поместье стефано

Все в этом месте кажется таким привычным, таким теплым, несмотря на мрачную атмосферу леса и города в общем и целом. Большой особняк выполнен в английском стиле, довольно старый и мрачный. Атмосфера внутри него гнетущая, давящая на позвонок, будто желая сломать его, раздробить на тысячу маленьких кусочков. Но вот в комнату входит она — в новом белом платьице, что полностью закрывает ее ноги и плечи, на небольших каблучках, которые слышны еще с того момента, когда они отдают звоном, соприкасаясь с лестничной доской. Девушка входит и от былого мрака не остается и следа — все озаряется ярким светом, каким-то непонятным теплом, странным трепещущим чувством, что готово выпрыгнуть из каждого присутствующего. На ее лице привычная улыбка, которая кажется неестественно широкой из-за багровой помады на губах, к слову, она была к лицу юной леди. Пару раз хлопает своими тонкими ладошками, на которых явно сильно выступали вены из-за чрезмерной худобы — но под светлыми перчатками, что чуть выше локтей, их не видно. Хлопает, чтобы привлечь внимание, хотя это и не нужно — появление этой особы просто невозможно не заметить. Ведь с ее приходом все меняется — атмосфера, эмоции на лице, аромат. — Мои лучики солнца, в столь прекрасный день я бы хотела вас попросить об услуге, — светловолосая на секунду замирает, смотря в окно: все, последовав ее примеру, тоже уставились в него, будто за окном не привычный пейзаж заднего дворика, а инопланетный корабль с пришельцами, что прилетели поработить землю и все человечество, — уберите листья в саду. Осень — это что-то очень двоякое и лицемерное. Вроде бы и пора, когда чувствуешь себя как-то по-особенному, пора, когда хочется укутаться в теплый плед, пододвинув к себе горячий чай с печеньем, и читать, читать, читать… Когда просыпаешься утром и все еще не темно, но мокрый запах осени, его нельзя не заметить, он повсюду, даже в доме, заставляет тебя понять: скоро зима. Когда день можно спутать с поздним вечером, на улице темно из-за дождевых туч. И вроде ты чувствуешь, что осень прекрасна, но лишь в короткие мгновения. Во все остальное время ты понимаешь, осень — грязная и лживая. Из-за сырости на улице ты заходишь в дом и понимаешь, что следишь. На ночь ставишь мокрую обувь сушиться, чтобы утром снова ее намочить. Сегодня холодно, а завтра уже солнце, жара и твоя голова разрывается из-за такой быстрой смены погоды. Давление постоянно скачет то вверх, то вниз, а когда встаешь с кровати кажется, будто все, конец твоей жизни, и вместо света ты видишь только непроглядную тьму, но пересиливая себя все равно идешь, не останавливаясь, чтобы включить свет или лампу. Листья опадают с больших деревьев, которые, кажется, тут не одно столетие, с такой обильностью, с какой выпадают волосы хозяйки этого особняка после недели голодания. Все знали — она не любит осень и с нетерпением ждет зиму, словно маленький ребенок, а когда видит первый снег — хлопает в ладоши и радостно подпрыгивает, а после весь день поздравляет всех с первым снегом. На каждое рождество загадывает благополучие дома и всех его жильцов, а после получает возгласы в стиле: «вслух же нельзя произносить, не сбудется!». Крул Стефано, иногда просто Стефани, но когда хозяйка слышит это прозвище то недовольно цокает и грозит пальцем. Ей не особо понятно, почему ее называют этим именем (втайне от нее), потому что ничего общего девушка с ним не имеет. Это тоже самое, если бы медведя назвали зайцем — ну смешно же. Стефани… Звучит как-то современно, как-то необычно, ей совсем не подходит. Прибрать листья не было такой уж большой задачей, зачем она лично пришла чтобы сказать об этом — не понятно. Но все присутствующие были удовлетворены таким вот поступком с ее стороны. — Mutter *(1), как твое здоровье? — молодой парень с необычным цветом волос — одна половина была белой, а вторая лиловой, подбежал к Крул и, взяв ее руки в свои ладошки, которые были чуть больше, легонько коснулся их своими сухими губами. Девушка одобрительно чуть склонила голову и прикрыла глаза, лишь на секунду, в знак благодарности, а после погладила холодную руку юноши. Вслух Стефано никогда этого не признает, но Сигма