Aeternitas

Ты все равно придешь. — Зачем же не теперь?

Я жду тебя — мне очень трудно.

Я потушила свет и отворила дверь

Тебе, такой простой и чудной.

— Анна Ахматова, «К смерти» (отрывок из «Реквием»)

Артём живёт полторы сотни лет — и он уже не видит смысла в своём существовании. Он объездил все страны мира, даже те, что сейчас уже не найти на карте. Он участвовал в войнах — против своей воли и, под конец, по собственному желанию: надеялся умереть, не подняв оружия. Он видел падение десятка правительств, видел возведение и крах целых государств, встретил миллионы людей и услышал мириады чужих историй. Артём знал всё об этом мире, он решил каждую его загадку. Кроме одной: почему он ещё жив. Он не старел, но и не прекращал меняться. Со временем появились мешки под глазами и морщинки у глаз. Из порезов шла кровь, а раны нестерпимо болели. Он был человеком. Одно лишь отличало его от семи миллиардов вокруг: Артём не мог умереть. Он пытался. Когда умер лучший друг. Когда вся семья осталась в прошлом. Когда он понял, что отсутствие красной нити на мизинце — обещание вечного одиночества во вселенной, где у каждого была родственная душа. Раз за разом: в России, в Египте, в Канаде, в Китае, в Бермудском Треугольнике и при попытке угнать чужой самолёт. Больше всего на свете он хотел уже прекратить это бессмысленное существование в полном одиночестве. Он ни с кем не сближался: не хотел больше терять любимых. Он исполнил все свои старые мечты — от путешествий до выступления на сцене. Он завёл восемнадцать кошек — и раз за разом был вынужден их хоронить. Он просто очень сильно устал. Наступал двадцать первый век — его боялись и его ждали. Люди вокруг с ужасом смотрели на стрелку часов, стремительно приближавшуюся к полуночи, разделявшей два столетия. Молились. Казалось бы, столько всего уже произошло — а они боялись какой-то смены календаря. Артём не смотрел на время. Он стоял на краю обрыва в маленьком испанском городке и ждал. В главном храме зазвонили колокола. Наступил новый век. Гаус сделал шаг вперёд — навстречу ветру и ледяному серому морю. «Может, если мир рухнет, то и я смогу».

