God Less America

В день, когда я родился,

Пошел дождь

И в моем городке бурлили кривотолки:

Это был седьмой день недели,

Я стал седьмым сыном,

И все это чертовски всех пугало

Они говорят: «Стой!», я говорю: «Иди!»

Они говорят: «Быстро!», я говорю: «Медленно!»

Они говорят: «Пропадешь!», я говорю: «Нет!» -

Я играю буги плохих парней

AC/ DC — Bad Boy Boogie

Дин вертит сигарету в пальцах, глядя на то, как вечернее солнце запекается в волосах Сэма. Окна в доме огромные, от пола до потолка, и обстановка такая шикарная, что, по правде, Дину иногда кажется: скоро появится настоящий хозяин и выгонит их к чертовой матери, наорав, что они натоптали на его персидских коврах и расколупали полировку дубовых столов, заваленных пивными бутылками и жирными обертками от бургеров. Еще они разбили хрустальную люстру в одной из гостиных. Она рухнула на паркет с таким оглушительным грохотом, точно взорвалась. Насвинячили они знатно, но Дин не жалеет. Вандалы из «синих воротничков», думает он с агрессивной гордостью. Может, в нем всю его жизнь, проведенную в облупленных стенах, спала классовая ненависть. Его дразнят запахом благополучия, и в него всползает мелочность пополам с жаждой насилия. Он не думает, что это влияние Сэма, равнодушного к приметам внешней действительности. Это ему, Дину Винчестеру, плоть от плоти рабочего класса, сыну одноэтажной Америки, хочется стать носителем первозданного хаоса. Он даже кокнул старинную китайскую вазу нарочно, без повода. Кроули назвал его варваром. Дин ухмыляется, вспоминая дурацкую люстру. Он разбил ее не специально, а лишь неловко толкнул ногой, запутавшейся в цепи, на которой она висела. Оказалось, что держались тридцать кило хрустальной бахромы на соплях. Кто-то наебал мистера Ричи Рича, когда ее вешал. Что поделать, если Сэм любит трахаться на потолке. Ну и на всех остальных поверхностях тоже, чем неудобнее, тем лучше. Не сказать, что Дин удивлен: его братец всегда был с прибабахом, и то, как Сэм имеет его в эти дни особо не выбивается из всего остального. Дин пришпилен к стене, как бабочка на булавке, шелковые обои в томных и бледных розах трутся о его спину, колени широко разведены, а Сэм медленно, методично загоняет член глубоко в его задницу. — Что, если сейчас, — Дин тяжело дышит, — ты потеряешь концентрацию? — Не потеряю, — цедит Сэм сквозь зубы. — Ну а если? Грохнемся оба. Сэм прижимается своим горячим, раскаленным лицом к его шее, ухмылка отшелушивается от его губ. — Боишься? — Твой хуй не сломается? — Хуй не может сломаться, у него нет костей, — сообщает Сэм, двигая бедрами так, что у Дина косят глаза. Его конечности стучат о стену в такт движениям Сэма, он не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел. — Задрот, — выдыхает Дин, растворяясь в блаженной беспомощности. — Ты все тот же маленький зануда после всего этого времени. Утром он просыпается, довольный и сытый, зевает, моргает на чешуйки карамельного солнца, разбросанные по прозрачной стеклянной глади окна. Знакомая тяжесть члена вдавилась в его бедро, в то место, где его пробороздило ядовитыми когтями мантикоры, и он чуть не умер; Сэм едва успел довести его до больницы. Хорошо, что на ноже оставалась кровь твари, иначе врачи не смогли бы определить, что именно его убивало. Вообще-то они и не смогли: Сэмми ворвался в лабораторию при больнице и принялся шуровать, пока не синтезировал противоядие, а лаборанты уже ему помогали. Мозги у него всегда были что надо, он мог бы стать врачом, даже непонятно, отчего его в Стэнфорде понесло в юриспруденцию, причем даже не в криминальную адвокатуру, а в корпоративное право. Трудно представить, что его брат хотел консультировать совершение сделок, заниматься аудитом и говорить про «акционерный капитал» на ланчах с высокомерными хуилами в костюмах от «Прада» по двадцать тысяч. Сэм, вероятно, хотел уйти как можно дальше от их охотничьей жизни. Дин надеется, что его брат сейчас оглядывается на все это, как на плохой сон, и думает: кто бы спас его от яда мантикоры, кто бы прикрыл его спину? Он пролежал в больнице неделю, Сэм все время был рядом, спал в кресле, ел в кафетерии, искал им интересные дела, которыми можно будет заняться, когда Дин