God Less America

Раби Симон учил:

Когда Всевышний решил создать человека, между духами небесными произошел раскол. Одни говорили: «сотвори человека», другие: «не твори его».

— Сотвори его, — говорил дух Милосердия, — он будет творить милость на земле.

— Не твори его, — говорил дух Правды, — он ложью осквернит душу свою.

— Сотвори его, — говорил дух Справедливости, — добрыми делами он жизнь украсит.

— Не твори его, — говорил дух Мира, — землю враждою наполнит он.

Поверг Господь Правду на землю. И взмолились Ангелы-Служения, говоря:

— Владыка миров! Зачем пятнаешь Ты Правду, печать величия Твоего? Подними ее с земли, Господи!

И пока духи вели спор между собою, осуществилось дело божественного творчества.

— Для чего, — сказал Господь, — пререкания ваши? Сотворение человека уже совершилось.

Берешит Рабба

Земля была мягкая и поросшая густо-зеленым. На эмалевом небе почти не было облаков. Шелестели деревья. У ветра были нежные пальцы. Солнце стояло в зените, хотя с ним была странность: если приглядеться, казалось, что оно одновременно восходит, заходит и его затмила Луна. Я видел розовые лучи рассвета, алое заката, черный зрачок в сердцевине, увенчанный солнечной короной, и я видел размазанный в полуденном небе желток. Но я устал от странностей, затмивших нормальность. Мне было плевать. Припекало. Я протер лоб ладонью и размазал соленую полоску над верхней губой. Захотелось снять куртку и расстегнуть рубаху или раздеться до футболки; ботинки я бы тоже расшнуровал. Давно не видел такую траву, чтобы тянуло пройтись по ней босиком: ни одного окурка, смятой банки или разбитой бутылки. По правую руку, вдали от голубых холмов, проступали изломы зданий. Огромный рыжий купол парил над городом, отбрасывая слишком длинную тень. К городу бежала в желтой пыли дорога, в параллели к серебру речки. Ребра воды слепили, и я прикрыл ладонью глаза. Траву колебал стрекот цикад, на земле была расстелена скатерть. Запотевший глиняный кувшин, источавший густой винный дух, и такие же глиняные стаканы; пышный хлеб; большой круг очень белого сыра; золотые апельсины, золотой виноград, яблоки с глянцевой кожицей, бархатные лиловые сливы. На металлическом блюде истекало розовым соком мясо (лежал нож, вилок не было). От благоухания жгучих специй под языком взбурлила слюна и заурчало в желудке. Интересное существо человек — у нас тут конец света (насколько я понял), а мне хочется усесться рядом с этим натюрмортом и его употребить. Ни бетона и ни асфальта. Воздух прозрачный, без оттенков бензина и смога. «Тотошка, у меня такое чувство, что мы больше не в Канзасе». Мы до промышленной революции, до угольной пыли и ядовитых отходов. Или в личном раю Гавриила, который он построил из своей ностальгии по земной жизни. Архангел услышал и улыбнулся. — Не-а, это настоящее место. Я просто люблю тут бывать. Пятнадцатый век. — Он кивнул на город: — Флоренция. Он убрал пистолет и достал конфету в бумажной обертке, развернул и положил себе в рот. Похрустел. Я вспомнил, что он сластена. Он сунул фантик обратно в карман. — Земляника со сливками, — сообщил он. Сэм поглядел на него раздраженно и снисходительно. — Ты серьезно? — Серьезно, земляника со сливками, — сказал Гавриил. — Повезло мне, что не нужно беречь эту девичью фигуру. Сэм налился яростью. Смотрелась она довольно нелепо. Красные вспышки в небе выглядели как плохой спецэффект. Злоба в какой-то момент становится смешной. — Не юродствуй! — заорал он. — Что мы тут делаем? Гавриил сделал широкий жест; красные вспышки пропали, синева наверху разгладилась. — Предлагаю поесть, — одобрительный взгляд устремился на меня. — У Дина слюнки текут. Этот парень любит пожрать, вот что мне в нем нравится. Что мне в нем не нравится, я сейчас говорить не буду, чтобы не портить аппетит. Он сел на землю, сложив ноги «по-турецки», и взял каравай. — Я трахался с моим братом и осквернил свою душу, — подсказал