Я всё-таки должен это сказать

Скуало шел быстро, и Мари едва поспевала за ним, спина, затянутая в черную кожаную куртку и скрытая серебристым дождем платиновых волос, всё удалялась, и девушка уже отчаялась догнать мечника. — Ты чего плетешься?! — громогласно возмутился вариец, останавливаясь перед светофором. — Ну уж извините… — пробормотала девушка, подходя к нему. У перехода собралась приличная толпа народа, но Скуало было наплевать, как, впрочем, и всегда. Он смерил брюнетку оценивающим взглядом, «вройкнул» на всю улицу и отобрал у нее сумку. Мари опешила и удивленно посмотрела на мечника, но тот уже отвернулся и раздраженно воззрился на светофор. Конечно, если бы не эта кошатница, он давно был бы на той стороне дороги, но с ней всё становилось в разы сложнее, и это заставляло злиться. Вот только решение было принято, и Второй Император Мечей не повернет назад. Через полчаса они подошли к высотному зданию с красивым ухоженным двором, и мечник, набрав на двери одного из подъездов код, вломился в чистый, уютный подъезд. Консьерж встретил мафиози испуганным взглядом и словами: «Д-добро пожаловать!» — и Мари поняла, что его боятся даже здесь. «Быть не может, чтобы он привел меня к себе! — подумала она. — И вообще, я не останусь здесь, если это его дом! Я что, распутная девка, что ли?! За кого он меня принимает?!» — Вы здесь живете? — раздраженно спросила она, но Скуало не ответил. Он прекрасно понимал: стоит лишь ему ответить утвердительно, как она развернется и уйдет. Она не боялась его — и это была еще одна причина, по которой мечник не мог ее отпустить. Поднявшись на лифте на девятый этаж, Скуало открыл железную дверь под номером триста шесть и пропустил девушку вперед. Просторный светлый холл, светлые бежевые обои, минимум мебели — лишь небольшое зеркало, вешалка и ящик для обуви. — И где мы? — спросила она, настороженно рассматривая закрытые деревянные двери. Скуало закрыл входную дверь, бросил сумку на пол и нахмурился. «Гадство! Я должен это сказать… Не могу не сказать — уже не могу! Но как же это тяжело — пускать кого-то в собственную душу, — думал он. — Я ведь заинтересовался ее мыслями, а потом… Это она-то дура? Нет, это я дурак. Потому что вслед за ее мыслями я заинтересовался ей самой. И если с ней что-то случится…» Тишина давила, вариец пытался подобрать слова, чтобы она поверила ему, а девушка начинала всё больше нервничать. — Да где мы?! — повторила она свой вопрос, и Скуало поморщился. Вечно она сбивает его с мысли. «Да уж. Я одиночка, и пускать кого-то в свою жизнь безумно тяжело, — подумал он. — Вот только иначе нельзя, потому что закат без нее меня уже не спасает». — Слушай, — негромко сказал он, — объясни мне кое-что. — Что же? — фыркнула Мари. — Помнишь нашу первую встречу? — девушка кивнула. — Ты тогда сказала: «Если чувство вины не перевесит чувство удовлетворения от собственных поступков, такая смерть будет поистине прекрасной». Поясни. — А что тут пояснять? — удивилась Мари. Такого она не ожидала. «Так он что, нянчится со мной только из-за этой фразы?» — грустно подумала она. — Вы и сами всё понимаете. Говорите, даже нет, думаете, что Вам на всё плевать, но каждый день, когда умирает солнце, оно показывает Вам Вашу душу, Ваши шрамы и Ваши грехи. И Вы умираете вместе с ним, потому что вините себя за каждую несправедливо отнятую жизнь. Но Вы знаете, что чьи-то смерти были необходимы, и Ваш меч был карающим, и от таких убийств Вы испытываете чувство удовлетворения. Вот и получается, что если, когда настанет Ваш час, перевесят поступки, в которых Вы уверены, Ваша смерть будет легкой и приятной, даже если физически это будет дико больно, ведь Вам не о чем будет сожалеть. А вот