поднимется на ноги. Они ничего не обсуждали, им бы это в голову не пришло. Просто Сэм периодически совал руку ему под одеяло и дрочил его член. Дин зажмуривался, толкался в основание его широкой ладони и не понимал, как он мог раньше без этого жить. Потом ему надоело валяться в палате, кровоточить он перестал, и они двинули в Маунтин-Хом, Айдахо. Дело было несложное (скорее всего, Сэм специально такое нашел, чтобы Дин не напрягался), они за один день все решили, и вечером, в очередном жалком мотеле, Дин разделся, улегся на отвратительное колючее покрывало и посмотрел на него. — Дай я сначала твою повязку проверю, — сказал Сэм. Дин завел к потолку глаза. — Я, бля, хрупкий цветочек, да? — Не хочу, чтобы ты подо мной кровью истек. — «Как девственница, которая впервые оказывается в объятиях мужчины», — пропел Дин с ухмылкой. Сэм завел к потолку глаза. Он залез в свою сумку; горячая краска брызнула высоко на щеки, когда он достал бумажный аптечный пакет. — Это настолько ты, — от ухмылки Дину казалось, что у него треснет лицо. — Что? — выдавил Сэм, берясь за пуговицы своей рубашки. — Подготовился. Как юный скаут, да, Сэмми? — Придурок. — Сучка. Ему хотелось поддразнить брата, который заметно стеснялся. Дин не стеснялся. Он любил секс, он любил Сэма, он надеялся умереть, пока тот будет в нем (не сейчас, не сегодня, когда-нибудь, когда будет мир во всем мире и Бог в небесах). Дин подмигнул ему. — Уже представлял, как ты будешь трахать меня? Сэм снял футболку и бросил ее на пол. Посмотрел ему прямо в лицо. — И не раз, — голос сорвался. — А ты? Дин сглотнул, тяжело; у него дернулся член. Он подумал, что кончит, как только Сэмми поцелует его. Почти так и вышло. Когда Сэм сжал его рану, даже боль была сладкой. Кожа на его бедре вспучена шрамами, они глубокие и уродливые. Сэм целует их каждое утро, всасывает, с силой прикусывает зубами, синяк появляется за синяком, как знак принадлежности. Его губы сползают вниз, когда он вершит свой ритуал; Дин тихо стонет. Сэм поднимает лицо, его слюна остывает на коже Дина, на легкой приятной боли. Его тело отрывается от постели, преодолевая закон гравитации. Сэм стискивает пальцы на предплечьях Дина, и та же сила подхватывает его, как упруго наплывающий ветер. Это Сэм; пока он — ласковый бриз. Дин вздыхает. — На крыше? На дереве? Сэм весело щурится на него. — А где ты хочешь? — Поближе к земле. — А, ну да, — Сэм смеется в мелькании солнца. — Кое-кто боится летать. Осколочки света сияют в его глазах, зелень радужки ярка, как весна. Он выглядит, почти таким же, как в детстве, и сердце Дина запинается с грохотом. Время в особняке, в обволакивающе уютной субурбии, Сэм проводит в библиотеке, она оказалась, как он сказал, неплохой. Венчурные капиталисты, инвестиционные банкиры, шишки с Уолл-стрит коллекционируют букинистические редкости. Сэм отыскал оригинал мемуаров Черчилля с подписью автора и с головой в них зарылся. А Дин… Ну Дин резвился в бассейне, загорал, подставляя кожу ржави калифорнийского солнца, возился с Деткой в гараже, выгнав оттуда пару хозяйских роллс-ройсов, смотрел телек и сладко бездельничал. Отдыхал, воображая, что они в отпуске. Если вдуматься, это и был их отпуск, не считая пары визитов Кроули с подарочками для Сэма. Ненавязчивое напоминание о том, что еще ничего не закончилось. А теперь Бэла. Явилась не запылилась, мать ее. Бэла сидит на золотом стуле с высокой спинкой, словно на троне. Все вокруг бежево-золотое, как во дворце. Дом отыскал Кроули, сказав со своей извилистой улыбочкой: — В самый раз для мальчика-короля. Настоящего владельца, сообщил он, я отправил на каникулы. Сэм пропустил эту информацию мимо ушей, не поменявшись в лице, а Дин хмыкнул про себя. Скорее всего, «каникулы» окончились на ближайшей помойке, где под грудами мусора никто не обнаружит трупа. Кроули, при всей его пидорской манерности, никогда не отличался утонченностью методов. Швах по башке, и приветик. — В следующий раз пусть это будет любой пустой дом, — сказал Дин, когда Кроули задержался пропустить стаканчик. Дин пил с демоном. Больше ему пить было не с кем. Сэм по-прежнему пьянел, понюхав пробку, да и не его это была тема — спокойно посидеть, поболтать за бутылкой. Кроули