Я всё-таки должен это сказать

Скуало быстрым шагом направился к дому странной кошатницы, пиная камешки и веточки. Настроение было на нуле. «И что я ей скажу? Извиняться не в моем характере, — думал он. — А если не придумаю, что сказать, опять нахамлю. Да и сказать ей, что я ее… Нет, не могу. Перебор. Я не боюсь этого произнести — я боюсь в это поверить. О да, иногда я могу быть честен с собой. Ну и ладно, что ж сказать-то?» До обшарпанного желтого дома Скуало добрался на удивление быстро. Дождь еще не начался, и мечник решил разведать обстановку, взобравшись на ставшую родной ветку дуба. Брюнетка стояла в центре комнаты, вжав голову в плечи и глядя в пол. На лице ее читалась растерянность и апатия, а вот ее тетушка являла собой реальное воплощение мифической фурии. Она кричала так, что стекла звенели, размахивала руками и злым взглядом сверлила племянницу. — Дура!.. Зачем на тебя деньги тратить?.. Порвала костюм!.. Всего четыре года — совсем новый!.. Никчемная тварь!.. Глаза мечника превратились в узкие щели, а губы плотно сомкнулись. В остальном его фигура ничем не выражала, что мечник Варии жаждал крови, и лишь его соратники поняли бы это по его расслабленному состоянию. Ведь перед нападением он всегда расслаблялся, точнее, делал вид, что расслабляется, внутренне сжимаясь, как пружина. В миг, когда женщина залепила племяннице звонкую пощечину, глаза Хранителя Дождя полыхнули жаждой убийства, и он легко соскользнул на землю. Секунды — и он уже на третьем этаже. Звонок в дверь. Спокойное, расслабленное состояние — обманка для любого, кто не видел избранных убийц мафии. Дверь открыл двоюродный брат кошатницы. Скуало грубо оттолкнул его, не дав и слова сказать, и прошел в комнату. Увиденное не ввергало его в шок, не вызывало истерических воплей: «Ах вы твари, как вы могли?!» — и даже не заставило его сжать руку в кулак. Он просто спокойно посмотрел на девушку, лежавшую на полу, сжавшись в комок, затем на ее тетю и дядю, стоявших над ней и усмехавшихся, явно только что закончивших ее избивать, потом на их сына, успевшего подняться с пола и разразиться громкой руганью, а дальше из левого рукава показался меч. Скуало не рыцарь на белом коне, и он не примчится с возгласом: «Я спасу тебя, свет очей моих!» Он не великий колдун и не заявится, с громом и молниями, хрипло шепча: «Вы поплатитесь за то, что сделали с моей принцессой!» Он убийца. А убийцы не говорят — они действуют. Лица «сильных мира сего», любящих избивать слабых, мгновенно потеряли надменное выражение, и в трех парах глаз появился испуг. А в глазах их жертвы появилась холодная решимость. Девушка встала и медленно подошла к Скуало. — Отойди, — прошипел он, не хуже кобры. — Нет, — тихо, но четко и уверенно ответила она. — Врооой!!! Я сказал, отойди! — рявкнул Скуало, не глядя на нее: он внимательно следил за движениями супружеской пары. Мужчина медленно, но верно продвигался к креслу. — Не отойду. — Что ж ты… — Да, дура, — кивнула девушка. — Но мне больно, когда ты смотришь на закат. Ты умираешь с солнцем, потому что вспоминаешь невинную кровь на своих руках. — Эти не невинны, — зло бросил Скуало. — Возможно, — пожала плечами брюнетка. — Но ведь они и не преступники. А ты не каратель. Кем бы ты ни был, не тебе решать, кому жить, а кому умереть, потому что если это решаешь ты, в вечернем небе отражается их кровь. Скуало нахмурился, и меч исчез в его рукаве. — Собирай вещи, — холодно бросил он. — Ты не останешься здесь ни на секунду. — Но… — Я сказал!!! — гаркнул он, пристально вглядываясь в главу семейства, почти добравшегося до кресла. Но стоило лишь тому протянуть руку к сидению, как острый меч коснулся его горла. Тонкая алая струйка побежала по лоснящейся красноватой коже, и пара багровых капель упала на светлый ковер. — Не стоит, — прошипел Суперби. — Пистолетом ты меня не одолеешь, отброс! Повинуясь клинку, мужчина отошел от кресла, а девушка, осознав, что блондин не собирается убивать ее семью, кинулась собирать вещи. Она не думала о том, куда пойдет и что с ней будет дальше: сейчас главным было увести мечника подальше от объекта его ненависти, а дальше уже можно начинать размышлять. Сейчас же надо просто собраться, как можно быстрее и как можно тщательнее — нельзя ничего забывать, ведь мечник не отпустит ее в этот дом. Больше никогда. По крайней мере до тех пор, пока не наиграется… От таких мыслей щемило в груди, а на глаза наворачивались слезы, но девушка продолжала быстро собирать вещи, изо всех сил стараясь не проронить ни слезинки. «Я его игрушка, кукла, которую он сломает и забросит в дальний угол кладовки. Он даже на помойку меня не отнесет: не захочет, чтобы кто-то подобрал. Он просто меня уничтожит, потому что я слабая, а слабые люди ему неинтересны, — думала она, глотая слезы. — Он наиграется, блажь пройдет, и я снова окажусь одна. Вот только если до встречи с ним у меня еще теплилась надежда на то, что когда-нибудь я встречу