я. — Теперь меня нельзя использовать, как ангельский презерватив, что страшно злит твоих братьев. Гавриил сморщил нос. — Я же сказал — не хочу портить себе аппетит. Но нет, — он покачал головой. — Это меня не злит. Хотя, конечно, это безвкусица и полнейший абсурд. — Я трахался с демоном, — предложил я. — И, вероятно, испачкал то, что еще было чистым. Если что-то еще оставалось чистым. — Ты действительно так считаешь? — Гавриил поднял на меня золотые глаза. Я прислушался к себе. — Нет, — сказал я более уверенно, чем ожидал. — Но я убивал людей. Многих невинных людей, которым когда-то хотел помочь. Я винил во всем Сэма, но он меня не принуждал. Это был мой выбор. — Я не исповедник, Дин, — ровно ответил архангел, разламывая хлеб. — Ждешь ли ты осуждения или Absolvo te, я не смогу дать тебе ни того, ни другого. По бокам от нас мелодично рассмеялась листва, теплый ветерок пронесся над полем. Солнце швыряло в нас золотые монеты. — Ты знаешь, как Отец создал нас? — сказал Гавриил кому-то, то ли мне, то ли Сэму, то ли своему брату. Никто ему не ответил. Он налил себе вина из кувшина. — Это рассказывал мне Михаил. Он говорил, что Отец однажды с ним поделился. Михаил из нас не самый большой мыслитель, он предназначен для действия, но он наш старший брат. Его первенец. Может быть, Отец думал, что он лучше Его поймет. Я не знаю, просто пересказываю то, что услышал от него. Было так. Отец смотрел за людьми и слушал, о чем они размышляют в средневековье. Как рассказал мне наш брат, Отец рассуждал так: если они сотворены по Моему образу и подобию, в их словах я так или иначе услышу Себя. И он слушал. Ты знаешь, Он всегда слушал их с интересом. Гавриил прожевал кусок хлеба, запил вином. — Люди тогда были невероятно, абсурдно, как дети, уверены в своей правоте. Они не знали ни малейших сомнений, потому что размышляли по догме. Они считали, что им все разъяснили. Расписали правила по бумажке — четко, ясно, понятно. Помнишь, как они взяли теорию язычника Аристотеля и сделали ее своей наукой? Свою медицину они сделали из теорий язычника Галена. Они проклинали язычников, но это не мешало им поклоняться их идеям. Идеи были ложными, поэтому они на десять с лишним веков лишишь науки и медицины. И их это устраивало. Догмы победили. Два плюс два равно пяти. Они не знали, что такое «четыре», поэтому объявили «пять» единственным верным ответом. Улыбка слабо мелькнула. — Отец взял догму и сотворил нас. Мы должны были любить всё и подчиняться всему. Мы были сосудами Его воли. У нас не было собственной воли Он отломил еще хлеба и сыра, кивнул. — В этом и заключалась наша задача. Абсолютное повиновение. Возможно, в то время Он даже не задумывался о свободе воли, а может быть, задумывался достаточно глубоко, чтобы лишить нас ее. По сути, это было правильное решение. Представьте, что было бы, если бы мы перестали подчиняться Его приказам. Воцарился бы хаос. Земля восстала бы против воды. Солнце вставало бы по вторникам. Человек не был бы создан. Мы бы метались по небосводу, по всем поверхностям во Вселенной, каждый требовал бы своего. Как это делают люди. Это был бы полный бардак. У нас было достаточно силы. Сэм, который слушал внимательно, но делал вид, что ему безразлично, слегка пошевелил головой. — И что же тогда случилось, — проговорил он без знака вопроса. Гавриил отправил одну из своих смутных улыбок в пространство. — Ты, — сказал он. — Твое восстание против Отца. Ты проявил свою волю. Если бы ты проявил добрую волю, не случилась бы эта маленькая неприятность с изгнанием. — Маленькая, — произнес Сэм ледяным тоном. Гавриил потупился. — В тебе проявилась такая неслыханная злоба и ненависть… — То есть я же и виноват! — крикнул Сэм; небо заволновалось, расколовшись веером красных трещин вокруг солнца. — Он изгнал меня! И никто из вас за меня не заступился! Все поджали хвосты, как щенки, чтобы не прогневить папочку. Он заставил Михаила