был ее любимым и единственным сыном, пусть и не родным. Безусловно светловолосая всегда выделяла его среди остальных — она просто не могла иначе. Его преданность Крул — его семье, дому, матери, его безграничная преданность и любовь. Она ценила в нем все, начиная с внешних данных и заканчивая внутренними качествами. Руку Сигмы даже через ткань перчаток, его и Крул, обжигало приятным теплом. К слову, эти светлые перчатки, точно такие же, как и у нее самой, юноше подарила Стефано. Это был подарок ни на день рождения или рождество, ни на какой-либо праздник — просто неожиданный сюрприз. Он был счастлив, по-настоящему счастлив и не сразу понял, какой именно смысл вкладывала в этот дар девушка. И только через какое-то время он все осознал, еще больше полюбил этот подарок и свою мать — через ткань он не мог использовать свою способность, а значит другие люди не могли использовать его лишь прикоснувшись руки. Как в то время. В то ужасное время, когда юноша не осознавал своей никчемной жизни, когда он хватался за любую возможность найти семью, найти дом. Попадая к новым людям, он каждый раз думал: «может тут я наконец найду, может…», но все с треском обламывалось, Сигмой снова и снова пользовались, пользовались его способностью. В один из дней, когда он уже потерял всякую надежду, его заметила она — яркий лучик света среди всей грязи, что его окружала. И если раньше он встречал лишь темные лужи, то в этот раз, встретив большой чистый океан, он удивился. Сначала было трудно. Сигма никак не мог свыкнуться с новой, ранее ему неизвестной атмосферой, настроем и аурой, что исходила от нее. Он не мог понять, что от него хочет этот человек, с какой целью она его забрала с собой, и несколько раз он напрямую об этом спрашивал. В первый раз, Крул сначала опешила от такого вопроса, широко раскрыв глаза, а после подошла к парню и обняла его, после чего он услышал тихие всхлипы: они стояли так минут 30, пока молодой парень, которого девушка с какой-то сталью в голосе называла «Уильям», не вошел в комнату, отвлекая чем-то Крул. В следующие же разы светловолосая лишь слегка посмеивалась и рукой подзывала Сигму к себе, а когда тот подходил, гладила его по руке. Юноша долго не понимал, что это действие значит, и однажды он вычитал в книге, что пылилась в домашней библиотеке о чем-то подобном. Там молодой человек целовал леди в носик после того, как та гладила его руки, и Сигма почему-то подумал, что он был слишком неучтив ранее и своим незнанием, возможно, сильно обижал Крул. Поэтому когда в очередной раз Стефано подозвала юношу к себе и погладила его руку, то он, сначала слегка замешкавшись, подумывая, что поцеловать девушку в носик, наверное, будет слегка неправильно, все-таки взвесив все «за» и «против», поцеловал светловолосую в висок, отчего Крул сначала замерла, удивленно глядя в серьезное и выжидающее лицо Сигмы, а после рассмеялась, прикрыв глаза ладошками. — Du bist ein Wunder! *(2) — радостно воскликнула светловолосая на языке, который был неизвестен пареньку, как потом оказалось, это был немецкий, по какой-то причине Крул довольно часто на нем говорила, особенно в моменты, когда ее захлестывали эмоции, когда она она очень счастлива или наоборот, когда очень зла. Стефано даже представить не могла, что в тот же вечер Сигма сядет за изучение этого «пугающего» (как говорил сам парень) языка, а через два дня, смущаясь, постучится в кабинет, после разрешения войти остановится около стола и, смущающе бегая по столу глазами, стараясь уцепить взгляд хотя бы за один предмет, попросит обучить его немецкому. Крул радостно воскликнет и, поднимаясь с места, стучит в колокольчик — Уильям сию минуту оказывается рядом с уже подготовленными письменными принадлежностями и каким-то учебником. Уильям очень долгое время одновременно пугал, удивлял и восхищал Сигму. Настолько преданного своей работе человека он еще ни разу не видел. Иногда казалось, что он умел читать мысли своей хозяйки — Крул. Позже юноша свыкся с этим загадочным блондином и даже начал считать его компанию вполне себе комфортной. Спустя еще какое-то время он, вместе с остальными жильцами особняка, пытался узнать лучше Уильяма и отрыть его «скелеты в шкафу». Особенно их интересовала способность парня лет двадцати семи — никто точно не знал его возраста, как и возраста всех «взрослых и влиятельных» лиц в этом доме. Иногда, предаваясь воспоминанием о своем «позднем» детстве, Сигма невольно улыбался, понимая, каким же он тогда оставался ребенком, пусть с виду был взрослым статным юношей. Эти перчатки были его сокровищем, который он бы не променял ни за что на свете. — Мое здоровье в последнее время лучше, мое милое, — последнее сочетание слов Крул выговаривала с явным немецким акцентом, причем никогда не могла сказать правильно, всегда получалось «мое милый», либо же «мое милое». Но это вовсе не смешило Сигму, он считал это чем-то особенным, она ни к кому так не обращалась, как к нему. Уильям, подошедший к девушке настолько близко, что скорее всего его дыхание опаляло кожу светловолосой, шепнул ей что-то, прикрыв ладонью свои губы от заинтересованных лиц всех присутствующих, после чего Стефано переменилась в лице: брови слегка двинулись к переносице, голубые глаза как-то взволновано сверкнули, довольно пухлые губы поджались, на лице стала заметна сжатая челюсть. — Я вас покидаю, мои Blumen *(3) — она ушла, забрав все тепло, а месье Грасс постучал указкой по доске, напоминая ребятам, что урок еще не закончен. * * * — Как думаешь, что такого Уильям сказал Стефани? — парень со странной прической аккуратно складывал свои тетради в первую полочку стола, что стоял у самого окна — он сам передвинул его сюда, так как ему было слишком темно, — видела как она занервничала… нечасто такое увидишь. Гин, по-хозяйски развалившись на большой кровати своего друга и верного товарища Ацуши, прищурила глаза, смотря в потолок и только теперь задумалась над этим. В тот момент она могла лишь смотреть на такое прекрасное и недосягаемое лицо Крул, поэтому как-то не особо обратила внимание на Уильяма. К тому же, Сигма стоял к ней так близко, всегда так… Всегда все достается ему одному. Гин завидовала этому странному мальчишке и отдавала себе в этом отчет. И как бы девушка не обманывала себя, называя это чувство «белой завистью» — оно таковой не являлось. Предложили бы ей место Сигмы и она без раздумий бы согласилась, даже если бы пришлось пожертвовать самим парнем. Но при одной мысли об этом брюнетка мотала головой, отгоняя эти, по ее мнению, плохие, да и несбыточные, мысли прочь. — Понятия не имею, может опять что-то насчет продовольствия, — даже Гин не заметила, как этот прежде мальчишка, а сейчас настоящий, достаточно взрослый, юноша, смог поладить с ней. Не то, чтобы она была какой-то слишком стеснительной, скорее просто не хотела ни с кем сближаться, потому что боялась. Ей было безумно страшно, что их с братом выкинут отсюда, как ненужный мусор, что они успеют привязаться к кому-то из ребят. Что ее выкинут, Гин не была такой же полезной как ее брат с его-то удивительной способностью. Но на удивление она их не выбросила, не стала к чему-то принуждать, она лишь дала им семью и дом, обучение и жизнь. Все, что было до попадания в это поместье определенно нельзя было назвать жизнью, тут они «начали с чистого листа». Для Гин светловолосая, под 167, Крул Стефано не была чем-то обыденным — она была чем-то возвышенным, чем-то, в чем ты уверен, она была для нее богом. Рукой, которая подаст теплое какао в холодную погоду и укроет под зонтом в сильный ливень. Брюнетка иногда абсолютно не понимала этого мальчишку — Ацуши. Он был сломлен, но продолжал нелепо улыбаться, веря в лучшее. Он с самого начала верил Крул, радостно обнимая ее и целуя холодную ткань перчаток каждый раз, когда видел. Он с самого начала ни на секунду не сомневался в Стефано, рисуя очередной портрет девушки на листе, который ему дала она, хотя выходила скорее нелепая карикатура, но даже на эту нелепицу она тепло улыбалась и, захлопав в ладоши, что-то восторженно восклицала на немецком. Наверное, если бы Ацуши первый не стал проявлять к Гин какие-то знаки внимания, она бы не заговорила с ним. Ацуши же считал как раз наоборот. Он безумно любил Гин, как подругу, которая всегда выслушивала его нелепицу, всегда поддерживала, пусть и по-своему, всегда смеялась с его рисунков, которые