вина

Крупные капли конденсата постепенно собирались наверху боковых стёкол, то и дело норовя покатиться вниз по гладкой поверхности, оставляя за собой прозрачные дорожки, и за запотевшими окнами проносились на большой скорости деревья причудливой формы, дьявольски протягивающие свои сухие скрюченные ветки из ночной темноты к дороге, цепляясь за машину. Кирилл крепко сжимал одной рукой руль, костяшки бледнели с каждой секундой. Взгляд его был рассеян, зрачки расширены, а на губах застыла полуулыбка. Он смотрел прямо на дорогу, освещённую лишь фарами машины, но не видел её. Указательным пальцем свободной руки парень тёр свой подбородок, словно решаясь на что-то. Молчали уже больше часа, возвращаясь домой с очередной вечеринки. Лёша привык сопровождать Кирилла на подобных мероприятиях, несмотря на полное к ним отвращение. Прошёл уже целый год с тех пор, как он сбежал из детского дома. В ту ночь, он хорошо это помнит, он добежал до небольшого деревянного домика в лесу, где-то в Ленинградской области. Судя по заросшей тропинке и грязным окнам, он пустовал уже долгое время. Разбив окно, Лёша оказался внутри и нагло приватизировал себе домик. Тогда это был единственный вариант не остаться на холодной и сырой улице. И лишь спустя неделю заявился хозяин — не кто иной, как Кирилл Гречкин, нечасто прятавшийся в этом домике от своего «дотошного», по его же словам, отца. Лёшу он, к большому удивлению того, не выгнал, а на разбитое окно лишь махнул рукой. Появлялся сначала раз в месяц, потом стал бывать чаще, привозил продукты и даже оставался на несколько дней. Всегда в подавленном состоянии, злой. Крыл матом своего отца, называл этот домик «единственным местом, где ему более-менее спокойно», рассказывал Лёше о всяких вечеринках, потом стал брать с собой. Друзьями они не стали. Часто спорили и ругались. Но Лёше было где жить, а Кириллу было с кем делиться своими проблемами с отцом. На том и сошлись. Ехать было ещё долго. Лёша вглядывался в темноту за запотевшим стеклом со своей стороны, не поворачивая голову к Гречкину. Он не обернулся и тогда, когда почувствовал чужую руку на своём колене, остро выступающим из-под джинсов, лишь дёрнулся. Это было уже не в первый раз. Но дальше подобных касаний не заходило, а на следующий день и вовсе забывалось. Кирилл, не отрывая взгляда от дороги, медленно, невыносимо медленно, вёл рукой всё выше и выше по худому бедру Лёши, то крепко сжимая с внутренней стороны, то отпуская и надавливая большим пальцем с внешней. Оба молчали, оба были пьяны, оба задержали дыхание на пару секунд. Машина начала набирать скорость. Лёша шумно сглотнул. В попытке накрыть чужую руку своей (чтобы убрать или прижать сильнее?), он повернулся и вздрогнул. Через секунду раздался резкий удар, пронзительный треск разбитого переднего стекла, оглушительный скрежет тормозов. Лёша непроизвольно закрыл голову руками, и всё померкло. Первое, что он услышал, когда пришёл в себя, — жалобный стон Кирилла, сложенного почти пополам на водительском сидении и уронившего голову на руль. Пространство вокруг исчезало и появлялось вновь, расплывалось чёрными пятнами перед глазами, и лишь фары машины продолжали ярко светить, пробивая себе путь сквозь синеватую дымку. Превозмогая пульсирующую боль, которая, казалось, отдавала во всём теле, Лёша нащупал дверь и упал со своего сиденья на сырую землю. Обретая своё сознание по крупицам, Лёша начинал осознавать, что машина вылетела с дороги в неглубокий кювет, чудом не врезавшись в дерево.  — Лё-ша, — из машины снова раздался стон, и Лёша сжал голову руками, закрыв уши, настолько громким и резким он ему показался. Заплетаясь в своих ногах, он подошёл к Кириллу. Мечущийся взгляд из всего ряда образов вырвал лишь один и сфокусировал всё внимание на нём — в светлых волосах запуталась пара-тройка окровавленных осколков. Потеряв счёт времени, они сидели у машины, постепенно приходя в себя. В голове эхом раздавалась пульсация, напоминая не только об аварии, но и об опьянении. Кирилл тыльной стороной ладони утирал скулы и щёки. Прохладный ночной ветер сентября проводил своими неосязаемыми пальцами по полученным царапинам, подсушивая кровь из рассечённой губы. — Что… случилось? — обретя способность говорить, Лёша задал вопрос, повернувшись на встающего с земли Кирилла. — Авария, дурья твоя башка, — с трудом усмехаясь, отозвался он, опираясь рукой на боковое стекло. — Главное, чтобы машина не пострадала. Лёша попытался усмехнуться, но услышал исступлённый крик Кирилла, стоявшего перед машиной и сложившего руки, словно в молитве. В свете фар на его лице вырисовывались следы слёз, грязи и крови. — Нет! — он медленно отходил от машины, — нет, нет, нет… Этого не может быть… — Всё-таки пострадала, — улыбнулся Лёша и обойдя машину, поравнялся с Кириллом, продолжавшего отступать к середине дороги, — ну, царапиной больше, царапиной меньше… Он остановился на полуслове, перевёл взгляд на ту часть дороги, куда неотрывно смотрел Кирилл, мантрой повторяя лишь одно слово «нет». Там лежал человек. В страшной, изувеченной позе, с кровавыми подтёками на одежде. Лёшу вырвало. Без сомнения, человек был мёртв. Отдышавшись, Лёша взял Кирилла за руку и, протрезвев за секунду, громко и внятно произнёс: — Надо вызвать полицию. Кирилл вырвал руку и изумлённо уставился на него. Сделав несколько кругов вокруг машины, он подошёл к трупу, это оказался мужчина, и потратил ещё пару минут на тщетные поиски пульса. После своего безнадёжного «нет» он не произнёс ни слова. За долю секунды его движения перестали быть хаотичными и приобрели цель. Продолжая молчать, он достал из багажника лопату. Всучив её Лёше, не смотря ему в глаза, не брезгуя, соображая быстро и холодно, он схватил мужчину за подмышки и потащил по земле в направлении леса. Лёша невольно пошёл за ним. — Надо вызвать полицию, надо вызвать полицию, — говорил он, следуя за Кириллом всё глубже в лес. — Мы сбили… убили человека. Кирилл, это убийство. Свет фар остался за деревьями. Было темно и посветить было нечем. Холод пробежал мурашками по спине Лёши, из глаз покатились две слезинки — это надежда покидала душу парня. — Ты понимаешь, это убийство? — Копай. Копать было тяжело и неприятно, земля была сырой, но какой-то неподатливой. Деревья словно стягивались в круг, обнимая со всех сторон до боли в рёбрах. Лопата всё время натыкалась на толстые корни. Труп лежал чёрным пятном на земле. Может, и к лучшему, что его невозможно было разглядеть. Смотреть было невыносимо. Думать было невыносимо. Копать было невыносимо. И когда в тишине стали всё чаще и чаще раздаваться всхлипы, Кирилл забрал лопату и принялся копать сам. И лишь иссиня-чёрное беззвёздное небо, прячущееся за кронами деревьев, видело его беззвучные слёзы. Спустя час, а может, и больше, Лёша тихо бормотал про себя «это убийство» и «надо было вызвать полицию». Кирилл сгорбился за рулём, впившись в него двумя руками и ногтями царапая кожаное покрытие, и пытался разглядеть дорогу в напрочь разбитом стекле. — Если ты не заткнёшься, я тебя высажу. — Нас всё равно найдут и посадят, — Лёша краем глаза поглядывал на Кирилла, его лицо было искажено внутренними муками, нарастающей ненавистью. — За что? — вдруг улыбнулся он. — Мы убили человека и спрятали его труп в лесу! — Лёша резко развернулся, и увидел, как в глазах Кирилла отражается свет от фар машины, словно языки пламени переплетались с его чёрными зрачками, кружась в дьявольском танце. — Мы ничего не сделали, — он улыбнулся ещё шире. — Ты сошёл с ума! Ты просто сошёл с ума! — Мы. Ничего. Не. Сделали. — Чётко, проговаривая каждую букву, произнёс Кирилл, ещё яростнее вцепляясь в руль, и улыбка превратилась в оскал, оголяя тесно сжатые зубы и окровавленные грилзы. Лёша взглянул на свои руки, испачканные в чужой крови, и ничего не ответил.