God Less America

— Неужели так уж немыслимо познать Бога, почувствовать Его. Почему Он скрывается от нас в тумане невнятных обещаний, незримых чудес? Как верить верующим, когда не веришь даже самому себе? Что станет с теми, кто жаждет веровать, но не умеет? И что будет с теми, кто не желает и не умеет? Почему я не могу убить Бога в себе? Почему Он так мучительно до унизительности продолжает жить во мне, хотя я проклинаю Его, жажду вырвать из своего сердца? Почему несмотря ни на что, Он как издевательство остаётся реальностью, и от неё невозможно освободиться? Вы слушаете меня? — Слушаю. — Я хочу знать. Не верить, не предполагать, а знать. Хочу, чтобы Бог протянул мне Свою длань, явил Свой лик, заговорил со мной. — Но Он безмолвствует. — Я кричу Ему в туманный мрак, но там словно никого нет.

Фильм «Седьмая печать»

Его мозг увидел все черно-белым. Возможно, там были цвета, которые его нейроны просто не воспринимали. Звуков не было, но это, как и ахромия, могло быть особенностью его восприятия. В какой-то миг показалось, что он видит (?) числа. Они вплетались в ткань бытия. Нет, они составляли ее. Мириады параллельных линий, расположенных под прямым углом к системе основы. Вместе они образовывают переплетение, а образованное ими переплетение было миром. Числа, числа… Числовая (численная?) бесконечность. — Ты знаешь, что делают каббалисты? — сказал Кроули, когда они шатались пахучей томительной ночью по Риму. — Почему Ари может высчитать имена для сосудов ангелов? Они пытаются просчитать реальность. Они придерживаются числовой теории всего, которая ничем не доказана. Если ты знаешь законы арифметики, это не означает, что ты можешь вычислить три числа, сумма кубов которых будет равна 42. — Теория ничем не доказана, но она мне не нравится, — сказал Кроули, перепрыгнув кучу навоза на мостовой. — Потому что это теория математического ожидания числа уничтоженных целей. Найди правильный алгоритм, и реальность сожмется в пиксель. Или распадется на пиксели, этого наш друг точно не знает, но результат един. — Возможно, — Кроули проводил взглядом задницу городского охранника в пышных штанах, — мне стоило дать старику сгореть на костре инквизиции вместе с его семьей. Но у меня слабость к идеями, они невероятно редко встречаются, особенно, если ты работаешь в продажах. Я почти завидую ему, у него есть символ веры, который нужен всем. — Мне не нужен, — сказал Дин. — Нет никакого конца мира. Никакой «Матрицы». Никакого Творца. — А, — Кроули кивнул. — Пустыня реальности. Символ веры всех стоиков. — Это не принцип. Я просто не считаю, что вся эта хрень заслуживает внимания. Например, Смерть говорил: я обладаю большей силой, чем ты можешь себе представить. Дин, при всем уважении, думал: ну и, бля, что? На кой хуй мне это представлять? Смерть, в общем-то, не был особенно метафизическим: они ели вдвоем фастуфд. Дин догадывался, что Смерть делал это не из любви к фастфуду, не из любви к нему и не из любви к материальной реальности. Его маленькой слабостью была личность. Смерть изобрел себе личность: любил пиццу в Чикаго, Дин забавлял его, строгий костюм смотрелся на нем лучше дырявого балахона. Может быть, ему еще было слегка скучновато. Поэтому он иногда спускался со своих необозримых высот, облачался в зримую плоть, баловался картошкой-фри и прикладной онтологией. Один день в его вечности. В один день его вечности, потягивая Спрайт через соломинку, Смерть — поклонник теории Эверетта — скажет ему: — Существует бесконечное множество миров. В одном из них твой брат сказал Люциферу «да». — Сэм никогда не сделает этого, — возразит Дин. — Что бы папа ни думал о нем. Что бы Люцифер ни думал о нем. Я не могу себе представить ебу… — Он наткнется на немигающий взгляд и прикусит язык. — Чертов день, когда мой брат даст добро на Апокалипсис. Смерть поболтает соломинкой в Спрайте. — Ты никогда не задумывался о том, что это может быть не день? Люцифер соблазнил Еву не за «один прекрасный день». Он мог вливать ей в ухо свой яд сотни, тысячи лет. Соблазнение, Дин, — это процесс. Изменения не происходят мгновенно. Согласие символично, оно напоминает закорючку, которую ты ставишь под договором, когда ты уже сказал «да» в своем сердце. Дин сунет королевскую креветку в