он, с возрастом, перестал рисовать. А ведь изначально он хотел сблизиться вовсе не с ней, но судьба — удивительная штука. Как только Ацуши появился в доме (чуть позже после Гин и Рюноскэ) он сразу заметил его — мальчика, что был так похож на Накаджиму и одновременно совершенно непохож. Мальчика со злобным, недовольным взглядом, который рвал подаренные ему игрушки и разбивал посуду с едой, а после того, как все уходили из столовой, приходил и подбирал эту самую еду с пола, ел ее и плакал. Беловолосый мальчик, наблюдавший из-за угла, совсем не понимал этого. Почему нельзя поесть со всеми? Зачем он ест еду с пола, когда всего полчаса назад ему предложили ее в блюде, горячую и свежую? После нескольких таких раз, Ацуши рассказал про это Уильяму, а тот в свою очередь все передал хозяйке, на что та была очень сердита. Помнится, она даже накричала в тот день на Рюноскэ, это был первый раз, когда все дети в доме слышали ее крики. Слышали бьющуюся посуду, и тут даже не понять, кто конкретно бил эту посуду: Рюноскэ или Крул. Ацуши очень хотел познакомиться с этим мальчиком, хотел делиться с ним теплой едой, обсуждать прочитанные книги, но Накаджима не мог решится, не мог подойти к такому грозному «хищнику», ему было страшно. Мальчишка много раз повторял сам себе: «трус!», но храбрости от этого не прибавлялось. Гин же выглядела пусть и отстраненно, но куда дружелюбнее Рюноскэ, поэтому Накаджима познакомился сначала с ней, надеясь, что тем самым впоследствии заведет разговор с Рюноскэ и так все оно и было, если бы не одно НО. Темноволосый мальчик с белыми прядями на концах отчаянно хотел защитить сестру от кого-либо в этом доме, поэтому воспринял Ацуши как угрозу. Бедный Накаджима был весь в синяках, это ладно хоть, что не изрезанный на мелкие кусочки. Кстати именно в тот момент и пробудилась его способность. Конечно сейчас ситуация между Акутагавой устрашающим и Ацущи который-раньше-часто-получал-по-лицу намного лучше, чем раньше, но поначалу они вообще не ладили, а ведь Накаджима хотел «как лучше». Хотел просто подружиться с ним и разделить хлеб. Но, как бы там ни было, благодаря трусливости лунный зверь смог подружиться с таким замечательным человеком как Гин! — Ты кстати заметила, в коридоре новая картина, — Ацуши улыбнулся, заваривая себе и своей подруге ромашковый чай. Проходя по коридору в столовую утром, он не мог не заметить очередной портрет Сигмы, висящий на стене. Вообще тут было много портретов, нарисованных лично Крул, и парню было абсолютно все равно, кто изображен на них — все они были хороши, ведь их нарисовала она. — Да, сложно было не заметить большую картину парня с разноцветными волосами, поедающего печенье, — Гин говорила с явным сарказмом. Картины с изображением Сигмы повсюду, на каждом шагу, стоит сказать спасибо, что хотя бы в ее ванной они не висят, иначе бы в этой ванне висели не только картины. — Она все по памяти рисовала, все-таки у нее талант, — Ацуши поставил на кофейный столик чашки с горячим, только что заваренным чаем, несколько раз поправляя их, думая, как бы лучше поставить. Гин, наблюдавшая за этой картиной, лишь слегка рассмеялась, полулежа на двух согнутых в локтях руках, а после, вскочив, подошла и изящно села на диван. Она старалась опускаться на любую поверхность также элегантно и легко, как это делала Крул — но сказать честно, у нее все никак не получалось, — кстати, — мялся парень, выискивая глазами, кажется, пыль в воздухе, ибо что можно еще было так отчаянно в нем искать, водя глаза в разные стороны? — как думаешь, Акутагава-кун читал книгу «Война и мир»? Ну конечно, Гин стоило бы догадаться по реакции парня, что он собирается спросить о ее брате. Девушка уже давно заметила это его странное поведение, когда речь заходит об Рюноскэ, он будто бы замирает, вслушиваясь в каждое слово, что может быть связано с ним. Может и неосознанно, но он явно довольно сильно заинтересован в парне со способностью «Расемон». — Так спроси его, в чем проблема? — откуда Гин знать, что читает ее брат. Да, они разговаривают и довольно часто, но уж точно не книжки обсуждают. На самом деле Акутагавы любят поговорить, в особенности посплетничать, но они об