Пропавшая в гараже

Замок пару раз щелкнул, и нос защипало от холода. Высокая фигура скрылась за дверью, осматривая периметр. Отсутствие ругательств или иных признаков недовольства было явным признаком того, что организованная вылазка на покурить оставалась в безопасности. — Что вы застряли там? Вылетайте уже, — В проеме показалось лицо главаря, на котором красовалась немного по-волчьи оскаленная, но явно настоящая улыбка. А как иначе? Не каждый же день подозрительные личности тебе показывают секретные лазейки из школы. Приказ все охотно исполнили, и морозный смешался с толикой азарта и ранее присутствующего предвкушения. И точно нашкодившие ребята, удачно организовавши остроумную пакость парни начали ребячиться и смеяться. — Вот так медная макушка, вот так воровское дело! — Бяша несильно толкнул Киру кулаком в плечо, по-товарищески. — Да-а-а, ты прям удивила! — Петров, поддался настрою бурята. И улыбку до ушей не стер даже снежок, прилетевший в лицо. Рома некоторое время смотрел на ужасную, невероятно страшную и просто угарную бойню между этими двумя полуфабрикатами и снегом, до тех пор пока не услышал тихий смешок около себя. Немного потрескавшиеся губы снова как-то неумело сложились в аккуратную улыбку. Но секундное выражение лица растворилось, как только неизвестная Пятифану мысль закралась в рыжую голову. Соколова еще несколько секунд переводила взгляд с одного предмета на другой, и потом неожиданно резанула воздух: — А дверь-то ты закрыл? — негромкий голос отвлек главаря от рассматривания чужого лица. — Конечно, я же не дурак. — мозолистая ладонь прокрутила ключи наподобие действий собеседницы. Кира в знак согласия кивнула головой и стала снова погружаться в дебри своего сознания, как вдруг ее снова прошибла мысль. Мысль решила, что она важнее царящей между двумя силуэтами тишины, и с бледных губ сорвалось тихое: «ой, блять — точно». Рука с выцветающими синяками на костяшках выудила ту самую коробку в газете из кармана пальто. — Забирай, твоя, как обеща-, -закончить Кира не успела, так как в кожанку Ромы прилетел немаленький снежок. Секундное молчание. Рома щурит глаза и хитро поджимает губы. Соколова все еще протягивает коробку, напоминая про свое существование вопросительным движением бровей. Еще секунда — Рома придумывает план мести. Кира стукает коробкой прямо по кожанке в области грудной клетки, чтобы ее наконец забрали. Потом быстро присаживается, уворачиваясь от снежка и кидает в ответ в чью-то голову за сугробом. Услышав удовлетворяющее «Ай!» бурята, двумя пальцами отмахивает прощальный жест от головы и снова скрывается за углом школы. Так же, как при заключении сделки. Рома убирает коробку и начинает месть,

***

Снег поскрипывал под подошвой черных ботинок. Кожа потрескалась немного, шнурки тоже чуть износились, но в общем обувь была хорошая — она не жаловалась. Не босиком, как некоторое время назад, и на том спасибо. До окончательной точки основной дорогой топать нужно было еще минут двадцать. А через лес нельзя — обещала же, хотя бы первый месяц. И зачем только она тогда согласилась на это? Вот же идиотизм. Из чащи сбоку донесся хруст веток, но рыжая голова на это и ухом не повела. А смысл? Злая усмешка тронула губы. Да если она зайдет туда, лес станет самым, что не наесть безопасным местом. Ветки снова настойчиво прохрустели пару раз. Кира остановилась — хруст прекратился. Да и хер с этим. Скрип снега снова возобновился. А вот чаща явно испугалась ярко горящих от раздражения глаз.

