делал это годами с Сокджином и Намджуном. Юнги не отдаст ему Тэхёна. Он пообещал позаботиться и защитить его от этого человека. Он дал слово, он дал клятву. Тэхён — его единственный отпрыск, которому ещё можно передать свою кровавую империю. Удивительно лишь то, что Ким Сониль в принципе что-то и кому-то собирается передавать, учитывая всю жадность, ненасытность и алчность его натуры. А тут ещё и Тэхёну, которого он вообще не знает. Тэхёну, существование которого он предпочитал игнорировать. Тэхёну — его не легитимному сыну. — Это… — голос брата Чонгука дрожит, от шока и приступа резко накатившей паники он даже едва может закончить то, что начал говорить. — К-Ким… — да, он тоже заметил мужчину в окне, ошивающегося в их дворе с намерением постучаться в дом. — Сониль… З-зачем он… Здесь?.. Тайминг Ким Сониль выбрал хороший: Хван Хисун уже здесь нет, так что случайная встреча не разрушит его планы, а вот Тэхён как раз там, где ему нужно. Стоит полагать, его люди уже какое-то время следили за передвижением Тэ. Они знают, где он работает, они знают, с кем он живёт. — Пожалуйста, побудь в доме ещё пять минут, хорошо? — Юнги берёт Тэхёна за дрожащую руку, просит его послушаться. — Не выходи, пока я не вернусь. — Что… Что ты хочешь сделать? — в ужасе спрашивает Тэхён хрупким тоном голоса. — То, что я должен, — Юнги заверяет его мягко, уголки губ приподнимаются в тёплой улыбке. — Ким Сониль не сможет причинить тебе вред. Он больше никогда даже плохого слова тебе не скажет. Я же пообещал, помнишь? Я никому не позволю сделать тебе больно. — Ю-Юнги… — Но мне нужно, чтобы ты меня послушал, Тэхён. Будь здесь. Я прогоню его раз и навсегда из твоей жизни. Тэхён сильнее сжимает его руку, не имея никакого желания его отпускать. Статей, упоминающих имена Намджуна и Сокджина по-прежнему много, но уже не в таком количестве, как в первые недели после их смерти. Предположений о причине их трагической кончины по-прежнему много, и сам Тэхён думает, что в той аварии было нечто большее, чем просто несчастный случай. Возможно, они пошли на это сознательно, Джун и Джин. Возможно, в этом они увидели своё счастье, единственный способ быть вместе. После смерти. Это заставляет самого Тэхёна ещё больше ненавидеть и презирать человека во дворе их дома. Если бы не он, возможно, Сокджин с Намджуном были бы сейчас живы. — Всё будет хорошо. Юнги целует его в лоб напоследок, а затем двигается к парадной двери и выходит на крыльцо к человеку, который ни за что бы и ногой не ступил на место, подобное этому, без особой на то необходимости. Вдох получается тяжёлым, но эмоции отключаются почти сразу, как по щелчку. — Юнги? — здоровается с ним Ким Сониль, заправив руки в карманы дорогих брюк. — Какой приятный сюрприз. — Сюрприз? — с холодом передразнивает его Юнги и вскидывает бровь. — Мне казалось, когда Вы ехали сюда, Вы уже знали о том, что я здесь, — проговаривает он почти ровно, а затем в голосе ощущается чётким нажим: — С Тэхёном. — А ты, как всегда, не промах, мой мальчик. Этим ты мне и нравишься, — щерится в неприятном и напрягающем оскале Ким Сониль. — Да. Я приехал сюда поприветствовать Тэхёна. Полагаю, мне нет нужды говорить тебе, кто он для меня. Ты уже знаешь, — молвит он, словно в излишней церемонности и наигранности нет нужды, но всё же для логики вещей проясняет: — Мой сын. Моё продолжение. Единственный, кто у меня остался. Юнги не отвечает на это, даже если с каждым утверждением мужчины к стенкам горла так и подступает тошнота. — Истинный, хах? — слова звучат легко, почти с удивлением, практически насмешливо. — Твоя судьба и впрямь очень тесно переплетена с нашей семьёй. Тебе доверили самые грязные из секретов нашего дома, и ты их не разболтал. Мои мальчики считали тебя семьёй. Ты почти был им братом. Чёрт, да ты почти был моим сыном, знаешь? Верные люди сейчас в меньшинстве. А теперь ты возлюбленный моего младшенького. Ну не судьба ли это нам с тобой оставаться в хороших отношениях, несмотря на всё, что произошло? — Под «всем, что произошло» Вы называете смерть моих лучших друзей? — холодно ведёт плечом Юнги. — То, что они предпочли смерть Вашему стилю жизни? — Осторожно, — всё ещё улыбаясь, но с ядом в голосе предупреждает его Ким Сониль. — Ты нравишься мне, Юнги. Очень нравишься. Но грань, по которой ты ходишь, тонкая. — Я не боюсь Вас, — Юнги не выказывает ни грамма страха. — Худшее, что могло случиться, уже случилось. Я потерял своих лучших друзей. Ваши сыновья оставили Вас, господин Ким. Они оставили Вас одного, со всеми Вашими деньгами, Вашей никому ненужной империей. Они сломались под Вашим давлением. И они выбрали быть счастливыми, даже если это означало