если перед тем, как Ваши глаза закроются навсегда, Вы вспомните закатное небо, умирать будет больно и страшно. Потому что последним, что Вы увидите, будут шрамы Вашей собственной души. Скуало молчал. Он поднял взгляд и посмотрел на Мари. В его глазах не было ни презрения, ни злости, ни ненависти. Только боль, мука и желание защитить. Девушка вздрогнула и удивленно спросила: — Что не так? — Всё так, — едва слышно ответил мечник. — Только не зови меня больше на «Вы», у меня имя есть. — Я его не знаю, — грустно усмехнулась девушка, и вариец поморщился. — Суперби Скуало, — сказал он. — Необычное имя, — улыбнулась Мари. — Вам… — «Тебе», — перебил ее Хранитель Дождя, едва сдерживая голос. Не хотелось пугать ее криками, а разговаривать тихо он не привык. — Хорошо, — кивнула она, — тебе идет. Ты знаешь, что во время Второй мировой войны Италия использовала подводные лодки типа «Скуало»? Вариец усмехнулся: конечно же, он знал это. — Так вот, — продолжала Мари. — Они отличались недостаточной остойчивостью при всплытии и погружении, то есть их способность противостоять внешним воздействиям, влияющим на крен и дифферент, была небольшой. И они теряли равновесие. Ты тоже выходишь из себя от любой мелочи — ты вообще холерик. Но, как и те лодки, несмотря ни на что, ты продолжаешь двигаться вперед. Они не переворачивались, хоть и кренились, вот и ты, как бы ни злился, никогда не сорвешься и не сделаешь глупость. У тебя всегда всё просчитано. — Верно, — усмехнулся Суперби. — Но ты знаешь, что вскоре эти лодки оснастили бортовыми булями, и остойчивость повысилась? — К чему ты это говоришь? — растерялась девушка. — Ну, сегодня я мог «перевернуться и затонуть» — убивать без приказа мне нельзя, — пожал плечами Скуало. — Я ведь работаю на мафию, на элитный отряд убийц. И убивать «мирных граждан», если босс не отдал прямой приказ, мне нельзя. Но я чуть не сделал это. И ты меня остановила. — Хочешь сказать, что я твой персональный бортовой буль? — хмыкнула Мари, растерянно глядя на мечника и отчаянно пытаясь найти в его глазах прежнее презрительное выражение. Но его там не было. Скуало приблизился к девушке и сказал еще тише: — А ведь иногда мне очень нужно, чтобы меня кто-то останавливал. — Справлялся ведь раньше сам, — пробормотала она. — Не всегда, — поморщился Скуало и поднял левую руку, затянутую в черную перчатку. — Тогда я собирался сразиться с Первым Императором Мечей, у которого не было кисти. Я подумал, что должен понять его перед тем, как вступать в схватку, точнее, он подкинул мне эту мысль. И я загорелся ей. Решил, что должен понять, что значит сражаться одной рукой. Мари побледнела, а Скуало нехорошо усмехнулся. — Да, ты правильно поняла, — кивнул он. — Я отрубил себе левую кисть. Девушка испуганно посмотрела на протез, а затем в глаза Скуало. — И знаешь, я об этом жалею. Пожалел еще до того, как сделал это, — продолжал он. — Но я уже не мог остановиться. Со мной такое бывает — если мысль захватывает меня полностью, я не могу свернуть. Потому мне бы очень пригодился тот, кто в состоянии меня остановить. — Я не спасатель, — пробормотала Мари. Она не надеялась на признание в любви, но и таких слов тоже не ожидала. «Я не просто игрушка, я еще и тормозной механизм против безумств?» — грустно подумала она, а мечник поморщился. — Ты не поняла… Он приблизился к ней вплотную, и девушка, отступив, уперлась спиной в дверь, но Скуало сделал еще один шаг и склонился над ней. Он был выше нее на голову, и когда его лицо оказалось на одном уровне с ее собственным, а глаза цвета дождливого неба оказались так близко, девушка вдруг поняла, что слова не важны. Он просто не может сказать то, что хочет. Но это уже и не