06.01.2000

В душном помещении пахнет сыростью и потом, я поморщил нос, как только вошёл сюда, но со временем начинаю привыкать к здешним ароматам. Невероятная сухость во рту драла глотку, глаза начинали слезиться, из-за недостатка сна. Сижу здесь уже который час, а с мертвой точки так и не сдвинулись. Будто специально надолго задерживают. Одинокая лампочка, свисающая с потолка на длинном проводе, качалась из стороны в сторону всё время, а сейчас начала мигать. Казалось, что скоро всё здание обесточат и я останусь здесь один. В кромешной темноте. Дверь со скрипом открывается, я расфокусированным взглядом наблюдаю за источником постороннего шума. В тяжелых ботинках к столу прошёл лейтенант, который приходил в школу не так давно, по делу Бабурина. Мне и тогда показалось, что не особо он доверился моим словам, но почему сейчас он здесь? Весь день допрашивала какая-то девушка, а сейчас, откуда ни возьмись, появляется он. От его взгляда кровь стынет в жилах, не получается даже глазом моргнуть или сделать лишний вздох. Мужчина, - сразу видно, - суровый. Сюсюкаться, как та сотрудница милиции, не будет. - И снова здравствуй, - Константин смотрит на мое личное дело, которое, небрежными листочками, валялось на деревянной поверхности, - Петров Антон. - З-здрасьте, - голос предательски дрожит, в следствии чего я сжимаю кадык двумя пальцами. Это, конечно, не поможет, но не попробуешь - не узнаешь. Так ведь? - Вот скажи мне, Петров Антон, - он снимает свою ушанку, отряхивая её от снега, а после складывает руки в замок, садясь на стул, лицом к спинке, - тебя тут допрашивают уже пять часов, а ты, толком, ничего дельного не сказал, - взгляд пугающий. Да настолько пугающий, что я ничего вразумительного ответить не мог. Меня закрыли здесь, держат принудительно, и каждый час задают одинаковые вопросы, от чего ощущение складывается, что мир с ума сходит. Но, кажется с ума схожу тут только я. - Понимаешь, - начинает Константин Владимирович, опираясь щекой на свою ладонь, - я всё ждал пока ты правду скажешь, но видимо не дождусь. Он встаёт со стула, направляясь к сумке, которую бросил у двери. По моей спине пробежались мурашки, в перемешку с холодком. Мне стало невыносимо тревожно и страшно. Нога начала непроизвольно трястись под длинным столом, как я понимаю, из-за стрессовых ситуаций, а в последний период моей жизни, их - пруд пруди. Мужчина достал из черной барсетки, до боли, знакомый блокнот. Я сглотнул вязкую жидкость, начиная тяжело дышать. Если он прочитал то, что внутри- мне конец. - Видишь ли, какое дело, - он, буквально, падает на своё место, смотря точно мне в глаза, - приехал пару часов назад к тебе домой, а мать любезно провела меня в спальню, - старший резко отрывает от меня взгляд, рассматривая блокнот с своих руках, через несколько секунд, с грохотом, кидая его об стол, - в твою спальню, Антон! И это я нашёл в ТВОЕЙ, - сильно выделяя акцент на некоторых словах и брызгаясь слюной, возмущается он, - спальне. А такие резкие перепады настроения меня напугали ещё больше, ощущение, что скоро потеряю сознание. Но мне нельзя. Нельзя говорить правду, во-первых: никто не поверит. Во-вторых: после чистосердечных признаний, будут очень большие проблемы. Если я начал врать - буду врать до конца. - И что такого? Никогда личных дневников не видели? - я немного начал хамить ему, но моя нервная система уже даёт первые звоночки, что ей нужна срочная реабилитация, хотя бы тем, что тыльную сторону руки я расчесал, чуть ли не в кровь. - А ты, мальчик, не хамей. Пару вопросов к тебе. Я напрягся. Будто ртуть разлилась на тело. Не могу открыть рот, сказать, хоть слово. - Что ты делал, - мужчина смотрит на определённую страницу, а моё сердце совершило кульбит, - шестого января? - Дома был, - врать до последнего. Это казалось самой оптимальной защитой в ту секунду. Я не отдаю отчёт своим словам до сих пор, они, как из пулемёта, просто вылетают из меня бесконечным потоком информации. Не смогу заболтать его, но усыпить бдительность? Это другой разговор. - Правда? А в твоём дневнике немного другая информация, - он надевает очки, прокашливаясь себе в кулак, принимаясь читать запись, - «Сегодня я планировал весь день быть дома..» *** 06.12.2000 «Сегодня я планировал весь день быть дома с Олей. Я давно ей обещал провести время вместе, так как, я постоянно на уроках, а как только прихожу домой, ложусь спать и, если хватит сил, делаю домашнее задание. А теперь наступили выходные, мне не нужно никуда, так что посвятить всего себя своей любимой сестре, для меня - плёвое дело. Да и тем более, с Олей веселее, чем со сверстниками. Она всегда смеётся над моими шутками, мы хорошо проводим время, пока играем в приставку или смотрим мультики. Но мои планы оборвал звонок в дверь. На часах семь вечера, родители дома, а никто другой прийти не мог. С опаской подхожу к глазку на двери и ужасаюсь, когда вижу, что он закрыт рукой. Громко сглотнув, я оглянулся по сторонам, и пока не убедился, что родителей рядом нет, дверь не открывал. Хотя это неизбежно, звонили, практически, беспрерывно, и нужно открыть этот чертов замок, хотя бы ради того, чтобы устранить источник неприятного звука. Распахивая дверь, я зажмуриваю глаза. Колящий мороз обдувает лицо, покалывая щеки и уши. - Ты чего стоишь так? - слышу знакомый голос, и открываю глаза. На ресницах начали собираться снежинки. - Рома, ты почему пугаешь так? - я злюсь. Он напугал меня, а стоит, улыбчивый такой, шапку поправляет, да и продолжает глазеть, - Не стой на морозе, зайди в дом. - Нет, нет, - мальчик отошёл на пару шагов назад, - Тох, ты это…Ну, блять, - его слова не могли собраться в логичное предложение, но я всё прекрасно понимаю и вижу, как он старается. Поэтому даю время, не перебивая, - Короче, одевайся там теплее, пойдём..