расстаться с жизнью. Лишь бы больше не слушать Вас. Злость заставляет голос Юнги звучать неподдельно искренне, даже если он знает настоящую правду. — Я не отдам Вам Тэхёна. Вы разрушите и его тоже. Ким Сониль издаёт смешок, подходя чуть ближе к Юнги. — Ты уверен, что хочешь пойти против меня, мой мальчик? После стольких лет? Уверен, что хочешь нажить себе врага в моём обличье, м? А потянешь? — Я не хочу войны с Вами, господин Ким. Но я, скорее, умру, чем отдам Вам Тэхёна. Для Вас он не больше, чем ещё один инструмент. Я знаю, как Вы относитесь к нему на самом деле. Вы не любили своих официальных детей, вы не были им чутким отцом. Вы поставили их на край, когда единственным выбором было только самоубийство. Я никогда не забуду этого. Я никогда не прощу вам этого. И я ни за что не отдам Вам Тэхёна. Вы отравляете всё, к чему прикасаетесь. У Вас больше нет детей, господин Ким. Доживайте свой век спокойно, в одиночестве. И больше никогда не приближайтесь к Тэхёну. — Или что? — Или я Вас уничтожу, — угроза Юнги звучит вполне серьёзно, вполне существенно. — Или я разнесу в щепки всё, что вы так тщательно выстраивали годами. Не я, так мои люди. Помните, Вы сами сказали, что мне доверили едва ли не все грязные секреты Вашего дома. Это Вам пламенный привет с того света от Ваших мёртвых сыновей, господин Ким. Не трогайте Тэхёна. Или Вы будете об этом жалеть все свои последние дни где-то в тюрьме. Даже если это будет стоить мне жизни, я сделаю это. Я Вас уничтожу и потяну за собой. Так что мир или война, господин Ким, выбирать Вам. — Ты же не блефуешь, да? — холодно усмехается мужчина. — Я же Вам как сын. Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не шучу, господин Ким. Уезжайте отсюда. Никогда больше не появляйтесь перед Тэхёном или членами его семьи. Это лучшее, что Вы можете сделать в память о Намджуне и Сокджине. Вы уже уничтожили свою плоть и кровь. Оставьте в покое Тэхёна. Если что-то случится с ним, его близкими или мной, мои люди опубликуют в сеть всё, что потопит Вас ко дну меньше, чем за сутки. Ни один частный самолёт Вас не спасёт. Ни одна страна не даст Вам убежище. Подумайте хорошо: труд всей Вашей жизни или мальчик, которого Вы называете ублюдком, который никогда не станет Вам сыном на самом деле. На Вашем месте, я бы выбрал мир со мной, господин Ким. Пустые глаза Ким Сониля мерцают чем-то жестоким, привычная непроницаемость разглаживает его лицо, стирая любое смехотворное подобие улыбки. Он больше ничего не говорит, просто разворачивается с явным недовольством возвращается к машине. Юнги не позволяет себе распуститься до последнего. Всё его нутро сжато в плотную пружину. Он наблюдает за тем, как машина Ким Сониля взлетает и вскоре пропадает в сети воздушных автомагистралей из виду, и только тогда выпускает судорожный выдох. Его руки дрожат. Шаги неровные, тело будто ватное. Играть с Ким Сонилем себе же дороже. Это человек без сердца, без совести. Но Юнги действительно готов на всё, чтобы защитить Тэхёна. Чтобы защитить счастье Сокджина и Намджуна. Он знает, что Ким Сониль не посмеет дотронуться до Тэхёна снова. Не такой уж он и непредсказуемый, как он думает, и Юнги знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, как думает этот человек. Он ни за что не поставит свою империю на грани краха. — Юнги? — встревоженно окликает его Тэхён, встретив практически на пороге. Юнги тут же заключает его в объятия, пытаясь хоть немного восстановиться этим теплом между ними. — Он больше никогда не потревожит нас, Душа моя. — Ты… Ты уверен? — Да, — Юнги проговаривает надёжно. — Но если он попытается, он пожалеет. Может, это он, тот самый момент, о котором говорили Джин и Джун? Юнги немного отстраняется от Тэхёна, чтобы посмотреть ему в глаза. — На самом деле, я ждал этого. Я знал, что он придёт к тебе, чтобы запудрить тебе мозги и использовать, как он сделал это с Намджуном и Сокджином. — О… О чём ты? — сконфужено переспрашивает у него Тэхён. — Они… Предупредили меня. Сказали, чтобы я был готов защитить тебя, когда он придёт. И я дал им клятву позаботиться о тебе и не позволить Ким Сонилю навредить тебе. У Тэхёна щиплет веки от неконтролируемых слёз. — Ты… Ты знал… Ты знал что они собирались умереть?.. Они предупредили тебя до аварии? — Тэхён тупо моргает, стряхивая со слипшихся ресниц слезинки. — Вообще-то, сразу после неё, — Юнги издаёт лёгкий смешок, запутывая Тэхёна ещё больше. — Авария была подстроенной. Я тоже о ней сначала не знал. Ни я, ни Чимин. Никто. Все думали, что они разбились. — Ч-что?.. Они… Они живы? — сердце Тэхёна бьётся так сильно, будто вот-вот выскочит из груди. Юнги дарит ему маленький мягкий кивок