Нуждающиеся

– Беги – беги! И не вздумай возвращаться более, фашистское вырождение! – задорные крики и хохот никак не увязывались с теми действиями, которые сопровождали их. Так думал Германия, покуда убегал от Союзовых отпрысков. Камни. Много камней, и все они были направлены в сторону убегающего подростка. Они летели в спину, со свистом рассекая воздух, ударялись то мимо, то, к сожалению, попадая в цель. Что сказать, навыки, обретенные во время участия в подпольных военных действий, не прошли даром для окрепших детей. Правда, использовались не всегда по назначению (честно говоря, почти никогда). Чего стоил только случай, когда немец стал невольным свидетелем свежевания кота. Савелий, как сам подросток именовал его, орал что есть мочи, царапал руки своих обидчиков, со всем остервенением пытаясь выбраться. Животное чувствовало свою кончину еще тогда, когда с нечеловеческим криком стайка детей и подростков бежала за ним, в попытках словить «осточертелую блохастую тварь», что так некстати попалась им на глаза. После расправы от несчастного котика осталась лишь шкурка, так бережно содранная с еще живого тельца Казахстаном. Недаром его отец (родной, Крымское Ханство) обучал парня охотничьему мастерству еще с той поры, когда костлявые подобия крыльев только – только обросли первым, слегка желтоватым пушком. Обретенная шкурка еще долго, как трофей, лежала в местном подвале, иногда доставаемая детьми на «прогулку». Привязанная к проволоке, она безвольным шматом кожи волочилась за ребятней. Только некоторые старшие с неодобрением качали головами на сие действие (несмотря на прямое участие в акте жестокости). – Как вы вообще можете брать это руками, – каждый раз повторял Украина, – вдруг там оставались куски мяса? Это отвратительно! – Тебе то что? – с абсолютным спокойствием протянул Россия, – наиграются и выбросят, не впервой ведь. Вспомни того голубя, к примеру, или гусеницу, что задержалась всего-то на сутки. Главное, что пока они развлекаются, не нуждаются в присмотре. Пойдем лучше затянемся разочек, пока батька не вернулся. – Конечно, проще забить болт на последствия, чем думать наперед. К твоему сведению, у дохлых животных до холеры всяких болячек. Или ты уже забыл, как мы Белку от лишая лечили? – бурчит украинец, но, все – таки, топает вслед за старшим. Закурить хотелось, армейская привычка вместе с войной никуда не исчезла, мать ее туды. Вспоминая этот случай, Германия волей – неволей ассоциировал себя с этим несчастным Савелием. Им обоим крупно не повезло в этой жизни: оба были без рода и племени, без крыши над головой, но с одним большим отличием – кот был свободен в выборе своем, не зависел ни от кого. В отличие от него, юноша был вынужден находится под опекой своего оккупанта, теперь – законного опекуна. И не было ни единого дня, когда парню не указывали на его место. «Подстилка», «приемыш», «блядь западная», – и это еще наиболее ласковые прилагательные к его имени. В прочем, со временем Герман сам стал считать, к превеликому сожалению. Ведь от будущего портрета сильной, независимой и экономически развитой страны ничего не осталось – лишь запуганный до смерти подросток, отощавший от постоянного недосыпа, недоедания и букета расстройств, которыми, увы, заниматься никто не собирался. Союз уходил когда все Еще спали, а возвращался, когда все Уже спали. Порой, до собственных детей, родных, ему не было никакого дела. Что уж говорить о приемыше, ребенке его бывшего полит. оппонента, который дополнил «семью» лишь еще одним голодным ртом (так считал сам Совет). Даже имя ему не разрешили оставить. Теперь, именуемый ГДР–ом, юноша вообще чувствовал себя пустым местом (недалеко от истины, на самом–то деле). К несчастью, отпрыски Союза тоже начали так считать, теперь можно было не надеяться на хоть какое–то благосклонное отношение. «Ничего, отсижусь где-нибудь, а потом вернусь к полудню. Все равно, они после обеда засыпают на несколько часов, а я, тем