сражаться со мной! Он швырнул меня в самые глубины Ада, где пылают костры, чтобы мучить меня жаром! Он мог бы возвести вокруг меня Антарктиду, чтобы мне было немного легче. Но нет! Он долбанный садист! И люди знают об этом! Тебе нравится эта идиллия? — он презрительно осмотрелся и выплюнул: — А кто, блядь, придумал рак?! Гавриил вздохнул, слабо шевельнул рукой и природа успокоилась. — Ты до сих пор отрицаешь свою вину? — мягко сказал он. — Значит, ты хороший, а все остальные — плохие? Ты хоть немного раскаиваешься? Сэм промолчал. Гавриил покачал головой, посмотрел на Дина и кивнул в сторону города за голубыми холмами. — Теперь твоя очередь. Я вздохнул, сел на землю и скрестил ноги. Похоже, разговор будет долгим. Если подумать, сверхъестественное любит слушать само себя. Особенно когда может покрасоваться перед людьми. Эгоистичные придурки. Не могу представить, каким эгоистичным может быть Бог. Хотя нет, могу. Он поставил свое имя условием создания Вселенной. Давным-давно, сказал Гавриил, была чума. Возможно, она пришла из Золотой Орды, а затем распространилась по всему миру. Люди умирали в Московии и Моравии, во Франции и Италии, в Монголии и Китае. Чума не отступала на протяжении веков. Врачи не знали, как ее лечить. Они даже не понимали, как она распространяется. Люди носили кожаные доспехи и маски, а в острых клювах несли горящие травы. Но все, что они могли сделать, — это собрать трупы и сжечь их. Люди верили, что чума передается по воздуху. В еврейских кварталах она распространялась не так сильно, потому что еврейские врачи читали старые арабские тексты. Христианские врачи советовали обмазаться дерьмом и лечь на землю, чтобы болезнь превратилась в дерьмо. Еврейские врачи советовали мыть руки. Поэтому, конечно же, вскоре евреев стали обвинять в том, что они заражают христианские колодцы чумой и делают много чего еще. К XIII веку во всей Европе осталось всего тринадцать еврейских семей. Как вы понимаете, на этом чума не остановилась. Люди ходили в церковь, где им говорили, что Бог наказывает их за грехи. Некоторые начали устраивать шествия с самобичеванием, чтобы покаяться перед Богом. Они утверждали, что Иисус явился им в Иерусалиме и сказал, что человечество прогневало его. Самоистязатели пытались умилостивить небеса. Они путешествовали по всей Европе, особенно много их было в Германии, где они истязали себя и собирали огромные толпы. Переходя из города в город, они несли с собой чуму. Люди начали понимать, что небеса не хотят им помогать и прощать их, что бы они ни делали. Бог, в которого они верили, не слышал их молитв, криков и стенаний. Впервые за тринадцать веков человечество обратило свой взор с небес на землю. На земле они обрели нового бога. Это был человек. С его мечтами и страхами. С его великими надеждами и ничтожными проблемами. С его любовью и ненавистью. С его ужасом перед смертью и желанием потрогать ее за плечо. С его площадными фарсами и похабными песнями. С его темным и страстным сердцем. Это был совсем маленький бог, но он постепенно рос. — Там, — Гавриил кивнул в сторону города, — люди начали считать человека центром мироздания, назвав это гуманизмом. Человека стали изображать величественным и прекрасным. Когда вы смотрите на фреску, где Бог протягивает руку Адаму, а Адам протягивает руку Богу, там поднимаешься ты. Между ангелом и обезьяной. — Мой брат, — Гавриил кивнул на Люцифера, — боялся, что Отец полюбит человека больше, чем нас. Он прожевал сыр и прожевал хлеб, он выпил вина. Он улыбнулся, и я не мог понять, что выражает его лицо: согласие, несогласие или боль. — Он был прав. Он так аппетитно ел, что я последовал его примеру. Сыр меня разочаровал — он был пресный. — Значит, это теперь твой брат? — спросил я, не глядя на Сэма. Гавриил сделал странный жест между пожатием плеч и незнанием, которое он собирается записать в дневнике, а затем обдумать. — Не думаю, что это мой