головы. — Я не знаю, где они сейчас. Они держат это в секрете даже от меня. На всякий случай. Весь мир должен был поверить в их смерть. Ким Сониль должен был поверить. Мы все. Я до сих пор не уверен, что их отец на это купился по-настоящему, но ему же дороже хотя бы на публику играть, что верит в это. Или все его мутные дела начнут распутываться, словно нитка в клубке, если он попытается копать под это. Они оставили мне кое-что как страховку — информацию, способную раскрыть все преступления Ким Сониля, если он попробует навредить нам или нашим близким. — Господи боже… — в выдохе Тэхёна чувствуется какое-то облегчение, несмотря на то, что всё это время он был жестоко обманутым. — Они говорят, что им жаль, Тэ. И что однажды вы встретитесь снова. Сейчас… Сейчас они наконец-то выбирают счастье. — Главное, чтобы у них всё было хорошо, — взмаливается Тэхён, улыбнувшись сквозь слёзы. — Только помни, что никто не должен об этом знать. Возможно, даже Чимин с Чонгуком. Это очень опасно, — Юнги заботливо утирает горячие слезинки с Тэхёновых щёк. — Конечно… — Иди сюда, — Юнги осторожно окольцовывает его руками и прижимает к себе, позволяя Тэхёну выплакаться до полного облегчения. — Всё хорошо. У них всё будет хорошо, моя Звёздочка. Как и у нас с тобой. Тэхён счастливо кивает, подарив Юнги одну из своих ярчайших улыбок даже с покрасневшими глазами. — Ну что, готов поехать на ужин к маме? — мягко интересуется у него Юнги. — Готов.

***

Чонгук не знает, какие поцелуи он любит больше: вечерние, перед сном, или утренние, по пробуждению. Он подтягивает Чимина ближе, подминает под себя, накрывает своим телом — обнажённым с прошлой ночи. Чимин под ним раскрасневшийся, мягкий, уютный. Волосы торчат в разные стороны, глаза всё ещё слегка припухшие от сна, губы мягко хватают воздух между поцелуями. Чонгук не удерживается — проводит пальцем по его щеке, потом по нижней губе, а затем наклоняется и целует. Они целуются почти лениво, медленно, словно планов на день у них нет. Мир сужается до их дыхания, до прикосновений, которые становятся всё смелее, до шелеста простыней. — Чонгу-у-ук… — вот так, протяжно, самим горлом. Просто его имя. И этого хватает сполна, чтобы Чонгук официально закончился. Чимин опускает ладонь Чонгуку на лопатки, вдоль которых виднеются покрасневшие полосы. Прикосновение к воспалённым участкам заставляет его тихо зашипеть, и это не уходит от внимания Чимина. — Больно? — Пустяки, — отмахивается Чонгук. — Ты всего лишь меня поцарапал. — Ты всего лишь заставил меня вчера кончить второй раз всухую, — оправдывается Чимин, совершенно ни о чём не сожалея. — А ты из меня вчера буквально чуть не высосал всю жизнь! — жалуется ему Чонгук на него же. — Кто бы говорил, — беззлобно подтрунивает Чимин, усмехаясь. — Мой минет и близко не стоит с твоим. Берёшь меня так, будто завтра уже не наступит. Твой язык… Твой рот… Твоё горло… Господи… Чонгук наглеет, его прикосновения становятся всё более жаркими. Он дразнится трением своего тела о чувствительные участки кожи Чимина. Прижимается своими бёдрами к его. Прижимается членом к члену. Интересно, как быстро Чимин сорвётся на стон, если он так и продолжит — просто медленно двигать бёдрами, имитируя толчки? — Так вкусно говоришь о том, как любишь моё горло, — горделиво проговаривает Чонгук низким тоном голоса. — Это заставляет меня спуститься ниже, — и он сдвигается вниз, целуя Чимина в живот, западает кончиком языка в пупок, а затем губами мажет мокрую дорожку к головке полувозбуждённого члена, — и отсосать тебе снова. Чимина подбрасывает на кровати от ощущения горячего дыхания на внутренней стороне его бёдер. Чонгук дразнится и издевается, закидывает согнутую в коленке ногу Чимина повыше и оставляет влажный поцелуй под гладкими яичками. — Ч-Чонгук… — мягко простанывает его имя старший мужчина. Ещё немножко — и он начал бы умолять сделать с этим напряжением уже хоть что-нибудь. Но в этот момент у двери раздаётся настойчивый скребет. Потом — жалобный скулёж. — Нет, — выдыхает Чонгук с досадой, резко оборачиваясь к двери. — Только не сейчас… Смешок, который издаёт Чимин, почти мальчишеский. Мягкий, нежный, с ч а с т л и в ы й. — Похоже, кто-то тоже проснулся. Скребок повторяется, на этот раз настойчивее, и Чонгук едва ли успевает накрыть себя и Чимина одеялом обратно, прежде чем дверь приокрывается, и через образовавшийся зазор к ним в комнату влетает Бам. Ушки насторожены, глаза полны энтузиазма, хвост метёт воздух. Разбег — и прыжок приземляет шестимесячного добермана прямиком к ним на кровать. Лапы мнут под собой всё, куда только ступают: матрас, сбитое в ком одеяло, рёбра Чонгука. — Бам! — шипит Чонгук с