панировке в кисло-сладкий соус, положит в рот и прожует. — Сэм не сделает этого. Ни за сто, ни за тысячу лет. Чем бы Люцифер ни соблазнял его. Взгляд Смерти вонзится в него, и Дин на долю мгновения отразится во всех его вечностях (это заморозило все клетки его организма, все окраины сознания, даже центр его души). — Кто сказал, что Люцифер соблазнит его? Эта история… как бы сказать, чтобы вам было понятно? Короткая строчка на странице очень толстого тома. Сколько всего существует томов, возможно, не знает даже Смерть. Но записи, сделанные с помощью чисел (числа тоже могут быть не окончательной правдой)… их кто-то сделал. Кто-то написал первое слово. И напишет последнее. Дин что-то увидел. Черно-белое, числа, основу, уток и ткань. Его мозг воспринял это как закулисье (может быть). Как скелет без мяса (может быть). — А что, если Апокалипсис все же случится, — сказал Дин в далекие времена, обернутые пуховым одеялом (он тогда думал, что все очень плохо; он не знал, что такое «плохо»). — Дальше обычная сортировка? Кто-то в рай, кто-то в ад? — Я не знаю, — признался Кроули. — Возможно, наступит… — Он неопределенно помахал рукой. — Мы называем это вечностью. — Чем это отличается от того, что сейчас? — Вечность пуста. Это ни рай и ни ад. Никакого продолжения. Ничего. — Демон внезапно приободрился. — Возможно, это не худший вариант. — Это не худший вариант? Все умрут? Тогда Дин чувствовал ответственность за все шесть миллиардов, или сколько их там. Кроули пожал плечами. — У меня был тяжелый день в офисе. Бухгалтерия напутала с балансом по Южной Африке. Три претендента, которых я рассматривал на должность великого инквизитора, убили друг друга. Моя любимая собака съела силиконовую куклу, продавшую душу за «Грэмми», и теперь мою бедную девочку тошнит. Хитрая маленькая дрянь нацарапала на своих грудных имплантах охранные сигилы против демонов. Если честно, я не знаю, как справиться с ее новаторством, не навредив моей собаке. Иногда я так устаю, что подумываю застрелиться из твоего Кольта. — Да, вот это настоящие проблемы, — фыркнул Дин. — Для большинства обезьян несуществование — это намного большее, чем они заслужили. — Знаешь, что делает тебя менее интересным, чем ты думаешь? — сказал Дин. — Твоя философия куплена на гаражной распродаже. Ею приторговывают для мамкиных циников с имидж-бордов, которые в последний раз видели сиськи, когда их кормили грудью. Кроули прищурился на него сквозь стакан виски. — У тебя очень напряженные плечи, — произнес он голосом, похожим на гравий в меду. — Тебе нужен уик-энд в спа-салоне и хороший минет. Он медленно облизнул губы. — Нет, спасибо, — сказал Дин. Извилистая улыбка вытекла из Кроули, как будто это была его обязанность: раздавать эти чертовы улыбочки без смс и регистрации. — Я ничего не предлагал, Дин. Дину захотелось врезать ему по физиономии. Не то чтобы он ничего себе не представлял. Он знал, что Кроули пытается продать ему по старой привычке. Стыд и отвращение к себе. Уродливый фарс, воспоминание о котором вызовет тошноту. Шаблонный сценарий. Я кричу: «Чего ты хочешь?». Кроули швыряет меня на ближайшую поверхность. Его голова скатывается по моей груди. Набухший член живет по своим законам и почти сам собой влетает в его рот. Демон мнет себя в районе ширинки, я даже не смотрю: знать не хочу, что у него в штанах; все по-тюремному. Он бодает своим лбом низ моего живота. Я ахаю и кончаю. В голове одна мысль: «Только бы Сэм не узнал». Встаю, изнемогая от омерзения. Как низко я пал. Кроули ухмыляется, прикидывая, что он может извлечь из этой ситуации для себя. Высасывает какой-то план из моего хуя. Я бью его по лицу, потому что мне хочется ударить себя. Ему это нравится — он наслаждается болью и новой трещиной в моей душе, которую он лично расковырял. Я требую не показываться мне на глаза. Он преследует меня, пока один из нас не убьет другого, или пока Сэм не убьет нас обоих. Хэппи-энд. Вместо этого я вспоминаю, как он глотает по чуть-чуть воздух, хотя ему не нужно дышать. Как дотрагивается до моего горла: дыши, Дин. Безобразный, темный (внутри что-то шевелится) рот приоткрыт одиноко и уязвимо. Он показал мне себя, думая, что ничего не может быть хуже. Что это самая страшная пытка. Мы похожи. Плохо, когда