важно… — Ты ведь думаешь, что я тебя ненавижу? — спросил он, опаляя ее губы горячим дыханием. — Уже нет, — пробормотала она, не в силах скрыть счастливой улыбки. «Быть того не может… — думала она. — Не может этого быть!» — Да уж, ты, кажется, всё поняла, — усмехнулся вариец. — Но я всё-таки должен это сказать… — Не надо, — улыбнулась Мари. — Потому что пути назад не будет, а ты боишься его потерять. — Именно потому и должен… — пробормотал Скуало и склонил голову, почти коснувшись лбом ее плеча. — Не потому, что должен страх преодолеть, а потому, что хочу лишиться пути отступления. — Прости… — Я должен это сказать, — повторил вариец. — Всё-таки должен… Самому себе должен, не только тебе… — Тогда скажи, — едва слышно прошептала Мари, и это послужило сигналом. Он ждал этого, он отчаянно ждал ее согласия, опасаясь неприятия и отказа… — Я тебя люблю, — прошептал он, и девушка счастливо улыбнулась. — Я тебя люблю, — уже громче добавил он и отстранился. — Вроой! Ну почему ты молчишь?! Его глаза встретились с ее, и в голове промелькнуло: «И всё же они не цвета шоколада. Они цвета корицы. Сладкой пряности, которая отлично сочетается с яблоками». — Потому что не знаю, что сказать, — пробормотала Мари. — Ты же… — «Я же» — что? — Ты же сильный, а я слабая, — грустно озвучила она то, что не давало ей покоя. Суперби усмехнулся. — Знаешь, я тут подумал над твоими словами о тех кошках, — заявил он, довольно улыбаясь. — И, похоже, решил кое в чем с тобой согласиться. Если ты сильный, попробуй помочь. Но не всем слабакам, а лишь тем, у кого есть желание бороться и сила не сдаваться. А у тебя они есть, так почему бы не помочь тебе? — Решил подобрать бродячую кошку? — усмехнулась Мари без ехидства, без язвительности. Она чувствовала: Скуало поймет то, что скрыто за нелестной формой. — А почему нет? — хмыкнул он и вновь приблизился к ней. — В конце концов, если я помогу одной-единственной бездомной кошке и смогу вырастить из нее гордую пантеру, ничего ужасного со мной не случится. Надеюсь. — Я тоже надеюсь, — кивнула Мари и сказала, наконец, то, чего мечник так отчаянно ждал. — Потому что я тебя люблю. Губы Хранителя Дождя дрогнули, и впервые за долгие годы на них появилась не ухмылка маньяка-садиста, не усмешка в предвкушении боя, а настоящая, теплая и мягкая улыбка. — Ну наконец-то, — прошептал он и накрыл ее губы своими в жарком, но безумно нежном поцелуе. Никогда еще он не целовал женщину нежно — в его поцелуях всегда были страсть, порыв и даже агрессия, а сейчас… сейчас ему просто хотелось забыть обо всем на свете и наслаждаться неумелыми прикосновениями губ, отчего-то пахнувших корицей. Его правая ладонь зарылась в черные густые волосы девушки, а левая, лишенная кисти, легла на ее талию. Мари подалась вперед и прижалась к груди мечника, отдавая ему всю себя, без остатка. Ведь любовь — это самопожертвование, это отдача любимому всего, что у тебя есть: тела, души, чувств, мечтаний, надежды и веры. И Скуало принял ее, отдавая этой глупой наивной кошатнице всего себя. Почему? Потому что душа не смотрит на доводы рассудка и остановить ее невозможно, а ее выбор, даже неприятный разуму, оспорить невозможно. И логика исчезает, оставляя лишь чувства. А чувствовал Хранитель Дождя только одно — покой. Впервые самый резкий и взрывной обладатель успокаивающего Пламени Дождя сам почувствовал абсолютный покой, когда не хочется ни сражаться, ни бежать куда-то, ни кричать, ни ругаться, ни доказывать свою правоту, а хочется просто раствориться в чувствах — своих и того, кто для тебя дороже жизни, смерти и состояния на грани. Потому что он и есть твоя грань, и по-настоящему жить ты можешь лишь рядом с ним… Наконец мечник отстранился и