неожиданности, когда щенок становится на него всеми своими игривыми двадцать семью килограммами. Он запрокидывает голову на подушку и простанывает, протерев лицо руками: — Я же закрыл дверь! — Он умный мальчик у нас, — Чимин протягивает к блестящей мордочке руку, одаривая их сына порцией ласки. — Да, мой хороший? — Бам игриво разворачивается от Чонгука к Чимину, принимается вылизывать ему лицо. — Бам-и, Бам-и, Бам-и. — Великолепно, — разменивается на сарказм мальчишка Чон. — Он прошёлся по мне, избил меня своим хвостом по лицу, вместо поцелуев, а сейчас забирает у меня моего мужчину. — Не ревнуй, — выдыхает Чимин, пока Бам пытается лизнуть его в подбородок. — Твой мужчина был с тобой всю ночь. — А мог бы и утро быть со мной, — удручённо сетует брат Тэхёна. — Во мне, например. А так всё. Закончилась романтика. — Нет, — мягко улыбается Чимин, завалившись на бок, когда Бам примостился прямиком между ними в позе креветки. — Просто теперь нас трое, — Чимин гладит пса по ещё мягенькому щенячьему животику. Несмотря на свои габариты и вес, Бам ещё такой ребёнок. — Теперь романтика семейная. Чонгук приподнимается на локтях, покосившись на эту картину. Карамельные глазки Бама смотрят на него, и как только псу дарят ответный взгляд, хвост тут же с интересом начинает разметать простынь из стороны в сторону. Чонгук двигается к щенку поближе, целует его в большой мокрый нос. Бам за это щедро мажет своим язычком по его щеке. — Тогда доброе утро, моя семья, — бормочет он мягко и расслабленно, пригладив Бама по головке. Это звучит так тепло, так правильно. Очень по-домашнему. «Моя семья». Да, ими их Чонгук для себя и считает. Своей семьёй. Его Чимин. Их Бам. Это всё что нужно, чтобы ощущать это место домом. Чтобы знать, что ты там, где и должен быть. Среди своих людей. — Никуда даже идти не хочется, — канючит он, театрально хныкнув. — Мы всегда можем сказать, что у нас поменялись планы, — пожимает плечами Чимин. — Думаю, Тэхён и Юнги войдут в наше положение. Этих встреч им всем вчетвером всё равно не избежать, и необходимо начать привыкать к этому как можно скорее — так будет лучше для всех в итоге. Никто не говорит о том, что неловкость улетучится скоро. Никто не говорит, что комфорт и лёгкость нагрянут буквально завтра. Но они работают над этим: устраивают ужин на четверых, находят общие интересы или пробуют создать новые, если точек пересечения никак не обнаруживается. Если не хотеть примирения, оно и не придёт. Сегодня они обедают все вместе. Чонгук, Чимин и Юнги с Тэ. Так спокойно, будто Судьба не разворошила их судьбы и не поспутывала нити их жизней между собой. — Что ж ты такого не говоришь, когда мы собираемся в гости к твоим родителям? — шутливо язвит Чонгук, на что Чимин лишь закатывает глаза в притворном раздражении. — Мои родители это святое. Чонгук отнюдь не сразу согласился вернуться в загородный дом родителей Чимина, чтобы попробовать наладить общение заново, и Чимин не давил. Терпение и время были лучшим решением. Чонгук по-прежнему временами чувствует себя неудобно в обществе господина Пака, теперь, когда он знает, что отец его истинного и мама — соулмейты, но с каждым разом становится всё спокойней. Он действительно отпускает это. — Тэхён тоже святое, — парирует он. — Тогда нам нужно вставать. — Но сейчас только утро. А нам нужно быть в ресторане к обеду. — Пока ты соберёшься, будет как раз обеденное время. Чонгук наблюдает за тем, как Чимин садится, заняв вертикальное положение. Одна коленка подтянута к груди, губы приоткрываются в крохотном зевке. Волосы растрёпаны, на щеке мягкая милая складка от подушки. Он выглядит настолько уютно, что Чонгук взаправду задумывается о необходимости вставать и куда-то идти. Такого нужно только целовать, обнимать, ласкать до умопомрачения. — Ты даже утром красивый, — делает ему комплимент Чонгук, грузно перекинувшись на живот. Бам пользуется сменой положения тела одного из своих пап и тут же укладывает голову Чонгуку на спину. — А ты даже утром не умеешь быть скромным, — с улыбкой отвечает ему Чимин. — Скромность не мой конёк. — Да. Это я уже заметил. На Чонгука накатывает внезапное желание признаться Чимину. Взять и сказать ему, что он испытывает, даже если Чимин это знает. Слова «люблю» никогда не бывает слишком много. Нужно говорить его как можно чаще. — Чимин… — М? — мягко интересуется у него старший мужчина. — Я люблю тебя, — голос Чонгука серьёзный, но без чего-то тяжёлого. Чимин накреняет к нему корпус и впечатывается в его губы тёплым неглубоким поцелуем. Только успокоившийся Бам активизируется почти сразу, и вот его мокрый нос уже ревниво толкается в их лица, чтобы про него тоже не забыли