временем, смогу проскочить к себе. Навряд они вспомнят обо мне во время обеда», – так размышляя, Германия бежал по улице вниз, к району гаражей. Там, между ними, среди старых шин, прелого листья и прочего мусора, был небольшой лаз. Ну как лаз – небольшая дырка в заборе, между трухлявых щепок, и все тут. Но минуя его впервые, парень обнаружил небольшую, покосившуюся от времени и явно заброшенную сторожевую будку. Когда-то, вместо гаражного массива, на этом месте была стоянка, но землю начали продавать частникам и постепенно будка, «утонув» между постройками, осталась никем незамеченной. В прочем, юноше это было лишь на руку. Добравшись к знакомому укрытию, Герман вздохнул с облегчением. Как только дверца тихо прикрылась за его спиной, адреналин начал понемногу проходить, и вместе с осознанием ситуации вернулось и осязание боли. Присев на небольшую расшатанную табуретку, он аккуратно закатал штанину и недовольно прошипел сквозь зубы от увиденного – довольно большая гематома отливала алым оттенком по краям, раздражая лишь одним своим видом. Парень лишь слегка прикоснулся к ней, пытаясь понять, насколько болезненным будет новое увечье, и тут же одернул ладонь. – Больно, – невольно вырвалось из груди. Да, не впервые, но привыкнуть к боли во всем теле никак не выходит. Вздохнув, юноша просто раскатал брючину обратно, смирившись с тем, что ближайшую неделю он будет ходить, как побитая собака – прихрамывая на одну ногу. – Кто бы сомневался, – раздался голос со стороны. Это прозвучало настолько внезапно, что Германия резко дернулся, порываясь бежать. Однако, останавливаемый болью в икре, он рухнул наземь, все еще пытаясь хотя бы отползти от незваного гостя. Его сводный брат Россия, который и был этим внезапным «вторженцем», только закатил глаза на эти попытки бегства. Он знал, что в таком состоянии немец едва ли сможет встать, не то что уйти, поэтому решил проследить за ним на всякий случай. «Чтоб с меня спросу не было, если он издохнет», – так он аргументировал свою слежку за Германией. Но, признаться честно, ему было просто интересно, куда тот постоянно сбегал в случае опасности. Ведь должно же быть место, где он прячется иногда от сводных братьев и сестер. Россия ожидал увидеть какой-то овраг, крышу гаража или, на худой конец, подвал, где тот отсиживался перед тем, как вернутся, но место, в которое пришел юноша его слегка удивило. Можно сказать, он даже позабавился с того, насколько «одомашненным» оказалось убежище немца, если заброшенную сторожевую будку можно было такой назвать. Только подойдя к двери, он сразу заприметил пыльный коврик для ног и ведерко, которое, по все видимости, служило мусорной корзиной. Слегка приоткрыв дверь, парень удивился тому, что она не издала ни звука. «Смазанная», – подтвердил Росс свою догадку, после того, как потрогал петли и слегка замарал пальцы в машинном масле. Тихо прошмыгнув внутрь, он прикрыл дверь за собой, дабы сквозняк не заставил немца обратить внимание на дверь. Но ему повезло, так как хозяин халупки был занят рассмотрением новых увечий. Тут-то парень и решил подать голос, что, как мы уже знаем, напугало его брата. – Росс? – неуверенно первым подал голос Германия. Хоть он и относился к старшему с опаской, давящая тишина вынуждала его сказать хоть что-то. И он продолжил: – Как ты тут оказался? – Взял да и зашел, дверь просто не запертой оказалась, – съязвил тот. Но, глянув на слегка сжавшегося от такого тона парня, продолжил в своем спокойно-ледяной манере: – Решил глянуть, куда ты удрал. Случится что, мне же потом по шее надают. – Ах, вот оно что… – тихо протянул Герман. Больше ему было нечего сказать, да и незачем. Брат хоть и не вызывал у него приятных эмоций, но и не издевался сейчас, да и не до него было в данный момент. Так как, по-факту, сейчас немцу ничего не угрожает, главным приоритетом стала обработка ран, а потому он медленно приподнялся и сел на табурет, с которого минутами ранее