***

Жизнь слишком любила Артёма. Забавлялась с ним, как с любимой игрушкой, и ни за что не хотела отпускать. Каждый раз вырывала из рук смерти и бежала чинить — штопать раны, править кости, вдыхать кислород в лёгкие. Только душу ему она излечить не могла, и Гаус раз за разом пытался спуститься в царство мёртвых. Вдруг, именно там ждала его Эвридика. Обещавший конец света 2012 год тоже прошёл — очередное разочарование. Артём уже устал от этих неоправданных ожиданий. Он сидел на крыше (его всегда тянуло к небу), болтая ногами над пропастью. Интересно, если бы он кого-то убил и ему дали пожизненный срок, в какой момент в тюрьме бы поняли, что что-то не так? Хотел бы он на это посмотреть. Но Гаус любил людей и не был преступником. В нём ещё жили высокие идеалы позапрошлого века. И всё же мысль была интересной. Он откинулся спиной на металлическую кладку и взглянул в серое, подсвеченное сотней городских огней небо. Когда он был молод — по-настоящему молод — небо ночью оставалось чернильно-чёрным с брызгами сияющих звёзд. Всё изменилось. Наверное, и он изменился. О чём он мечтал в свои семнадцать? Вряд ли о смерти. Наверное, хотел стать чиновником или писателем и найти свою родственную душу. Наверное, тогда он ещё надеялся, что на мизинце появится судьбоносная красная нить. Наверное, Артём-Гаус-из-прошлого не боялся кого-то любить. Нынешний Артём отказывался даже заводить друзей. Вдруг сзади хлопнул люк, и кто-то вылез на холодную серую крышу. Артём испуганно обернулся, сталкиваясь взглядом с чужими шкодливо-карими глазами. — Ой. «Ой»? Это всё, что скажет угловатый незнакомец, проникнувший на одну из самых небезопасных крыш города? — Сюда запрещено вылезать, — пробурчал Артём, вновь отворачиваясь и откидываясь на спину, но не переставая прислушиваться к шорохам со стороны незваного гостя. — Правила созданы чтобы их нарушать, — легко бросил парень и, судя по звукам, сделал пару скользящих по крыше шагов в сторону Гауса. — Отсюда легко свалиться, — напряжённо ответил Артём, всё же вновь цепляясь взглядом за шатена. Было тревожно. Вдруг свалится. Вон, у него кеды как скользят. Парень звонко рассмеялся и, цепляясь тонкими пальцами за излом крыши, продолжил свой путь. — Такой вид того стоит. И вообще, я отказываюсь слушать зануду, сидящего на самом краю. — Я не… — Не зануда? Ну да, конечно, — Артём захлопнул рот, не успев толком возмутиться. Гость был раздражающим. А самое страшное — интересным. — Я Макс, кстати. Заяц. Вообще Загайский, но лучше Заяц. — Артём. — Тёмка, значит? Класс. Ну, — он плюхнулся рядом с Гаусом, едва не проскользив джинсами в пропасть под ними, — будем знакомы! — и салютовал неизвестно откуда вытащенной банкой пива. Через полчаса они всё же разговорились. В конце концов, у Артёма не было выбора: дорога к единственному выходу с крыши была заблокирована парнем с непослушными волосами. За быстро убегающие минуты диалога выяснилось, что Зайцу тридцать, он стендап-комик и безумно любит эту жизнь. Артёму было около ста шестидесяти — и уже несколько десятков лет он хотел умереть. Они были разные. Но — впервые за долгие годы — секунды для Гауса не тянулись мучительной пыткой без новых впечатлений — и он был не против своей полной противоположности рядом. Особенно, когда Макс с беззаботной лёгкостью взмахнул левой рукой и заявил, что у него нет соулмейта. — У меня тоже, — вздох и сжатые на пластах металла костяшки. Весенний пряный ветер растрепал волосы Артёма, напомнив об очень давнем путешествии в горы. — Ну так и классно. Никто не останется один, если ты вдруг умрёшь, — Макс подмигнул и отставил пустую банку, которая тотчас под порывом ветра улетела куда-то на встречу с асфальтом. — Блять! Артём оцепенело следил за полётом банки, одной лишь волей судьбы удерживаясь на скате крыши. Если он умрёт, никто не останется один. Иронично. Умерли все, кроме него. Хотя, наверное, хорошо, что у него не было родственной души. Ещё одну потерю он бы не выдержал. — Ты чего! — обернувшись, неожиданно воскликнул Максим и за толстовку оттянул нового знакомого подальше от края. — Не обязательно же прям сейчас это выполнять! В конце концов, дай мне первому помереть спокойно. Гаус печально улыбнулся. Это было единственное, что он с мог полной уверенностью пообещать Зайцу. — Клянусь, — карие глаза недоверчиво сощурились в ответ на громкое заявление, а затем парень опять звонко захохотал, откидываясь на спину. — Классно, забились. Забавно: ты будто предвидел, что я скоро умру. — Что..? — Мне жить осталось год. Тут уж ничего не попишешь, — он повернулся на бок, снизу вверх заглядывая Артёму в глаза. — Эх, а я та-а-ак люблю жизнь, Тём. Ну ладно, главное — потом не сожалеть ни о чём. Поэтому я сюда и вылез. Лет с шестнадцати на эту крышу глядел — но страшно было. Теперь ничего не страшно. Ещё и друга нашёл! Артём не мог ответить. Он смотрел в призрачно блестящие шоколадные глаза под вуалью тонких ресниц и задыхался. От зависти, что кто-то так просто может умереть. От сожаления, что тот, кто искренне любит эту жизнь, должен расстаться с нею, тогда как он, её ненавистник, обещает существовать ещё долгие годы. От красоты чужих расширенных от полумрака зрачков. Он давно так много разом не чувствовал. Закостеневшее за годы сердце надрывно билось, рискуя пробить грудную клетку. — Ну… Если ты не против быть моим другом, конечно, — стушевался Максим, опуская взгляд. Артём был против. Его разум кричал, что сблизиться с Зайцем — худшая затея из всех возможных. Но он смотрел на чужие слишком рано поседевшие пряди, малиновую толстовку и мятые джинсы, и губы сами шептали: — Конечно, не против. Заяц заискрил ямочками на щеках, глянул восторженно, крикнул «Ура!» — и неожиданно подскочил с крыши, опасно кренясь в сторону пропасти. Артём панически схватил его за штанину, на что Заяц лишь опять засмеялся. Странный. Раздражающий. Цепляющий. — Не бойся. Вставай, покажу ещё одно классное место, а то мы тут уже всё видели. А у меня времени, знаешь ли, не так много!