и подарили ему внимание. — Бам! — Чонгук не в силах даже злиться на него, смех вырывается откуда-то из груди, удерживая уголки его рта приподнятыми. — Я просто не могу с него. — Я тоже, — Чимин принимается гладить щенка обеими ладонями, но глаза всё же смотрят на Чонгука. — Я тоже люблю тебя. Больше всего на свете. Утро заканчивается быстрее, чем хотелось бы. Солнечное, летнее, по-своему тёплое. По дороге в ресторан Чонгук натужно запасается темами, которые можно было бы поднять на обсуждение с Мин Юнги. О чём поговорить со своим собственным братом у Чонгука всегда найдётся, чего нельзя сказать о Тэхёновом избраннике. Общение с Мин Юнги складывается тяжело, поэтому чаще всего слова заменяются делом. Это более понятный им двоим язык. Боулинг, дартс, бильярд, гольф или теннис — то, в чём они сходятся лучше всего. Но сегодня у них запланирован просто обед, а это значит, что нужно подготовиться. Когда они с Чимином добираются до японского ресторана, Юнги с Тэхёном уже ждут их там. Чонгук, наверное, никогда не привыкнет к тому, как теперь сияет Тэхён. Он никогда не привыкнет к тому, чтобы видеть его в компании кого-то, кто держит его за руку, обнимает, целует. У Мин Юнги получилось влюбить его в себя без метки истинности, получилось завоевать его доверие, его сердце, его расположение. Господи. Они съехались после четырёх месяцев отношений, и Тэхён выглядит так, будто ещё ни разу об этом не пожалел. Юнги добр к нему, нежен, внимателен. Он заботлив с ним. Видеть Тэхёна счастливым — всё, что Чонгуку нужно. Между самим Тэхёном и Чимином по-прежнему существует некоторая неловкость, но всё остаётся лишь делом времени. Им всем нужно научиться принимать друг друга, своё прошлое, своё настоящее и своё будущее. Им всем нужно научиться давать второй шанс. Только время покажет, когда и как они начнут чувствовать себя лучше. — Прошу прощения, — Чонгук поднимается из-за стола, случайно уронив блюдце соевого соуса себе на джинсы, — мне нужно в уборную. Чимин спокойно кивает с расслабленной улыбкой. — А я пока пойду и попрошу ещё салфеток, чтобы убрать соус с пола, — тут же суетится Тэхён. Юнги провожает его взглядом мягко, чуть задумчиво, а затем переключает внимание на человека, которого знает почти всю свою жизнь. И вот так в мгновение ока Чимин остаётся наедине с Юнги за раздвижной дверью. В ресторане пахнет жареным угрём и тёплым сакэ. У каждого столика стоит своя голографическая сакура, рассыпающая пиксельные бледно-розовые лепестки, которые в итоге растворяются в пространстве. Пару секунд стоит тишина, прежде чем Юнги находит в себе смелость первым высказаться: — Забавно, — проговаривает он, чуть усмехнувшись. — С каждой такой встречей неловкости становится всё меньше… Но всё же… Кажется, что я никогда к этому не привыкну. Мы, все вчетвером, и Земля не взрывается, не наступает конец света… — Понимаю, — Чимин тоже улыбается, но взгляд остаётся внимательным. — Я тоже это чувствую. — Наверное, время действительно сглаживает всё. Или это просто мы наконец там, где должны быть, — добавляет в размышления Юнги. — Счастливы. Живём с любимыми и дорогими нам людьми… А ведь было время, когда мы с тобой были против всего мира. Ты помнишь? Чимин ощущает, как внутри формируется что-то тёплое и по-доброму грустное. Ностальгия. — Помню, — отвечает ему Чимин. — Я не забываю об этом. То, что теперь мы с другими людьми, не отменяет того, что мы имели с тобой в прошлом. Мы любили друг друга, и я никогда не обесценивал это. Ты был моей первой любовью, а я твоей. Но жизнь интересная штука, да? Любовь не всегда — навсегда. Иногда правильный человек — не твой человек. Юнги соглашается с ним: — Мы приняли правильное решение, когда отпустили друг друга. Они смотрят друг другу в глаза — без сожалений, без обид. Только лёгкая, тёплая тень прошлого, которая больше не жгла. Между ними — бывшими, но не чужими — остаётся только спокойная ясность: они сделали правильный выбор. Всё, что когда-то болело, теперь стало частью того, кем они стали. И ни один из них не хотел бы ничего изменить. — У вас с Тэхёном всё хорошо? — интересуется Чимин, а затем отводит взгляд к тарелке, на которой осталась последняя ролл-шайба. На столе между ними стоит деревянная доска с суши, в стороне дымится белый чай. Глухой шум улицы остаётся где-то за стеклянными стенами. — Хорошо, — Юнги отвечает спокойно. — Не только он учится верить в то, что завтра не рассыплется, не исчезнет, но и я тоже. Я люблю открывать с ним новые вещи, что-то познавать. Я люблю засыпать и просыпаться с ним. Чувствовать его рядом. Я люблю уют наших разговоров. И я люблю его, Тэхёна. Возможно, вскоре мы тоже обзаведёмся собакой