или твой брат. — Он вздохнул. — Я думаю, что это они оба. Дьявол и человек. Мы оба посмотрели на него. Он закатил глаза. — Господи, — сказал он. — Какие пустяки вас беспокоят. Он показался неожиданно мудрым, знающим. Я затаил дыхание, готовый согласиться. Какая разница что мой брат теперь — выходной костюм? Какая разница, что от его души почти ничего не осталось? Корка воцарившейся тишины преломилась. — Нас жизнь беспокоит! — вдруг завопил Гавриил. — Ты всегда был к ней безразличен, всегда! Теоретик хренов! Одни ебучие идейки в башке! Из-за этого дерьма появились демоны! Сколько несчастных душ ты покалечил, чтобы доказать свою правоту?! Сэм как-то устало махнул на нас рукой. Мол, что вы в этом понимаете. Гавриил вскочил на ноги и дальше… они подрались. Гавриил заехал ему локтем. Сэм пихнул его ногой. Они махали друг на друга кулаками. Сэм подпрыгнул, и кулак Гавриила пришелся ему в грудь. Поток яростного шипения, и вот Сэм приземлился и вонзил ногти ему в шею, вцепившись другой рукой в плечо. На Гаврииле затрещала рубашка. Это был самый идиотский апокалипсис из всех, что я мог себе представить. Я заорал: — Брейк! Я попытался их растащить, но меня отшвырнуло в сторону. Осталось наблюдать, я вытащил сигарету из кармана и закурил. Сэм врезал ему — сильно. Я с тревогой наблюдал, как он бьет его по голове, серия тяжелых ударов отозвалась тупым звуком. Из уха Гавриила потекла кровь. Вдруг все прекратилось. Сэм отступил в сторону. — Я вообще не хочу этого делать, — пробормотал он. — Я люблю тебя, блин. Зачем ты это затеял? Гавриил поднялся на земле, выплюнув клок травы. — Потому что ты мешок хуев, — сказал он. — Я из тебя все говно выбью. Ты что о себе возомнил? Сэм нахмурился в такт с красными сполохами, разлиновавшими небо. — Не говори так со мной. — Да пошел ты, — Гавриил выплюнул кусок еще чего-то в сторону. — Ты собираешься уничтожить мироздание. Его творение! Я тебе не позволю. Сэм потер нос. — Я просто хочу, чтобы Он вернулся, — сипение было в голосе, из левой ноздри стекло красное. — Только не говори, что ты тоже этого не хочешь. Не говори, что ты не так измотан, как я. Я видел это в глазах каждого, кого встречал. Такое существование невыносимо! Гавриил встал и тряхнул головой. — Это то существование, которое Он нам оставил. Люди придумали человека, чтобы ему поклоняться, и с тех пор так живут. Они тоже его потеряли. И ничего, живут! Посмотри вот на этого, — он ткнул пальцем в меня. Помотал головой: — Нет, на этого лучше не надо. Ну, на Эйнштейна тогда посмотри. «Я верю в Бога который являет себя в закономерной гармонии всего сущего, а не Господа, который занимается судьбой и поступками конкретных людей». Хорошо сказал, а? А какого «Белого русского» старина Альби смешивает! Передать тебе не могу. Даже я нажрался. Давай я тебя с ним познакомлю, а? — Но мы не люди, — проговорил Сэм с отчаянием. — Мы вправе ждать большего. Мы знаем, что Он существует! — Нет, — Гавриил протянул руку, чтобы коснуться его плеча. Уронил. — Тебе придется это принять. Он не вернется. Что бы ты ни делал, Он не вернется. — Его дыхание расширилось и загрохотало во всех уголках: — Ты думаешь, что я не пробовал?! Его правый глаз слезился, он автоматическим жестом подергал свой воротник. Сэм ответил на грани ухмылки: — Ты не пробовал то, что хочу попробовать я. Гавриил покачал головой. — Ты на самом деле собираешься это сделать? Использовать алгоритм старика-кабаллиста, узнать все Его имена и произнести Слово? А дальше что? Единственный зритель, которого мы ждем. Окей, я понял. Я понял и я сочувствую. Но что будет, если Он не появится? Самаэль, ты реально спятил! Всё прекратит существовать, включая тебя! Сэм сказал: — Ну и дурачок ты, младший брат. Я сижу вечность в клетке! Если я прекращусь, это лучшее, что со мной может случиться! Гавриил притих. Сэм провел рукой по лицу, стирая кровь, и покривился. — Не заставляй меня тебя