свалился. Потянувшись к небольшой тумбочке, грубо сколоченной, на манер ящика, он открыл дверцу и вытащил оттуда импровизированную аптечку – металлическую коробочку с бинтами, перекисью, йодом и какой-то странной баночкой с мутно-белым содержимым. Пока Россия скучающе обводил взглядом небольшое, полупустое помещение, парень открыл баночку, и воздух наполнил запах сборника трав. Медленно пуговки на рубашке начали выскальзывать из своих петелек, открывая вид на слегка костлявое как для подростка тельце, что было усеяно мелкими царапинами, ссадинами и синяками. Вздохнув, Германия подошел к дальнему, наиболее затемненному углу, где стоял грязный и слегка треснутый зеркальный лист. Непонятно, как он уцелел среди прочего хлама, не оказался разбитый ребятней, что часто лазила по гаражам. Впрочем, парня это мало интересовало. Зайдя в тень комнаты, он взглянул в зеркало и скривился – отражение казалось ему отвратительным (собственно, потому он и предпочитал смотреть на себя только в тени), но без него было бы трудно разглядеть все повреждения. Открыв скляночки, Германия взялся за обработку ранок. Россия, осмотрев уже каждый угол, мимолетно бросил взгляд на немца. От нечего делать, парень сначала просто глазел на то, как Герман проводит медицинские манипуляции, потом следил за тем, как гладко по коже скользит бинтик, смоченный в перекиси, но вскоре и это ему наскучило. Потому, не придумав ничего более занятного, Росс вскоре просто начал считать синяки на теле братца. Первый, второй, третий… насчитав пару десятков, парень вдруг остановился, не осмелившись продолжить. Ему стало слегка дискомфортно, от обилия ран на теле юноши, как будто бы … совестно? «Разве я когда-либо отличался особым состраданием?», – проскочило в голове республики. Не желая развивать мысль и заниматься самокопанием, Россия встал и, как можно тише, начал подходить к парню напротив. – А?! – оборвалось резко с губ Германии, когда широкие, теплые ладони легли на оголенные плечи, мягко, но настойчиво притягивая к их владельцу. – Напугал? – со смешком послышалось сзади, – не стоит так шугаться, мы ведь тут совсем одни, в конце-концов, – должно быть, так Росс пытался успокоить мгновенно встрепенувшегося парня, но, по иронии, все сложилось с точностью да наоборот. Незамысловатая фраза, по стечению обстоятельств, подействовала на младшего крайне негативно. «Совсем одни», – лихорадочно крутилось в голове у юноши, – «значит, никого нет. Никто не услышит». Черт его знает, что так сильно ужаснуло республику, но по напрягшимся мышцам, русский догадался, что сейчас произойдет какое-то необдуманное движение. «Бежать, что ли вздумал?», – пронеслось у него, – «Не знаю, но, кажется, лучшим решением, будет его сейчас придержать». И стоило ему только об этом подумать, как парень напротив начал вырываться. От неожиданности, руки федерации рефлекторно дернули «пленника» на себя, и Герман оказался в, что говорят, медвежьей хватке. – Нет! Прошу, отпусти меня! Я, я ведь ничего тебе не сделал, ни тебе, ни твоим полоумным братьям и сестрам. Вы просто больные на голову малолетние садисты! Знаете, иногда, под давлением обстоятельств, или влиянием страха, у человека начинается неконтролируемый словесный поток. Со стороны послушаешь – бред сумасшедшего, на деле же – чистая правда, ведь под эмоциями времени подумать совсем нет, вот и слетает с языка всякое. Росс колебался мгновение, но интерес его пересилил: что же еще скрывает этот мелкий нацист? И, дабы слова не затихали, воспользовался и так нестабильным состоянием юноши, прижав его к себе еще сильнее. Он услышал, как парень буквально взвыл, от чего только не понятно – от боли ли, или больше от отчаяния. Всхлипы разрезали тишину в помещении, развязанный стрессом язык запинался, перемешивая русские слова с немецкими причитаниями: – Oh mein Gott (Боже)! За что… я не хочу, нет. Только не это, только не так, не с тобой. Ich will nicht (я не хочу)… пусти, es tut mir weh (мне