слепой ведет слепого. Но только они могут понять друг друга. С Касом было… Мы не очень понимали друг друга. Возможно, я любил его, во всяком случае, я в нем очень нуждался. Но между нами всегда стояло наше общее начало: он спас меня. Он был моим рыцарем в белых доспехах. А я привык быть рыцарем в ржавых. Когда после встречи с Кроули я прилетел в городок, где меня ждал Сэм, я почему-то думал о Касе. Я должен был думать о Кроули, но я не думал о нем. Я поместил Кроули в коробочку с надписью (вот бы он взбесился, он ненавидел ярлыки) и убрал ее в шкаф. Кроули лег на одну полочку с Лизой: «Так могло бы быть», и я оставил их обоих в шкафу, как море, на котором я никогда не бывал, если не считать Рехобот-Бич, куда я ездил, чтобы убить. Я никогда не сжимал гладкие камешки пальцами своей ступни, не смотрел на рябь волн, не слышал сплошного дыхания моря. Папа научил нас брать все несбывшееся и прятать в темноте теней. Я не думал о Касе как о несбывшемся. Я просто… ну, думал о нем. Скучал по нему. Детка была припаркована в аэропорту, я сел внутрь, и погладил панель, и поехал на другой конец города, в очередной паршивый мотель, где меня дожидался брат. Когда воздух плеснул на меня с соседнего сиденья, я почему-то не удивился. Я даже обрадовался, хотя думал, что он способен убить меня. Особенно теперь, когда я измарался сильнее прежнего. Я должен был казаться ему отвратительным. — Привет, Кас, — сказал я. Слова были зажеваны сигаретой. Он повернул голову и поглядел на меня обычным прямым скорбным взором. Внезапно вытащил сигарету у меня изо рта и поднес к своим губам. Я изумленно приподнял бровь. Он вдохнул дым. Я ждал, что он закашляется, но этого не произошло. Его жест был неумелым, как часто бывало, когда он пытался обжиться внутри человеческой кожи, а у него никогда толком не получалось. При всех деревянных движениях, он вдохнул дым еще раз, и вот я ехал в машине, за окном двигался непримечательный город, а на пассажирском сиденье в дурацком обтрепанном плаще сидел ангел с сигаретой. Представьте себе курящий полдень или цветущее дерево. Он чем-то инфицировался от меня или даже от Сэма. Легко можно было представить его в шляпе, надвинутой низко на лоб, когда к нему приходит какой-нибудь пидор в шелковом шейном платке и просит найти мальтийского сокола. — Тебе идет, — сказал я. Он запрокинул лицо вверх, выдохнув идеально ровное кольцо дыма. У глаз были маленькие морщинки. Мне захотелось повести его в бар, напиться, посмотреть глупый фильм по телеку и заснуть, зная, что он сидит рядом и охраняет меня. — Я думал о том, почему я никогда не мог заставить себя убить тебя, — сказал он. — Почему я не мог убить даже Сэма, когда у меня еще были шансы. Брешь между нами наполнилась дымом и напряжением. Он неловко пошевелил пальцами, и я понял, что он не знает, куда стряхивать пепел. Я протянул руку к окну, покрутил ручку и опустил. Кивнул: — Можно туда. Он помедлил, придвинул кулак с зажатой сигаретой к окну и застыл. — Кас, — мой голос вдруг осип. — Мне жаль. Правда. Он отвернул лицо от меня и очень тихо сказал: — Я верю, что ты поступишь правильно. — Последую праведным путем? — я горько усмехнулся. — Нет, ты сделаешь правильный выбор. Он выбросил сигарету в шум за окном; в пестроте дороги проехал синий фургон. Он положил на колени свои руки; от него пахло дымом; тень покачалась на половине его лица. — Что ты будешь делать? — спросил я. Он двинул ногу вперед, не зная, как поступить со своим-чужим телом. Снова взглянул на меня, и его взгляд полмига гладил меня по лицу, а потом он стал тем, чем он был: откровением неба без физических признаков и без страха реальности. — Молиться, — ответил он и исчез. Но ладно, вокруг меня выпуклая, так называя объективная реальность, заткавшая черно-белую плоскость с числами. Наверное, надо рассказать о ней, если вы все еще хотите послушать, чем все закончилось. Я стою в красивом месте. Тут на самом деле прекрасно. Золотое небо, голубые холмы. И я слышу голос. — Я просто хочу, чтобы Он вернулся. Это говорит Люцифер, или Сэм, или Гавриил, или Кас, а может быть, я. Даже если мне не нужен их Отец, мне нужен — мой. Мы просто хотим, чтобы он вернулся. Вся история была об этом. Поэтому конца у нее, конечно же, быть не может.