убивать. Это бессмысленно. Ты ничего не можешь сделать, и Михаил тоже ничего не смог бы. Я сильнее вас всех вместе взятых. Отец не просто так сделал меня таким. Хотел бы я спросить Его, почему. Хотел бы я задать Кму все наши вопросы. У вас с Михаилом тоже есть вопросы. — Да, — ответил Гавриил печальным, глухим голосом. — И, скорее всего, мы не сможем тебя победить, но здесь есть тот, кто сможет. Человек. И твоя изнурительная борьба за его душу. Я не уверен, что ты победил. Даже несмотря на то, что его душа запятнана, он пытается сопротивляться. Сэм недобро расхохотался. — О, я выиграл. Меня никто не любил так, как он. Он обнял меня за плечи и склонился, дыша прямо в лицо. Такой красивый — красивее, чем мой брат. Его рука скользнула на мою талию. Губы, близкие, нежные, мягко-розовые, пощекотали дыханием мой рот, и мы поплыли. — «Ты так шикарен! Я так люблю тебя. Ты так шикарен, И я люблю тебя. Я вижу, детка, как вместе рассвет мы начнем. Ты так шикарен! Прошу тебя, пойми! Ты так шикарен. О Боже, чёрт возьми. И ты позволь мне это говорить тебе, Ты позволь мне это говорить тебе». Мы с Лизой живем в маленьком одноэтажном городке. Я воспитываю ее сына как своего. Вечером после бутылки хорошего пива, почистив зубы, я заваливаюсь в постель. Она нежно смеется, обвивает прохладную гладкую руку вокруг моей шеи и дышит в мое ухо с ласковой насмешкой. За окном — матовая звездная ночь, и я ощущаю покой. Мы с Кастиэлем в прохладном зеленом саду, похожем и не похожем на землю. Он говорит что-то в своей манере, к которой невозможно привыкнуть. Я наконец решаюсь прикоснуться к нему, потому что сам он никогда не решится. Он вздрагивает, и я хочу обнять его и сказать, что все будет хорошо, потому что я хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что все будет хорошо. Я вижу его лицо, синий взгляд, который горит, горит, горит. Я не знаю, кто из нас решится соединить губы. Может быть, никто, но это не страшно, впереди — бесконечность Рая. В моей груди завязан тугой холодный узел одиночества, оно такое тяжелое, что я никогда не позволял никому к нему прикоснуться, но, может быть, я бы позволил ему. Мы с моим демоном в паршивом мотеле, я хочу трахнуть его в той обстановке, где высокомерному сукиному сыну будет некомфортно. Я сплевываю в руку и засовываю два пальца в горячее и сухое, он дергается, и на миг я вижу его настоящее лицо — самое безобразное из всего, что я видел, а я видел много дерьма. Я вхожу в него раньше, чем он готов, он шипит, как змея, извивается, толкается вперед, издает непристойные звуки. Он одинок, уязвим и хрупок. Я сжимаю его запястья и не отвожу от Ада глаза. — «Ты так роскошен, поверь. Я не могу, ты мне верь, Взгляд от тебя оторвать. Вот и смотрю, твою мать. Ты твёрдый, как бриллиант. Не уколи, дуэлянт. Лучше ладонь протяни И к Небесам подними». — Прекрати, — резко говорит Гавриил. — Как ты можешь так его мучить? Всеми этими сказками. Пахнет кровью и розами. — Мучить? — голос Сэма страшен и дрожит. Мы с Сэмом в крошечном арендованном домике. На кухне дешевые обшарпанные обои, тухлый желтый свет лампочки. Я пожарил блинчики и уговариваю его поесть. Он капризничает и вертит носом, хватает вилку с кусочком теста и швыряет в стену. — Где папа? — кричит он. — Почему его нет даже в мой день рожденья?! Он так горько ревет, что я не решаюсь шлепнуть его по заду, хотя мелкий засранец, конечно, это заслужил. Вместо этого я вздыхаю, подбираю вилку и выкидываю в мусорное ведро кусок блина. — Сэмми, не волнуйся, он скоро приедет, — я похлопываю его по плечу. Он оглушительно хлюпает носом, пытаясь втянуть сопли. Не в силах удержаться, я начинаю хихикать. Он таращится на меня огромными совиными глазами, надутый, как сыч, но вскоре мы вместе хохочем. Он уплетает блины, хотя я их пережарил, но он все равно ест и говорит: спасибо, Дин. Улыбается мне. Дурак, думаю я, непонятно о ком, и мне хочется заплакать, но я