этом никому, конечно, никогда не признаются. «Ну и смешно же Чуя выглядит в этой нелепой шляпе, где он ее только достал» — сказала однажды брюнетка и громко рассмеялась. Это был первый раз, когда рыжий мальчик появился в таком головном уборе. Рюноскэ подхватил смешок, но уже более спокойным голосом сказал: «Уважай старших, не смейся так открыто над ним, я уверен, он носит ее, чтобы казаться выше, как будто это что-то изменит» — от этого Гин рассмеялась только больше, поедая какую-то сладость, успешно стащенную с кухни Рюноскэ специально для нее. — А если он ее не читал, он будет рассержен, — Ацуши сказал это с таким серьезным выражением лица, что Акутагаве пришлось цокнуть и закатить глаза. Этот тигр иногда что-нибудь скажет — хоть вешайся, такая чепуха. Но смеяться Гин бы не стала, ее друг говорит так только из-за собственной некой наивности, и эта черта характера в нем ей очень даже нравилась. — Ему что, пять лет? С чего бы ему злиться — брюнетка тепло улыбнулась Накаджиме, а после отпила чай, но когда обожгла свой язык, то быстро поставила чашку на место, забавно достав язык и опрокинув голову. У этих двоих все как всегда. * * * — Аку, мне так влом идти листья убирать, — Чуя сидел на кресле, которое благодаря его способности было сейчас на потолке. Этот рыжий сорванец любил использовать всякие странные фразочки, которые принес из «внешнего мира», так ребята называли все места, которые были за пределами ворот их «дома». Они не часто там бывают. — Слышала бы тебя Стефани, — Акутагава посмеялся, вспомнив, как раньше Накахара постоянно выслушивал лекции длиною в три часа (без преувеличений!) за подобные фразочки, но увидев непонимающее лицо друга, принял свое обычное недовольное лицо, — тебе ли с твоей способностью жаловаться, мы все в считанные секунды уберем. Шляпник это все конечно и без Рюноскэ знал, но уж очень ему хотелось подраматизировать немного. У него было очень много энергии и этот юноша просто не знал куда ее деть, да и к тому же — ему нравилось болтать о пустяках с Акутагавой. Парни уже и не помнят, как их общение переросло из «доброе утро» в «эй, обглодыш, вставай, я такое узнал, закачаешься!» — да, последнее обычно говорил Чуя. Это ладно сейчас, он вроде вырос, стал поспокойнее, а вот в 15 лет этот мальчуган был тем еще сорванцом, бунтарем, постоянно пытался идти против «всех и вся». Но если у Накахары это был лишь «подростковый» период, то Рюноскэ по сей день постоянно как-то неосознанно выходит с Крул в открытый спор. У них всегда были довольно напряженные отношения. Акутагава конечно же очень любит хозяйку этого дома, но вот с ее стороны он подобного не чувствует, поэтому всячески пытается привлечь ее внимание грубым отношением, поведением (пусть и неосознанно). Рюноскэ все еще помнит случай, когда в очередной ссоре с Стефано сказал что-то вроде: «лучше бы ты меня вообще не заметила, тогда бы я не попал к тебе», после чего светловолосая долго не разговаривала с ребенком и максимально отстранилась от него, даже не появлялась на совместных завтраках, обедах и ужинах, из-за чего все очень переживали. Акутагава как тогда, так и сейчас не понимает, зачем она так поступила. Зачем игнорировала его в течение месяца, вообще никак не пересекалась, исчезла из его жизни. Ему стало тогда еще хуже, чем было. Этот бедный малыш даже не знает, что после той ссоры Крул долго обдумывала свое поведение, анализировала слова, которые говорила этому ребенку, читала различную литературу по типу: «как лучше понять ребенка», «советы для мам». Изучала психологию более подробно, советовалась с Одасаку — садовником поместья и давним другом Стефано. Этот очаровательный мужчина, кажется, понимал ее лучше других, в особенности тем, связанных с воспитанием детей. — Чуя, кто-то идет, — Акутагава кинул в друга книгой, так как тот погрузился в свои мысли, не слыша приближающихся шагов. Если Крул их застукает за подобным, выговор точно получат. Но Рюноскэ сомневался, что это была именно Стефано, потому что: a) с чего бы ей идти к Акутагаве, про которого она вспоминает только когда нужно выпустить всю злость, b) шаги хозяйки дома звучат совершенно иначе, да и привычного каблука не слышно.