человека, которому буду нужна, после того, как он меня уничтожит, в моей душе не останется ничего, кроме выжженной пустыни. И всё равно я не могу сказать „нет” и перестать приходить на эту проклятую стройку. Потому что несмотря на его вопли и гадкие слова, когда он смотрит на небо, я понимаю, что где-то в глубине его души еще живы настоящие чувства, живо сожаление о тех, кого он убил, хотя не должен был, жива надежда на то, что когда-нибудь его поймут и примут. Но он в это уже не верит. Также, как и я не верю в собственные мечты. Он каждый вечер умирает, а я каждый вечер хороню себя рядом с ним и не могу уйти, потому что в эти мгновения вижу самого прекрасного человека на земле. Человека, полного скорби, печали и сожалений, но продолжающего борьбу. Ведь он сильный, и он никогда не сдастся, а я всегда восхищалась сильными и гордыми людьми — моими антиподами. Он не опустит руки, даже если не останется ни единого шанса на победу, а гордость его особая, настоящая — это не упрямство, это способность быть выше ситуации. И несмотря на то, что как только закат догорает и его глаза гаснут, он становится самой ужасной занозой в мире, я не могу уйти. Потому что я хочу хотя бы иногда видеть его живым. Именно живым, ведь только когда он умирает в закатных лучах, он отпускает свою душу, свои чувства на волю и живет. Ведь на пороге смерти жизнь чувствуется гораздо отчетливее, а для него смерть — подруга и невеста, она всегда рядом с ним, и если его ранят, он не почувствует вкуса жизни — он продолжит играть роль шумного убийцы. Потому что он таков, и потому что он не боится смерти. Вот только закат напоминает ему о прошлом, показывает ему его душу, а видеть шрамы на собственной душе куда мучительнее, чем на своем теле. Потому он и умирает. Ведь потерять тело он не боится, а вот потерять душу… Но, несмотря ни на что, ему нравится смотреть на закат, потому что со смертью приходит покой. Ему нравится чувствовать себя живым, а затем ощущать покой смерти, когда все эмоции и воспоминания гаснут вместе с солнцем». Девушка сложила все свои вещи в сумку и вышла в гостиную. Суперби стоял в центре комнаты, опустив левую руку с пристегнутым к ней мечом и уперев правую в бок. На губах его не было и тени ухмылки — он сверлил злым взглядом жавшуюся к стене троицу. Женщина теребила воротник кофты, мужчина пытался вжаться в стену, а парень пытался спрятаться за спину матери. Но на лице Скуало не читалось даже презрения — лишь злость. Он хотел убить их, но не мог. И даже не потому, что кошатница была права и любое убийство, совершенное без необходимости, ложилось на его плечи тяжелым грузом, ведь эти люди заслужили смерть. Просто он не мог причинить боль этой глупой девице и убить тех, кого она хотела оставить в живых. А самым страшным для Суперби было то, что она не хотела их смерти из-за него. А значит, он уже не сможет отказаться ото всего. Не сможет уйти. Не сможет оставить ее. Решение было принято, еще когда он шел сюда, но осознавать, что пути назад уже нет, было неприятно. И Скуало думал о том, сможет ли он сказать ей правду? Сможет ли не скатиться на крики и ругань? Сможет ли открыть душу постороннему человеку?.. — Я собралась, — прошелестел знакомый дрожащий голос, и Суперби коротко кивнул. — На выход, — сказал он, отступая в коридор. — Стой, Мари! Ты моя племянница! — завопила женщина, впрочем, не двинувшись с места. — Простите, тетя, — безэмоционально ответила девушка. — Марионетке обрезали нити. — И забрали с собой, — добавил мечник, указывая девушке на дверь мечом. Та вышла из родной квартиры, не говоря ни слова, и направилась вниз. На душе скребли кошки, видеть мечника не хотелось, хотелось просто забыться. А ведь еще нужно было придумать, что делать дальше. Пару дней она сможет перекантоваться в ночлежке, но потом… — Стой, — окликнул ее Скуало во дворе. — Куда так летишь-то?! — Подальше, — зло бросила она. — От меня? — хмуро вопросил Дождь Варии, подходя к ней. — А если и так? Вы добились своего: я ушла из дома, — пожала плечами она. На лице не читалось ни единой эмоции, но голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Вы, как обычно, победили. А теперь оставьте меня в покое: мне еще надо придумать, где я буду жить. — Не надо ничего придумывать, — поморщился Скуало. — Просто иди за мной. — Зачем? — опешила девушка. — Вроой! Ты и правда такая дура?! — он замолчал и махнул рукой, приглашая следовать за собой, и снова она не смогла сказать «нет». Просто потому, что его профиль в закатном небе давно уже был высечен в ее душе, и несмотря ни на что — ни на оскорбления, ни на издевки — она не могла оставить его. Потому что она чувствовала: у него не было к ней ненависти. Презрение, раздражение — да, но не ненависть. А ведь всю свою жизнь она кожей чувствовала обжигающие ненавистью взгляды и боялась их. Он был первым, кто унижал ее так же, как все, но не ненавидел. И потому она продолжала умирать в закате вместе с ним.