никогда не могу себе этого позволить. Сэмми не должен таким меня видеть. — Мучить? — голос Сэма дрожит. — Я делал все, чтобы он был счастлив! Кто бы знал, как я старался! Он мне нужен. Глаза щиплет соленым. Он обнимает меня, руки тяжелые и теплые. — Послушай, Дин, — говорит он. — Гавриил прав. Ты можешь отказать мне. Ты можешь даже убить меня. Во мне слишком много твоего брата, поэтому меня все еще можно убить. Если ты последуешь праведным путем. Но подумай, пожалуйста, подумай, чего я хочу. Слова проносятся мимо меня. Он уже давно не обнимал меня по-братски. А может, он никогда меня так не обнимал, и я бы этого не позволил. Зачем нам нежности телячьи? Не припомню, чтобы я когда-нибудь говорил ему, что люблю его… — Я не хочу разрушить мироздание, — говорит он. — Ты понимаешь, что это не цель, а лишь средство? — Не слушай его, — кричит Гавриил. — Каждое его слово — ложь! Хуже! Это полуправда, правда, вывернутая наизнанку… Люцифер щелкает пальцами, и Гавриил падает на колени, хрипя и задыхаясь. Мне кажется, что я впервые вижу его крылья. — Старый каббалист знает больше, чем я, — говорит Люцифер, его дыхание обжигает мою шею. — Я вовсе не презираю людей, я восхищаюсь ими. Не всеми, не по самому факту создания. Да и почему я должен это делать? Какое восхищение могут вызвать у ангела ничтожные букашки? Но самые лучшие из вас, самые одаренные, способные постигнуть законы… Этот человек знает алгоритм, а я могу произвести подсчеты. Девять миллиардов имен, Дин, и моя звезда поднимется на горизонте, а остальные погаснут. Но это не то, чего я хочу. Ты понимаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы Отец вернулся! Он вернется, если под угрозой будет все мироздание. Сквозь его голос пробиваются детские голоса — мой и Сэмми. — Но мне нужно согласие, — говорит он. — Мне нужно согласие человека. Человек — это последняя печать, Дин. Мы приближаемся к какой-то черте. Его голос звучит ласково, его руки заключили меня в клетку, из которой я не хочу выбираться. — Я всегда знал, что это должен быть ты. Ты знаешь меня. Ты любишь меня. Я не хочу обманывать тебя. Я говорю тебе правду. Пространство вертится и мерцает, контуры реальности размываются. Я больше не знаю, что такое зримый мир. Я знаю, что руки моего брата лежат на моих плечах — знакомые и тяжелые. — Сэмми, — шепчу я, — это действительно ты? — Господи, — говорит он; в этой психоделической темноте слышать его голос — это такое наслаждение. — Господи, — говорит он. — Ну конечно, это я, Дин. Я достаю Кольт и прижимаю к его виску. Он не пытается остановить меня. — Это правда? — спрашиваю я. — Господи, — говорит он. — Ну конечно. Ты знаешь другого такого же изгоя? Железное дуло твердое, его висок такой мягкий. Он целует меня в лоб, его палец проводит по одному из шрамов на моем плече. — Что они с тобой сделали. Посмотри, на тебе живого места не осталось. Твоя душа истерзана. Либо Отец вернется, либо все прекратится. Не будет больше ни рая, ни ада, только покой… Может быть, мир, этот измученный мир, тоже заслужил его? Он верит в это. Я не верю. Но разве я что-то должен этому ебанутому припизднутому миру? — Сэмми, — говорю я. — Ты любил меня когда-нибудь? Мне будет проще, если он солжет. Но он говорит правду. — Нет, — отвечает он. — Но я люблю тебя сейчас. За то, что ты страдаешь во имя мое. Это очень эгоистично, я знаю. Но таков уж я. У него грязные пальцы, под ногтями черные полоски. Как настоящий мальчик. Я хочу, чтобы был рассвет, я не знаю, настанет ли он. — Не нужно больше иллюзий, — шепчу я. — Не лезь ко мне в голову. Не трогай, блядь, реальность. Пусть будет настоящее. Он рассматривает меня очень долго и пристально. — Хорошо, — наконец отвечает он. Он как будто задумывается, морщит лоб, раскосый взгляд блестит. — Это на самом деле всегда был твой выбор. И сейчас тоже твой. Понимаешь? — Да, — тихо говорю я. Розовые лепестки солнца распускаются на горизонте.