в доме, — он с улыбкой пожимает плечами, будучи открытым к различным возможностям. — Тэ просто обожает вашего Бама. Чимину становится тепло на душе. Он взаправду искренне счастлив за них с Тэхёном. — А у вас с Чонгуком как? — Я хочу сделать ему предложение, когда он закончит университет, — делится с ним планами Чимин. Юнги его единственный друг, которому он может довериться. — Ещё несколько лет, знаю. Но я так этого хочу, что уже даже купил кольцо. — Что мешает тебе попросить его руки сейчас? — Хороший вопрос. Если так посмотреть, то, в общем-то ничего, наверное. Просто было бы красиво… Не знаю, — тушуется Чимин. — Ты будешь отлично выглядеть в белом, Чимин, — подбадривает его Юнги. — Думаешь? — Я это знаю. — С-спасибо, Юнги… Это… Это многое для меня значит. — Всегда. Они обмениваются улыбками, которые могут сказать больше любых слов. Когда Тэхён возвращается, он садится рядом с Юнги и машинально переплетает с ним пальцы. Когда к ним присоединяется Чонгук со смешным большим пятном у колена на джинсах, он смотрит на Чимина так, как смотрят на самого дорогого в жизни человека. Не из-за страсти, а из-за глубинного спокойствия. Да, — думает про себя Чимин. — Всё взаправду на своём месте, и Вселенная всё-таки не ошиблась на их счёт.

***

У чувства готовности нет временных рамок. Чаще всего оно упоминается в контексте действия, но куда реже рассматривается как самоценное внутреннее состояние. Готовность — это непросто «быть готовым сделать что-то». Это состояние собранного внутреннего покоя, когда человек чувствует, что в нём есть достаточно — сил, понимания, решимости, смысла — чтобы встретиться лицом к лицу с переменами. Это не знание, не вера, а внутреннее «да» происходящему. В то же время нельзя быть полностью к чему-то готовым, ведь финишной черты здесь нет. Ты либо отваживаешься пойти на что-то, либо нет. Наверное, это чувство похоже на полное доверие, на тепло любимых рук, на нежные поцелуи. Тэхён отвечает на ласки застенчиво, но всё же пылко, с чуть большим желанием, чем раньше. Юнги накрывает его собой, перебирает в пальцах прядки Тэхёновых волос и припадает губами к линии челюсти. Неторопливость их динамики сводит с ума, и Тэхён практически уверен, что находится на пороге скулежа, когда горячие и немного суховатые ладони старшего мужчины рефлекторно касаются голого живота под тканью футболки, образуют несильную, но собственническую хватку на талии, словно Юнги ни за что и никому его не отдаст. Тэхён его и только. Целиком и полностью. Контроль порывов заслуживает отдельного восхищения. Юнги н и к о г д а не пересекал черту, никто не умолял Тэхёна попробовать, никогда не заходил дальше чего-то, с чем Тэхён был бы не в порядке. Это заставляет Тэхёна задумать о награде, о том, что такого он может дать Юнги взамен. Юнги учит его любить своё тело, слушаться свою душу, соединять себя, чтобы исцелиться. Он учит его, что прикосновение — это нормально. Желание — это нормально. Нормально хотеть чего-то. Нормально испытывать потребность в близости. Тэхён чувствует, что грань, по которой они ходят этим вечером, тоньше обычной. Юнги требуется всего несколько поцелуев и поглаживаний, чтобы Тэхён ощутил, как кровь приливает к паху. Юнги, постоянно следящий за реакцией Тэхёна, тут же и проводит черту, силясь уже отстраниться, но Тэхён внезапно хватает его ворот футболки и тянет обратно на себя. — Нет… — просит мальчишка Ким жалостно. — Не сегодня… Не останавливайся… — Тэхён? — Юнги трезвеет от пелены страсти практически сразу. Смотрит на своего партнёра серьёзно, внимательно, будто любой, хотя бы самый маленький намёк на притворство точно поставит точку этим вечером. — Ты… — Я не думаю, что хоть когда-нибудь буду по-настоящему готовым, потому что даже не знаю, как вообще выглядит это чувство, — Тэхён моргает пушистыми ресницами несколько раз. — Но если я не попробую, я никогда не узнаю. Если я не позволю себе чувствовать, открыться, мой страх никогда не уйдёт. Я хочу стереть всё плохое, Юнги. Я хочу оставить в моей памяти только тебя. Только твои губы, твоё дыхание, твои руки. Я хочу любить тебя сегодня. И хочу, чтобы ты любил меня этой ночью… Юнги смотрит в его глаза, наполненные доверием, теплом, желанием. Тэхён под ним розовощёкий, с распухшими в поцелуях губами, п р о с и т его. И вот здесь выдержка просто даёт скол. Юнги просто кроет от одного только «люби меня этой ночью». — Не уходи… — Тэхён цепляется за него, будто это вообще ещё является вопросом обсуждения. — Не… Я хочу узнать, как может быть хорошо… Я хочу… Я хочу увидеть, что те звуки, которые ты издаёшь наедине в ванной, касаясь себя, взаправду из-за меня. Прикоснись ко