больно). Я хочу к mein Vater (к папе), хочу домой. За что?! Еще недавно alles war gut (все было хорошо), а теперь, – всхлипы заглушили слова, но русский терпеливо ждал, что парень еще скажет, хотя, признаться до конца, ожидал совсем не исповеди. Но Гера продолжил: – А теперь у меня ничего нет. Нет больше дома. Нет больше папы. Постоянные унижения, избиения, у меня даже имя отняли! А я ведь ничего не сделал. В произошедшем я совсем не участвовал. Я ведь ни в чем не виноват, я даже как страна не существую. Я ничего не сделал, я не виноват, – из-за большого испуга Герман начал повторятся, а потом и вовсе затих, лишь содрогаясь в рыданиях, роняя горячие слезы на деревянный пол. Тело его обмякло, как тряпичное, полностью отдавши свою участь оппоненту. Лишь только губы юноши постоянно шептали: «Nicht fair…Nicht fair… (нечестно)». Признаться честно, Россия находился в легком шоке. Ожидая услышать наполненную ядом речь о себе, своем семействе, о новом правлении, он столкнулся с истерикой, наполненной горечью и болью, и сейчас просто не знал, что ему делать. Ярая ненависть, убеждение в том, что перед ним стоит лишь сын нациста и никто более, в один миг куда-то испарились. Осталось только осознание, что перед ним стоит до смерти напуганный мальчик, который не понимает, за что терпит все те наказания, что так резко обрушились на его, до этого, безмятежную жизнь. Слегка помотав головой, чтобы прийти в себя, Росс кое-как взял себя в руки и, глянув сверху вниз на Германа, который все еще всхлипывал, решил что-то для себя и взял его на руки, неся куда-то. «Вот и пришел конец», – пронеслось в гудящей голове немца. Ему было отвратно: раны так и пекли, плечи, за которые хватался федерация, начали ныть, а голова просто раскалывалась от количества вылитых слез. В таком состоянии вообще ничего не хотелось, а сил не оставалось даже на то, чтобы банально звать на помощь (хотя, кто их тут мог услышать?). Тем временем старший, держа сводного брата на руках, подошел к противоположному углу, где расположилась имитация кровати. На деревянном поддоне лежал старый, застиранный матрас, накрытый толи большим куском ткани, толи шторой, которая была простынкой, в данном случае. Сбоку лежал какой-то плед, неясного болотного окраса. «Где ж он это все откопал?», – подумалось парню, но отвлекаться не хотелось. Положив Германию на самодельное ложе, он вернулся за аптечкой и, присев рядом, слегка охрипшим от волнения голосом сказал: – Я не собирался ничего с тобой делать. Просто решил посмотреть синяки на спине. Ты бы все равно до них не дотянулся, – с этими словами он достал йод, еще кусочек бинта и стал мазать ранки, которые ранее немец дезинфицировал перекисью. – А…, – собирался что-то сказать младший да так и умолк. Ему отчего-то стало очень стыдно. Росс, оказывается, помочь хотел, а он и за насильника его принял, и сумасшедшим назвал, и наговорил лишнего. Слезы навернулись на и без того красные глаза, теперь на сердце было еще более отвратительно. Губы шевельнулись в тихом «Прости…». Русский только покачал на это головой. Германия, по его мнению слишком часто извинялся. Иногда, когда отец возвращался в нетрезвом состоянии, он слышал его грубые крики, глухие удары на первом этаже и тихие избитые извинения. В такие моменты ему было даже жаль младшего, но слишком частые напоминания отца о том, что под одной крышей с ними живет «враг народа» не позволяли банально помочь подняться немцу. Зачастую, после воспитательных мер социалиста, парень не мог даже встать с пола, чтобы доползти к каморке, где он обитал, и засыпал прямо так: в коридоре, на голом холодном полу. Сейчас же Росс корил себя за это. – Повернись на спинку, – в этот раз он попытался говорить с ним более ласково, как со своими братьями и сестрами. Ведь когда Украина, еще будучи трехлетним сорванцом, сдирал коленки, он был нежен. Аккуратно мазал кровоточащие ранки зеленкой, не переставая дуть, утирал слезки и целовал