***

Два тела без движения лицами вниз в снегу. Никто вокруг не имеет ни малейшего понятия о количестве страданий, которые выпали на долю юных мальчишек. Никто не пришел к ним на помощь, не обратил внимания на мольбы о пощаде. Ведь помощник бы тоже огреб. Рома примостился победителем сверху. Про сигареты наконец-то вспомнили. Пока два проигравших в неравном бою (причем не для них) старались отряхнуться от снега, Пятифан шелестел бумагой. И когда пачка была высвобождена, он немного оторопел. — Охренеть — не встать. Бяша, зацени! В руках у Пятифана была почти полная пачка Magna. В их захолустье и города по близости такие давно не привозили и так ими разбрасываться… Да, теперь он был просто обязан покопаться в грязном белье новенькой. Уважение? Уважение к ней точно возросло. — Вот это нам от рыжей светит! — Жигу гони, светит ему. Но на доверие она тянет точно. — Да хоть в чащу с ней теперь, на! Антон лишь согласно кивнул. Кире он все еще был благодарен за ту ситуацию с уликой. В непривыкший нос ударил сильный запах табака. Хулиганы курили молча, причем на каждого своя сигарета — наслаждались. На лице главаря даже усталость после всего случившегося сегодня чуть отступила. Вообще это было очень необычно. Рома парень бойкий, и посмеяться мог и авантюру какую-нибудь устроить, но будто специально всегда сдерживался. В его движения и эмоциях все время сосредоточено было напряжение — контроль. И казалось иногда, что этот контроль, с одной стороны, и держал Пятифана на плаву, а с другой, пожирал его без остатка. Антон прогнал глупые мысли — просто уставал после драк и разборок, наверное.

***

Дома, на входе, первое, что заметил Рома — машину матери. Значит, вернулась. Небольшой пикап китайской сборки коричневого цвета. Хоть и подарен был тем говнюком городским, ездил неплохо. Кузов был под завязку набит дровами. Похоже, кое-кого ждала работа. Просто блеск. Дверь скрипнула. В воздухе завитал запах химозных цветочных духов. — Ромочка? — раздалось откуда-то с кухни. Глаз дернулся — вот ужасное прозвище. Просил же. Отзываться на такое он не собирается. — Рома, это ты? — Ты бы дверь на ключ закрывала! — прокуренный голос громко разлился по всему дому. Кожанку сбросили на первую попавшуюся тумбу. Ноги коснулись пола. Все еще теплый — значит, дом не промерз и мать тоже. Скрип пола в прихожей его частенько бесил, вроде бы папу когда-то тоже… Но ей-то сейчас вообще плевать. А Рома на пристроенной веранде чуть ли не живет, так что дом не на его совести. Внутри незначительная мысли проскочила, пытаясь опровергнуть данное умозаключение. Но самовнушение убивало любые противоречия без остатка. Дом ее — ее проблема. На кухне за столом сидела мать. Несколько месяцев назад она была русая. Папа давным-давно говорил: «Танечка, моя пшеничная головушка.» Эта фраза всегда шла в обиход, когда они мирились после ссоры. А сейчас? Сейчас она была жженой блондинкой. Точнее ей так казалось, на деле это был цыплячий пух. Но Рома ничего не сказал, только приветственно кивнул матери, коря себя за ненужные мысли, и прошел к ней за спину — к плите. — Знаешь, мне снова дров положили, надо будет по домам начать развозить, — Татьяна через плечо развернулась к сыну, пока тот, стоя к ней спиной наливал воду в чайник из-под крана. Ну, да, а у него-то, конечно, куриная слепота, и кузов машины он не заметил. Через пару мгновений, когда плита задышала огнем и чайник начал шуршать, юноша, оборачиваясь, ответил: — Да, я видел. — Ой, а еще, там дом добавился один, я тебе адрес скажу, напомни только, — мать полностью изменила положение, чтобы сидеть к собеседнику лицом. Рома стоял, опираясь спиной на столешницу. Руки были скрещены на груди, а глаза или прикрыты, или смотрели куда-то вниз. — Напомню. Чайник зашумел, не давая продолжить разговор и сразу же заканчивая его. Собеседники развернулись друг другу спинами, и даже когда шум прекратился в воздухе все еще клацала тишина. Может, Татьяна и хотела что-то еще сказать, но почему-то не могла. Как будто ее собственный сын забирал у нее воздух, а атмосфера давила ей на виски. Сложенные на столе руки, нервно теребили друг друга, будто пытались помочь хозяйке придумать что-то еще. Продлить разговор. Увидеть в глазах тот огонек, а не холод цвета промерзшей древесины. Но никто не заговорил. Только вторая кружка с чаем и ложкой, чтобы размешать полгорсти сахара, брякнула на столе перед Татьяной. Рома сжал зубы. Половицы жалобно поскрипывали, пока он шел на веранду. Неприятный зуд разрастался по всему телу от кончиков пальцев, а горло пытались обернуть тошнотворным узлом. Перед глазами мелькал образ отца, неприятного химического запаха. Надо было прекращать. Хулиган вспомнил вспомнил про пачку. Выудил сигарету. Легкие обволокло дымом. Да так, что даже закололо немного. Со вздохом пришла и ясность. А с ней и отсутствие эмоций. Тут мысль через пачку в руках перебралась на события школьного дня, а через них на худощавое лицо с иногда очень пронзительным взглядом. Блеклые глаза иногда забывали о своей безжизненности, и сквозь них пробивался огонёк. Почему-то в голове Пятифана возник образ этого огня, поглощающего все вокруг него, по крупинке приближающегося к ногам. Снег раздирал босые ноги, оцепеневшее тело продрогло, и вот ядерно-зеленые языки уже дотрагиваются до него. Но боли нет. Страх и холод отступают и их сменяет тепло. Но Рома.Рома не понимает, хорошо ли это, ведь он специально замораживал что-то далекое глубоко внутри себя. Долго, упорно. Сам. Что за хрень? Парень впился ногтями в ладонь, заставляя свой же мозг отступить от попытки увлечь своего хозяина в дебри эмоций. Он вдохнул сигаретный дым — выдохнул. Беззвучно убивал непредсказуемость в самом себе. Опустошался. Ведь только, когда вся твоя жизнь под контролем, только когда даже твои следующие ощущения уже просчитаны и отработаны — все на своих местах. Правильно же? Да Он был полностью в этом уверен. Снова в голове всплыл образ зеленого огонька, но в этот раз его сразу сменили блеклые глаза, и перед лицом представился образ Соколовой. Немного своеобразная девка конечно. Но вроде уважения заслуживала. По повадкам, по крайней мере, он сразу понял, что у новенькой явно есть потенциал. Вот только, какая-то непонятная настороженность заставляла его держаться поодаль. На всякий. Кто его знает, что эта воровка может выкинуть. Да, Антоха тоже был не дурак, в теории мог что-то натворить, но вот только Рома знал: У Тохи тоже было что-то за душой, но воспринимал он это немного по-другому. Не так как Бяша с Ромой. Не так, как Кира. Рома помнил, что те, кто колки на язык и ловки на руку прячут немного другие скелеты в своих шкафах. И он как главный хулиган и говнюк иногда просто обязан был заглядывать внутрь. Пятифан запер дверь на щеколду. На тумбочке у входа лежала папка 30 летний давности — стащил как-то из участка. Он забросил папку внутрь комода — нет уж, в дела легавых он сам не полезет. А гараж… Ладно, и с ним хер пока. Где-то года два или три назад они его вызвали. Пропал тогда Вова. Вроде уже столько воды утекло, а теперь вот Семен пропал. Семен он…