мне, пожалуйста… Юнги с очарованием поглаживает его по скуле подушечкой большого пальца. — Хорошо, Душа моя, — слова вылетают нежно, практически шёпотом, адресованные только одному Тэхёну. — Я не сделаю тебе больно. Верь мне. Мальчишка Ким податливо выгибается навстречу, пошире раскрывает рот, позволяя юркому языку Юнги проскользнуть внутрь. На мгновение они отрываются друг от друга с характерным влажным звуком, и Юнги тянется пальцами к краю своей футболки, чтобы стащить её с тела. Тэхён уже видел Юнги без неё, но прикасаться вот так раньше не решался. — Могу я снять с тебя верх? — Юнги отчётливо спрашивает у него разрешения. — Пожалуйста, — мальчик кивает ему в согласие, смутившись от волны уязвимости, но зрительный контакт с Юнги он всё же не разрывает. Касания ладоней и губ к его груди почти щекотные. Юнги осторожно всасывает немного кожи у ключицы Тэхёна, подбив того на низкий громкий выдох, граничащий с полноценным стоном. Под поцелуями тут же образуются мурашки, кожа становится на несколько градусов теплее, чувствительнее. Тэхён открывает своё тело будто заново, и сейчас, когда Юнги шепчет ему, что он красивый, в голове Тэхёна нет этих мерзких голосов, пытающихся сказать, что это неправда. В его голове тихо, там спокойно. И когда Юнги так методично и тщательно касается каждого участка его тела, Тэхён начинает всё больше верить в то, что он действительно красивый. По крайней мере, его любит один человек во Вселенной. Поцелуи опускаются на живот, плечо, ладони, запястья и коленку. Они остаются невидимым следом на бёдрах, на рёбрах, на худой лодыжке. Тэхён задыхается от каждого прикосновения, почти и не замечая, в какой точно момент и он, и Юнги оказываются полностью обнажёнными друг перед другом. Юнги осторожно берёт его руку, прислоняет к себе, ведёт по своему телу, чтобы Тэхён смог узнать, запомнить изгибы его тела. — Не бойся, — мягко бормочет Юнги на подбадривающий манер. — Прикоснись ко мне. И Тэхён касается. Его руки работают рефлекторно, интуитивно, выуживая из Юнги низкие красивые звуки. Юнги становится больше от поступательных неторопливых движений ладони Тэхёна, увеличивается в размерах. Тэхён наблюдает за этим заворожено, изучает его, думая, что, наверное, так Юнги и прикасается к себе в душе, чтобы выпустить наружу своё желание. Его передёргивает и плавит от ощущения пальцев между его собственных ног. Поглаживание его достоинства ставит Тэхёна на край слишком быстро. Его неопытность запросто выдаёт его нулевую выдержку. — Юнги… — Тэхён пристыжённо поджимается. Жар внизу живота вот-вот захватит всё его тело. Он знает что это. Он знает, что близок к разрядке. Он знает, что сейчас ему безумно хорошо, спокойно, несмотря на то, как набатом стучит в груди его сердце. — Всё хорошо, Тэ, — Юнги молвит тихо, интимно, подбадривающе. — Отпусти это. Почувствуй. Я здесь, Душа моя. Позволь этому произойти. И Тэхён кончает, пачкая Юнги костяшки и свой собственный живот. Ему становится так хорошо, что даже почти белеет в глазах. Дыхание сорванное, далёкое от размеренной статики. Конечности подрагивают, каждый нерв в нём будто горит. Юнги оказывается здесь, когда Тэхён тянется к нему почти вслепую. Он здесь, когда Тэхён пытается собрать себя в кучу назад. Он здесь, когда Тэхён пытается заставить лёгкие обрабатывать порцию воздуха. — Всё хорошо. Я держу тебя. Послеоргазменная дымкам здорово сглаживает следующие ощущения, когда смоченный в смазке указательный палец медленно проталкивается через мышцы и проникает внутрь. Тэхёну всё ещё так хорошо, что возможный дискомфорт держится буквально на минимуме. Юнги терпелив, внимателен, поступателен и нежен. Он уделяет достаточно много времени, прежде чем добавить второй палец, а затем и третий, всё время интересуясь у Тэхёна, как он себя чувствует. — Ах… — Тэхён не сдерживает в себе стон, тут же застенчиво закусив собственный кулак. Юнги умело касается внутри него чего-то такого, отчего Тэхён быстро возбуждается заново. Член крепко стоит параллельно животу, слегка приподнимается от фрикций, сочится предъэякулятом. Но Тэхён, знает, что это не всё. Это не конец. Не так он хочет этого, как бы хорошо ни ощущались внутри пальцы. Он хочет Юнги. — Пожалуйста… — его мольба жалобная, уязвимая, словно отказ способен буквально его сломать. Юнги слушается его тела интуитивно. Он чувствует, что физически Тэхён достаточно расслаблен и подготовлен к нему, он видит, что желание в его глазах неподдельное, без страха. И тогда он пробует. Колени мальчишки Ким задираются повыше, ноги скрещиваются, заключают тело Юнги, будто в клетку. Растяжка помогла ослабить давление, но Тэхён чувствует, как в него погружается нечто