погуляем? - Рома словно сам у себя спрашивает, не верит в происходящее, в свои слова. Я замялся. Не знал, что ответить. Родители вряд ли отпустят меня так поздно на улицу, да ещё и дети пропадать стали. «Это опасно, Антон, не выдумывай!» - уже слышу их крики в голове. Я смотрю Ромке в глаза. Тёмные, как смола, как уголь. Как самый дремучий лес, поздней ночью. Ночное небо, а блики в глазах - оспа звёзд. Не разрывая зрительного контакта, но не теряя некой дымки страха, я подхожу к нему ближе, чтобы никто из родственников не услышал. - Меня родители могут не пустить. Одноклассник усмехается, взглядом мне показывая вернуться обратно в дом, а не мерзнуть, фактически, на улице. - Вылезай через окно на кухне, я буду ждать тебя там. Дверь захлопывается перед моим лицом. Этот мальчик не оставляет мне выбора он ставит перед фактом, да и мне сопротивляться не хочется. С Олей весело, да, но не всё время же с ней проводить, верно? Возможно, я просто ищу себе оправдание, но главное, что совесть моя чиста. Я не правдив ни с кем, а особенно с собой. Надевая самые тёплые штаны, шапку, шарф и варежки, я застёгиваю куртку, запихивая шнурки от ботинок неясно куда. Нужно бесшумно открыть окно. Родители смотрят какую-то развлекательную передачу по телевизору, не думаю, что они заметят мой побег так скоро. А долго находиться с Ромой я не планировал, так что, успею вернуться до того момента, как заметят мою пропажу. Да! Так и будет. Деревянная рама неприятно и громко скрипнула, я поморщил нос, но встал на подоконник, резким толчком торса выпрыгивая на улицу. Казалось, что я прямо сейчас столкнусь лицом со снегом, познакомимся лично, так сказать. Но одноклассник, на удивление, поймал меня за капюшон от куртки, удерживая на весу, в считанных миллиметрах от белоснежной пелены. Он тащит меня вверх, чтобы я встал на ноги. Нет слов. Ромка беззаботно улыбается, а после хватает меня за рукав, утягивая, по огромным сугробам, за собой. В лес. - Стой, стой, стой, - кричу я, когда мы уже буквально бежим в чащу, - зачем туда? - А что такое, Антошка, - так же на повышенных тонах кричит мальчик, - боишься? Он резко останавливается, из-за чего я впечатываюсь в его спину и, не удержав равновесия, падаю спиной в липкий снег. Не уронил в первый раз, уронит во второй. - Да не б-боюсь я, - из-за заикания фраза не вышла такой, какой я её себе представлял, но Ромка лишь понимающе кивнул, неожиданно, с разбегу, летя в снег, приземляясь рядом со мной. Рома достаёт из кармана пачку толстых сигарет и коробок спичек. С пятой попытки смог подкурить, в этом виноват сильный ветер. Дым выходит из его уст, я смотрю на это боксовым зрением, а в голове всё больше метафор к оттенку его глаз. Такой темноты мир ещё не видал. Мальчик, не стесняясь, поворачивает голову в мою сторону, выдыхая едкий дым мне в волосы и на лицо. Я едва заметно морщусь, а потом и вовсе поворачиваюсь, смотря ему в глаза. На лице оппонента появилась ухмылка, которая никогда не стирается с его лица. - Хочешь? - Пятифан протягивает мне никотиновую палочку, что расценивается как некая степень доверия. Сколько на Ромчика смотрю, всегда замечаю одно и то же. Характер его хищный, истинный бандюга, а черты лица полностью этому соответствуют. Острые скулы, об которые можно случайно порезаться, если быть неосторожным. Тонкий нос, с небольшой горбинкой. Вот так расстраиваешь человека и замечаешь мелкие детали. Шрамы, царапинки и даже красные от мороза щеки. Я беру сигарету двумя пальцами: большим и указательным. Прислоняя к губам, набираю дым в рот и сразу выдыхаю, выжидающе поворачиваюсь на Рому обратно. Тот незлобно посмеивается. - В тягу лучше не надо, а то, вдруг, понравится, - я услышал явную насмешку над собой, а ещё скрытый намёк на «а не слабо ли тебе…». - Как в тягу? - выражение лица мальчика резко меняется, улыбка сползает, он поднимает одну бровь вверх. - Ну…типа, - Пятифан принимает сидячее положение, а я незамедлительно повторяю за ним, усаживаясь напротив, - Так же, как до этого, набираешь дым в рот, а потом.. как бы объяснить, ну, пропускаешь его по горлу, просто попробуй сам поймёшь. Сделал так, как сказал он. А сигареты у Ромчика крепкие, да настолько, что после первой короткой затяжки, мои глаза заслезились, я слегка закашлялся, а потом почувствовал тошноту подступающую к глотке. - Тише, Тох? Нормально? - одноклассник трясёт меня за плечо, пытаясь услышать мой ответ. Голова кружится, ничего не понимаю. - В жизни больше эту гадость в рот не возьму. Рома неоднозначно усмехнулся, забирая из моих рук сигарету. И всё-таки, он неплохой человек.»