***

Ну вот опять она добралась домой к полуночи. Зоркие глаза пробежались по строению. Типичный дом из поселка: основной этаж и приличный чердак, небольшое крыльцо, окна с широкими подоконниками. И, конечно, окно, на котором каждое утро устраивали пробудительный перекур она не до конца закрыла. Ступеньки проскрипели и дверь приветственно промычала. Когда Ноги коснулись промерзшего старого паркета, то даже мурашек не последовало. Почему-то показалось, что так быть не должно. Пройдя коридор, Кира вышла в гостиную. Из всех комнат в доме, она использовала в основном эту. Все равно второй номинальный житель этого дома, ночевал где-то у работы. Приходилось все время надеяться, что он не решит вернуться в рандомный момент, когда дома температура опять стремится к нулю. Не хотелось доставлять ему неудобства, хороший он мужик — не хотелось расстраивать. Хотя, собственно, почему? Соколова продвинулась в глубь помещения, прямиком к камину. Тоже промерз. Кира пригнулась, чтобы оценить полную картину бедствия. Угли в топке давно остыли и от них тянуло жженой смолой и еловой гарью. Запах, отпечатанный далеко-далеко в памяти, назойливо скреб по черепной коробке. Волна тепла мимолетно пробежалась по телу, но пелена забвения быстро ее приглушила. Это неприятное чувство иногда не на шутку раздражало. Как будто эмоции не зависимо от хозяина устраивали бойню внутри. Гадство. Угли и правда безвозвратно промерзли и догорели еще тогда утром. А в доме новых дров не было. Ноги лениво доплелись до окна, и ночной сквозняк обдал ступни своим ментоловым дыханием. Захотелось чая с мятой. Причем, прямо сейчас, несмотря на то, что сейчас зима, что мята, вероятно, есть только у одной бабки во всей деревне. Мята, чабрец или бергамот и хорошая книга. Такое спонтанное желание, такое глупое и абсурдное. Не имеет смысла. Она ведь видела. Видела тьму и слышала страх железа — вот, что имеет смысл. И забвение накрывало, тихой пеленой надавливая на плечи. Заглатывало эмоции. Заставляя мысли отойти внутрь. Конечности холодели, дыхание замедлялось, тело медленно погружалось в замедленное функционирование. Анабиоз был сильнее, а Кире было плевать.