фыркнул. — В следующий раз можете спать в сарае, динамичный дуэт белого мусора. Для кого я стараюсь? Вы с Лосярой не способны оценить ничего эстетически приятного. — Я вот все думаю, — сказал Дин. — Ты гей или пидор? — А ты? — Кроули сверкнул многозначительным взглядом. — И с кем? Ладно, наш маленький Антихрист-суперзвезда, от него теперь всего можно ждать. Но ты, Дин Винчестер? Будь у меня душа, я был бы шокирован до самых ее глубин. Дин поперхнулся виски. Чертов демон узнал. — Не волнуйся, — усмехнулся Кроули. — Останется нашим маленьким секретом. Дин позволил панике омыть его сверху донизу и пожал плечами. — Я и не волнуюсь. Но с Сэмом лучше не говори об этом. Он не такой душка, как я. По сравнению с Сэмом он действительно душка. Привязывая Бэлу к стулу за лодыжки и запястья, он старался не затягивать веревки слишком сильно, чтобы они не врезались в ее холеную кожу. Хотя все его старания, скорее всего, напрасны. Сэм сыт по горло ее играми, ее самоуверенной наглостью, ее надменно задранным носом. Дин восхищается ее безупречным позированием, но Сэм — сплошная ярость. Парни, которых она привела, растерты по стенам и полу в кровавую кашу, комната воняет, как скотобойня. Если допустить, что хозяин дома однажды вернется, он будет очень недоволен. Попробуй отмыть мозги от персидского ковра. Бэлины тысячедолларовые шпильки тоже испачканы. Она старается не смотреть по сторонам, лишь нежно зеленеет под своей аристократической маской. — Бэла, Бэла, Бэла, — говорит Дин неодобрительно, встречая ее ледяной взгляд. — Что же ты никак не успокоишься? — Эта сука украла Кольт, — напоминает Сэм. Голос сжат, как пружина. — Ага, — кивает Дин. — Было дело. Но мы вернули его. — Она пыталась убить тебя. — А мы ее обманули, — напоминает Дин. Бэла фыркает. До чего классная стерва, будет держать лицо до последнего. — Сегодня она пыталась убить меня, — Сэм скрежещет зубами. Дин кладет руку на его затылок и пропускает пальцы сквозь его волосы. Бэла каменеет сильнее, взгляд наполняется пониманием. — И какие у нее были шансы, Сэмми? — улыбается Дин. Сэм, поначалу прижавшись к его ладони, дергает головой. Резко оборачивается, в глазах — короткий, отчетливый наплыв черноты. Начинается стадия ураганного ветра. — Ты на чьей стороне, Дин? Дин убирает руку. — Ты отлично знаешь, на чьей я стороне, — спокойно отвечает он, вставляя сигарету в зубы. — Дай мне пять минут с ней. Сейчас все зависит от того, насколько Сэм склонен вспомнить, что Дин — его старший брат. Несколько секунд (Дин все видит) Сэм размышляет об этом. Чернота в его взгляде качается, словно рябь на воде. Дин иногда думает: отражение ада. Дин иногда думает: мы делаем что-то не то. Смоль плавится в прорезях его век, затем исчезает. Сэм щелкает пальцами; Дин делает затяжку, на кончике его сигареты мерцает пламя. — Пять минут, — говорит Сэм и уходит, не удостаивая Бэлу взглядом. Шаги сворачивают за поворотом, удаляются в тишину. Бэла склоняет красивую головку к плечу. — Как всегда, приятно наблюдать за вашими теплыми семейными узами. — Шок не до конца вытрясает из ее голоса изысканные интонации. — Как трогательно, Дин. Дьявол дарит тебе подарки. — Он не дьявол! — восклицание отдается в груди пустым эхом, рушится куда-то в холодный колодец желудка. — Ты не знаешь, о чем говоришь. Он выпускает дым ей в лицо, она морщит хорошенький носик. — Фу, твои манеры не улучшились. И я знаю, о чем говорю. Ты видел его глаза? Или то, что между вами происходит, лишает тебя последних мозгов? — Заткнулась бы ты, — добродушно говорит он. — Сама же себе петлю на шее затягиваешь. Бэла, даже обездвиженная и беспомощная, ухитряется от него отмахнуться. — Скажи, Дин, охранный знак на доме Бобби — тоже его подарок тебе? Он все еще помнит, кем был для вас Бобби, или тебе пришлось напомнить ему? — Он все помнит, поверь мне. Он наклоняется к ней, от нее пахнет дорогими цветочными духами, но скотобойня вокруг все заглушает. Дин вынимает сигарету изо рта. — У нас осталось четыре минуты, — говорит он. — Где Бобби? Ты можешь рассказать обо всем мне или ты можешь рассказать это Сэму. Я рекомендую первый вариант. Дин подносит сигарету к ее глазу. Ужас расширяет ее зрачок. — Время пошло, Бэла.