вина

На следующий день они почти не разговаривали. Лёша сидел за столом, сложив руки в замок, иногда попивая вино из стакана. Открытая, уже наполовину пустая бутылка стояла рядом. Он считал, что это лишь вопрос времени, когда того человека хватятся, по камерам отследят путь машины, по следам крови обнаружат в лесу довольно плохо спрятанный труп и постучатся в дверь домика, ставшего своеобразным укрытием для парня во второй раз. Лёша прекрасно понимал, что он соучастник, что ему тоже светит срок. Озвучивать свои мысли он не решался. Кирилл был весь на взводе. Он ходил из стороны в сторону, меряя шагами весь дом, не находя себе места. — Почему ты не уезжаешь? — Нихуя претензия! — Кирилл от такой наглости аж остановился и всплеснул руками. — Это мой дом, и ты тут живёшь на полном обеспечении, не забывай! Кириллу было страшно, но признаваться в этом страхе он не хотел, не мог. Проще перевести тему, перевести стрелки, перевести взгляд в окно на оставленную у дома разбитую машину. Он не признавался даже самому себе, но внутри ему было страшно. Страшно уезжать из дома. Страшно снова садиться за руль. Страшно оставаться одному, наедине со своими мыслями. Каждая из них — «я виноват», «я не виноват», «это случайность», «это преступление», «надо было звонить в полицию», «я был пьян» — каждая из мыслей соревновалась с другой в беге на короткую дистанцию: не успевала одна добежать до финишной линии, врезаясь куда-то на подкорку, устало, измученно оседая и пуская корни, как её догоняла вторая, вырывала первую, выбрасывала, становилась на её место и на долю секунды удерживала победное место и статус «единственной правильной» до появления следующей, ещё более сильной и настроенной на победу. В конце концов, мысли понимали, что борьба поодиночке не приносит должных результатов, и тогда воспалённое сознание объединяло их в одно большое чудовище — оно питалось ненавистью, разрывало на куски сердце и душу, если таковая вообще существует, пожирало эти рваные куски, пережёвывало и выплёвывало, обжигая ядом все внутренности, заставляя сжимать кулаки и передёргивать плечами. Противоядия не было. Оставалось лишь подпитывать это чудовище, предлагая ему всё больше и больше ядовитых веществ на выбор. — Налей мне тоже вина, раз нет нормального алкоголя в доме, — Кирилл пододвинул свой гранёный стакан, раздался отвратительный звук. — На тебе и так слишком большая вина, — зло прошептал Лёша, и бордовая жидкость медленно полилась в стакан. — Каламбурщик херов, — выпил залпом. С каждым глотком яда извне выделение яда изнутри увеличивалось в несколько раз. Кирилл опустился на стул, Лёша встал и зашагал по комнате. Они поменялись местами. Кирилл выпивал стакан за стаканом, пока бутылка не опустела. Долго он смотрел на тёмное стекло, сквозь него, на этикетку, и все мысли разом улетучились, осталась лишь одна: пустая бутылка на столе — плохая примета. Сзади ходил Лёша. Каждый его шаг больно ударял по вискам. Кирилл перевёл взгляд с бутылки на свои руки, переплетённые в замок. Разжал и вгляделся внимательнее — весь яд словно сосредоточился в жилах между пальцами, в венах, выступающих на тыльной стороне ладони, на разбитых костяшках, на грязных ногтях. Эти руки ещё вчера были в крови. Они и сегодня в крови. Так прошло несколько дней. Лёша занял позицию за столом, думая, сжимая руки в замок и расслабляя их, сжимая и расслабляя. Кирилл ходил из стороны в сторону перед ним, и злость переполняла его. С каждым шагом уровень ненависти возрастал, яд наполнял всё тело, будто чудовище оказалось деревом, пустило свои корни, змеями расползающиеся по рукам и ногам. Этими длинными конечностями, которые перестали его слушаться, мотались из стороны в сторону, словно не его, Кирилл задевал все стоящие вокруг предметы, швыряя настольные лампы, переворачивая стулья, врезаясь плечами