побольше трёх пальцев. Это заставляет его задохнуться. Всё чувствуется таким правильным, таким своевременным: и горячее рваное дыхание Юнги, и жжение там, внизу, и то, как в моменте крепко переплетаются их руки. Юнги даёт ему несколько мгновений, чтобы переварить происходящее, чтобы привыкнуть к чувству наполненности, чтобы осознать, как глубоко старший мужчина находится внутри него. — Я горжусь тобой, — Юнги выпаливает воспалёно, влажно и жарко куда-то в саму ушную раковину. — Я так горжусь тобой, Душа моя. Тэхён срывается на хриплые выдохи почти сразу, когда начинают двигаться бёдра. Он ещё не совсем отошёл от первого оргазма, и потому всё его тело чувствуется, будто сплошной оголённый нерв. Он прижимает к себе господина Юнги настолько близко, насколько это вообще возможно в этой позе, и горячо впивается в губы жадным поцелуем. Движения внутри набирают темп, увеличиваются в амплитуде, задевают внутри связку нервов, от которых неконтролируемо поджимаются в микроспазмах пальцы. — О господи… — хрипло слетает с губ. — Тебе хорошо? — Очень… Ах… Мне очень хорошо… Бёдра Тэхёна естественным образом начинают двигаться навстречу каждому покачиванию, каждому погружению, и так Юнги ощущается ещё глубже. Головка полового органа проходится прямо там, где Тэхён и хочет её чувствовать. На этот раз стремительно растущий жар внутри него ощущается иначе, у него немного другая природа, в несколько раз интенсивнее. — Я люблю тебя, Юнги… — сейчас, когда он совершенно беззащитен, совершенно обезоружен, на грани собственного полураспада, в его голове будто не существует преград. Он любим этим мужчиной с ног до головы, каждой клеточкой тела, каждой гранью его души. Он любит этого мужчину всем сердцем. — И я тебя, — Юнги признаётся ему шумно, слова ударяются теплом о покрывшуюся влагой пота кожу на шее. Он заканчивает в Тэхёна первым, изливаясь бурно, сильно и продолжительно, если учесть, что для него это первый оргазм за вечер, тогда как Тэхён вот-вот распадётся во втором. — Т-Тэ… Хриплый выдох собственного имени и чувство чего-то горячего внутри добивает. Тэхён едва успевает потянутся рукой к себе, нащупать свой член между их животами, как молочные капельки уже орошают его живот и грудь, наводя ещё больше беспорядка. Он закрывает глаза, чтобы не смотреть, не испытывать стыда, но Юнги касается его пылающего смущением лица, заставляет выйти на зрительный контакт, когда оба ещё даже не восстановили, как следует, дыхание. И тогда это случается. Как импульс, но будто в обратную сторону. Как что-то между пощипыванием, щекоткой и жжением. Как будто Вселенная наконец стала к ним благосклонной после всех ею уготованных для них и пройдённых испытаний. Космос, который начинаешь видеть в глазах напротив, не тот, что прежде, он новый, но вместе с тем он уже родной. Звёзды в нём неизвестные, но уже свои. Юнги по-прежнему остаётся внутри него, когда неон их метки загорается снова, будто перегоревшую лампочку заменили на новую. Неподвижность таймлайна двигается с мёртвой точки, цифры наконец-то продолжают сменяться, больше не фиксируя дату фактической смерти Тэхёна. — Юнги… — завороженно лопочет младший мужчина, с изумлением рассматривая их метку. Их таймлайн, он вернулся к ним. — Я вижу… Юнги осторожно перехватывается его руку, целует в запястье, где под губами светится мягкий голубой неон их метки. И для Тэхёна на данный момент нет ничего более интимного, чем это — чем Юнги, целующий их время, признак их истинности. Чем то, как он прислоняется к цифрам щекой, зажмуривая веки, чем то, с какой нежностью он щекочет участок кожи кончиком своего носа. Тэхён снова чувствует его. Пустота, с которой всё это время он учился жить, больше не давит на его грудь. Скорбь, с которой он примирился, полностью ушла. Юнги здесь, в его душе, его сущности, так, словно никуда и не девался. Они отыскали путь друг к другу снова. Дорогу к истинности. Дорогу к любви. Тэхён улыбается ему маленькой счастливой улыбкой, охотно и уверенно отвечает на поцелуй, в который его вовлекает старший мужчина. Если готовность это не процесс, а состояние, то Тэхён уверен, что находится где-то очень близко к этому. Он готов позволить любить себя. Он готов любить в ответ. И у них есть их целый неисследованный космос на двоих. — Люблю тебя. — Я тебя больше. У того, как создалась Вселенная, есть множество теорий, и самая распространённая — Теория Большого взрыва. Это ли вернуло им их Вселенную, Юнги не уверен. Но одно он точно знает наверняка: они больше не потеряют ни одну из звёзд их общего космоса, ни одну хвостатую комету, ни одну из их многочисленных планет. Он никогда не упустит Тэхёна. Его Звёздочку. Его Душу.