***

Это отвратительное чувство ощущалась как тяжелая рука на груди. Давила не сильно, но весомо. Не больно, но ощутимо. Дышать не трудно, но легкости нет. Гадство. Мерзость. Пробуждения отвратней нельзя было и придумать. Рома пошевелил шеей и тут же пожалел об этом — тянущая боль затекших конечностей прошлась по телу и затронула еще не до конца зажившие раны. Синяки засаднило. Он заснул прям так — в уличной одежде, сидя на полу своей крытой веранды, прислонившись спиной к книжному шкафу. Хулиган пошевелил пальцами руки и почувствовал шершавую поверхность. Папка. Та самая блядская папка с делом. Точно — вечер прошлого дня был мягко говоря не очень.

***

Не смог. Точнее не так. Сам принял решение. Заново достал папку из комода. Да, Семен был редкостный гандон. Они с Бяшей не были круглыми идиотами. О доверии с Бабуриным и речи не шло. Никогда. Сдох или не сдох. Плевать же? Точно плевать. Но вся эта история с гаражом. Вызывали же с Бяшкой вместе. Идея была Ромы. И тогда пропал Вова — маленький безобидный мальчик. Никого не трогал, добряком и капушей слыл. А потом пропал, по честноку — помер. Да и все. Перестали на год другой мелкие пропадать. Но что-то отпечаталось на груди Ромы пятипалой конечностью. И лежало на нем. Он открыл папку. Вова. Все так же неизменно улыбался с котом на руках. Папка захлопнулась. Пятифанов прикрыл глаза, и все тело прошиб искусственный, осознанный озноб. Еще одно убийство одной из своих частиц. От обморожения его часть уже никогда не спасти. Рома снова подумал о Вове, и мертвый штиль отразился в его душе. А на лице прорезалась уставшая улыбка. Тишь да гладь. Сон про маленькую девочку в зимнем лесу.

***

Папку закинули на шкаф. Раннее утро еще темным небосводом окутывало высь. Он тихо и медленно поднялся, не хотелось тревожить и без того раздраженные раны. Скоро нужно будет выдвигаться. Точно. Мать. До ужаса не хотелось ее видеть. Все равно сегодня на электричке уедет, а довозить до вокзала не попросит. При мысли о вымученных попытках матери завести беседу становилось брезгливо. Прямо как от чересчур наваристого на костре старого чая. Лучше тогда совсем не пересекаться. Он уедет прямо сейчас. Тихие резкие движения в сопровождении раздраженных мыслей являются невероятным тандемом. Пару мгновений — ключи от машины и листок с адресом нового обленившегося у него. Мать не забыла. Да и не могла бы, просто хотела поддерживать полумертвую беседу, точно издевалась над ней, пытая. Холодные сидения машины заставили тело назло хозяину передернуться. Проворачивает ключ. Зажигание. Приятная вибрация пробирает тело. Свалить. Пару минут, прогрелась. Газ. Машина срывается с места. Давно он не сидел за рулем. Приятное покачивание успокаивало, все плохие мысли уходили — их забирала скорость. Роме нравилось водить. Его учил отец, и воспоминания о их недолгих мастер классах по вождению приятно согревали. Но этого тепла уже давно не хватит, оно не опасно для искусственного ледника внутри.