в дверной косяк. Попадись ему на пути зеркало, он бы разбил и его. Эмоционально, вспыльчиво, почти безумно он выкрикивал какие-то обвинения в сторону Лёши, кричал на самого себя, ломал вещи, выливая весь яд наружу, не в силах больше сдерживать гнев — для него внутри просто не осталось места. — Ты так весь дом разрушишь, — не выдержал Лёша, встав из-за стола и поймав за руку мечущегося Кирилла, — остановись! Кирилл выдернул руку. Он был зол. Зол на себя, на Лёшу, на машину, на труп, на весь мир. На него было страшно смотреть, и Лёша боялся. — Кирилл, прошу тебя, — жалобно застонал он, снова перехватывая руки парня. Лёша взял его ладони в свои. — Ты изводишь себя и меня. Ты же сам сказал, что ничего не было. А если было, то надо пойти и признаться. Станет легче. Так они стояли некоторое время, глядя друг другу в глаза, оба в своих мыслях, и руки их составляли один общий замок. За окном завывал ветер, смеркалось. В комнате было холодно, и Лёша поёжился. Кирилл стоял, словно превратился в каменную статую, и это затишье перед бурей лишь сильнее напугало Лёшу. Он попытался отстраниться, молча, отпуская чужие руки. Буря не заставила себя ждать. Кирилл взял в свои ядовитые руки лицо Лёши, надавливая подушечками больших пальцев на скулы, и толкнул его к стене, не разрывая зрительный контакт. Лёша не успел ничего понять, как в его губы впились чужие, обветренные и обгрызенные, как чужой язык настойчиво, со злостью ворвался в его рот. Кирилл целовал грубо, бездумно, хаотично, отчаянно, кусая, зализывая выступавшую кровь на чужих губах, вжимая Лёшино податливое тело в стенку, надавливая всем своим весом, нависая над ним. Это было глупый и безрассудный поступок, и эта мысль маячила на подкорке сознания Кирилла. Слишком эмоционально, слишком яростно, слишком упоённо и раздражённо, слишком гневно и страстно, слишком, слишком, слишком. Он отстранился резко, так же, как и прильнул. Лёша ещё тянулся губами вперёд. Кирилл сел за стол, сжав голову руками. Лёша продолжал стоять у стены, колени его подкосились, и он медленно съехал на пол, изнурённо опустился, растратив только что все свои оставшиеся моральные и физические силы. В комнате стало душно. Воздух был переполнен злобой, он давил, сжимал рёбра, закрывал все дыхательные пути. И когда Лёша попытался сделать очередной вдох, он услышал тихие слова Кирилла: — В том, что только что произошло, виноват ты. Он произнёс это с такой ненавистью в голосе, что даже воздух на секунду оставил свои попытки задушить бедного мальчика и впитал в себя эти ядовитые слова. — А я у тебя во всём виноват! — истерически засмеялся Лёша, встав напротив Кирилла и уперевшись руками в стол. — Не я заставлял тебя приезжать ко мне каждый день, не я заставлял тебя брать меня на твои дурацкие вечеринки, не я заставлял тебя пить, а потом садиться пьяным за руль! — он кричал, срывая голос, а в уголках глаз скапливались слёзы. Потом он глубоко вздохнул и произнёс совсем тихо, жалобно, — не я заставлял тебя целовать меня. Возьми на себя блядскую ответственность за свои блядские поступки, Кирилл! Тот не отвечал. Сидел, уставившись на свои руки, сложенные замком на столе, и не отвечал. А потом медленно поднял глаза, и у Лёши сжалось всё изнутри от этого холодного взгляда, полного гнева. — Ты виноват, — Кирилл запнулся, отлично понимая, что его слова прозвучат как абсурд, но не умея выразить свои чувства по-другому. — Ты виноват своим присутствием! Просто тем, что находишься рядом со мной... я... я теряю контроль и... там в машине... я тоже потерял контроль... Он не успел договорить. Лёша рванул к выходу, обуваясь и накидывая куртку резкими движениями. Дверь громко захлопнулась, но он ещё стоял минуты две под ней, вслушиваясь в ночную тишину, слепо надеясь, что Кирилл выбежит за ним, остановит, снова поцелует. Но никто не вышел.