покрасневший носик, со словами «Не грусти, Солнышко!». Почему же тогда к таким частым увечьям Германа никогда не придавали такого значения? Думая об этом, юноша взял баночку с мазью, начиная смазывать синяки. Остановившись на середине спины, он обратил внимание на самый жуткий из них (назвать его иначе язык не поворачивался) – почти что черное пятно с полопавшимися капиллярами вокруг выглядело так страшно, что ужасала лишь мысль о том, что оставить его мог кто-то родной. «Если не я сам…», – проскочило завершение мысли в голове Росса. Не зная, чем собственно руководствуется, он медленно наклонился к этому «пятну» и мягко тронул его губами. Тельце под ним вздрогнуло от неожиданности. – Ч-что ты делаешь? – тихо спросил Германия. Расслабившись и слегка задремав, он в минуту вздрогнул от такого непонятного, но ласкового и теплого касания. – Чтобы не болело, – как-то глуповато промямлил федерация. Действительно, чего это он? Неужто, так чувство вины замучило, что решил подластится? И все же, действия казались такими правильными, будто все так и должно было случиться. Заметив выжидающий взгляд со стороны, парень добавил: – Расслабься, – и после этого просто перестал думать. Губы федерации нежно скользили по спине, не оставляя ни одной ранки без внимания. Под лопаткой, возле позвонка, на пояснице – поцелуев было множество. Росс понимал лишь отчасти, зачем делает это. Вроде только сегодня утром, подтрунивал над немцем, наблюдал за его избиением, сам ведь бросил один булыжник в его сторону, а сейчас… Продолжая очерчивать губами спинку, он переместил руки на бока, мягко поглаживая их и стараясь не задеть возможные ранки. И в этот момент, казалось, ему было так спокойно как никогда. Будто на исповедь пришел, но вместо иконы – тело, измученное им же. И он будет просить прощения, ведь именно это ему сейчас нужно. Отвлек Росса только тихий выдох: – Russland…– мягко прозвучало со стороны лежащего под ним юноши. Подняв голову, он столкнулся с двумя голубыми омутами, что так цепляли сейчас. Вишневые губки, с которых непроизвольно вырывалось горячее дыхание, были слегка приоткрыты. И толи румяное личико произвело такое впечатление, толи некая интимность обстановки, в которой они находились, сыграла с парнем злую шутку, только лицо как-то само потянулось навстречу. Миг – и сухие губы со всей неприсущей нежностью припали к мягким губкам напротив. Это был, казалось, самый целомудренный поцелуй из всех, но Росс мог поспорить, что услышал тихий, едва уловимый стон со стороны Германии. На мгновение оторвавшись, русский осторожно перевернул парня на спину, тут же возвращаясь к мягким розовым «лепесткам». Запустив одну руку в волосы, Россия мягко массировал пряди, в то время как другая легла на бедро, слегка сжав его. Ресницы зажмуренных глаз младшего затрепетали, а румянец из нежного и слегка заметного стал походить на лихорадочный. Зефирные поцелуи заставляли забыть обо всем произошедшем, поддаваясь на такую внезапную, но от того не менее необходимую, ласку. – Прости меня, – тихо сказал Росс, наконец, оторвавшись от таких манящих сейчас губ, – прошу, позволь остаться с тобой. Я смогу позаботится, защитить, – тихий шепот убаюкивал и без того спокойное сознание. Утопая в таких нужных сейчас объятиях, Германия смог лишь смущенно уткнутся в плече, пряча свои глаза. Пусть, даже если это потом окажется обманом, о котором придется жалеть, он нуждается в этом. – Хорошо…– устало выдохнул Герман, расслабляясь в таких теплых руках. Он был на грани с дремой, но еще мог отчетливо чувствовать и слышать. Так, он почувствовал, как федерация на мгновение отстранился, зашуршал сбоку и лег обратно, притягивая к себе и укрывая мягким пледом. За окном начинало медленно садиться солнце, окрашивая стены в нежный градиент. Постепенно стихал шум улиц, закрывались гаражи в массиве рядом, но это уже не волновало их двоих. Сегодня они обое впервые засыпали, обретя то, в чем нуждались так давно.