осторожно провел ладонью по щеке девушки. — Ну что, теперь ты ответишь на все мои вопросы? — с улыбкой спросил он. — Конечно, ведь теперь тебе это и правда интересно, — усмехнулась она. — Тогда почему ты не ушла раньше? Что эта тварь для тебя значила? — нахмурился он, вспоминая выражение лица тети Мари, когда он вошел в комнату. — Она сестра моей матери, — ответила девушка. — Моя мать умерла при родах, а отец повесился. И я «повисла на шее» тети и ее семьи. Они воспитывали меня в строгости, и я была… — Их служанкой, — зло прошипел Суперби. — Ну и что? — пожала плечами девушка. — Это неважно, потому что благодаря всем их придиркам я научилась хорошо готовить, вместо клубов провожу время за учебниками, и хотя денег на институт мне, естественно, не дали, я смогла получить стипендию, а вместо того, чтобы бродить по городу с полупьяными «друзьями», я кормила котят. А на стройке, оказывается, можно встретить не только голодных кошек, но и свою судьбу. Скуало усмехнулся. — Что верно, то верно, — кивнул он. — И начать ее подкармливать. По привычке. Как кота. — Ну и что? — улыбнулась Мари. — Я не имела права тратить продукты на себя, но готовила все эти пироги тебе, говоря родственникам, что отношу еду кошкам. Моя тетушка, удивительное дело, заядлая кошатница. И на животных тратить продукты разрешала, — мечник поморщился от осознания того, что девушку, которую он любил, считали хуже кошки. — Но знаешь, подкармливать акулу вместо кошки очень интересно, потому что она морщится, возмущается, но всё равно с довольной усмешкой съедает пирог. — А это потому, что пирог с душой приготовлен, — хмыкнул вариец. — Конечно. А как иначе? Ведь каждый вечер ты забирал всё больший и больший кусочек этой самой души, глядя на небо. — А я больше не хочу смотреть на небо, — улыбнулся Дождь Варии и провел ладонью по ее щеке. — Я хочу смотреть в твои глаза. Потому что небо корило меня, а ты прощаешь. — Не могу не простить. Долгий поцелуй и нежные объятия, а затем Суперби подхватил спортивную сумку девушки и помчался в спальню. — Вроой! Будешь жить здесь! — крикнул он. — Я живу в особняке Варии, но, думаю, босс не будет против, если я перееду. Какая ему разница? Будет швырять стаканы во Франа. — Стаканы? — отозвалась Мари, заходя в светлую спальню, оформленную в голубых тонах, большую часть которой занимала огромная, застеленная синим шелковым покрывалом, кровать. — В тебя швыряли стаканы? Думаю, твой босс и впрямь заслуживает места лидера, если ты позволяешь ему это. — Я поклялся помочь ему стать лидером Вонголы, — пожал плечами Скуало. — И сам отдал место командира Варии. Мои волосы — доказательство клятвы. Я обещал не стричь их, пока не сделаю его боссом мафии. Но этого не произойдет, к сожалению. — А это значит, что ты никогда не обрежешь волосы, — улыбнулась Мари и осторожно коснулась кончиками пальцев длинных пепельных прядей. — И я этому рада. — Хм, похоже, у меня появилась еще одна причина их не стричь, — усмехнулся Скуало и открыл окно. В комнату ворвался свежий летний ветер, тревожа тонкие тюлевые занавески. Хранитель Дождя скинул куртку, которую почему-то носил даже в жару, и отстегнул от руки меч. — А знаешь, — негромко сказал он, притягивая девушку к себе и глядя на ярко-голубое небо с пушистыми белыми облаками, — иногда стоит смотреть на небо днем. — Потому что оно помогает улыбаться, — кивнула Мари. — Ведь оно показывает, что в душе есть не только шрамы. — Но и надежда. Которая иногда может возродить из небытия веру. — А верить — значит жить. Горячие ладони легли на плечи мечника, и Скуало улыбнулся: — Вот я и верю. Не в себя. И даже не в тебя. В то, что иногда человек находит счастье, даже если не умеет мечтать.