***

Они стали видеться каждый день. У Макса был список — что обязательно надо сделать до апреля следующего года. Они вместе ходили на фестиваль красок и закидывали друг друга рассыпчатым жёлтым, красным и зелёным, смеясь и отплёвываясь песочной радугой. Они катались на лошадях — и потом Макс долго жаловался на боль в копчике, пока парни обедали в ресторане молекулярной кухни (благо, у Артёма действительно было много денег, чтобы выполнять любое желание Зайца, — накопил за эти годы) и удивлялся, почему Гаус сказал «да-а, за сто лет потерял хватку». Они катались на роликах — и Артём проклинал эту затею, вновь встречаясь с колючим асфальтом и ворча на кружащего вокруг друга. А Макс смеялся. Он вообще любил смеяться и смешить. Зачаровывал своим хохотом или выступлениями на сцене — Артём слышал их все. И пусть многие истории кочевали из концерта в концерт, он не мог перестать приходить. Восхищался чужой речью, не отрывал взгляда от шкодливых искр в карих глазах, хихикал над моментами, когда Заяц прикладывал козырьком ладонь ко лбу и пытался высмотреть его в толпе зрителей, только расслышав знакомый смех. А ещё Артём вновь задыхался — когда со сцены стали звучать истории о нём (обязательно с нежно-хитрой ухмылкой — только Максим так умел), когда парень шутил об отсутствии нити на пальце или салютовал старым друзьям, сидящим на первом ряду. Артём задыхался и проклинал Судьбу, так нагло подарившую Зайцу веру в жизнь, но собирающуюся вскоре отнять главное — стук сердца. Летом Артём нашёл храбрость признаться себе: он влюбился. Бесповоротно, теплом в груди и искристыми бабочками в животе. Он перестал пытаться умереть, держа обещание, данное Зайцу. Они вместе с друзьями Максима поехали на море — и это было невероятно. Давно солнце и солёная вода на губах так не радовали и не приносили столько тягуче-медового спокойствия. Серёжи — Горох и Шевелев, главная поддержка Зайца на нелёгком пути стэндапа — были идеальным сочетанием деликатности к влюблённым взглядам Гауса и сарказма по отношению к их лучшему другу. Артёму они нравились. Они были похожи на тех, кого он знал ещё до первой революции. На его близких. Так и в реинкарнацию поверить недолго. — Хэй, — Заяц, оправдывая прозвище, резво скакнул на обломок скалы у воды, где сидел Артём, и примостился рядом. Гаус выжидающе поднял брови, отрывая взгляд от синего горизонта с крошками белых парусников. — А как думаешь, смертники имеют право на любовь? Артём задумался. Он видел много тех, кому предрешено умереть. На войне. В годы репрессии. Он сидел рядом с великими умами, пишущими строки о своей грядущей кончине. Все, кто был готов умереть, были свободны. Вольны как птицы, летящие сейчас под светло-лазоревым небом. — Они вольны. И могут чувствовать всё что угодно, — протянул Гаус, следя взглядом за кружащей стаей чаек. Макс мимолётно и грустно сверкнул ямочкой на щеке и опустил мокрые кудряшки Артёму на горячее от солнца плечо. — Прости, Тём. Не стоило мне выходить на ту крышу. — Мне снилось: мы умерли оба, лежим с успокоенным взглядом, два белые, белые гроба поставлены рядом, — на распев протянул парень в ответ и мягко взъерошил чужие солёные волосы. — Не плачь, Макс. Я бы всё отдал, чтобы умереть вместе с тобой. — Даже стихи сочинять начал? — шмыгул носом Заяц, пряча лицо в чужой шее. — Это Гумилёв. Он тоже знал, что умрёт. Но это написано задолго до. Не помню, почему он это сочинил. Кажется, расставался с возлюбленной, признавая, что всё ещё любит Аню. — Аню? — Ахматову. — Ты всегда так о них рассказываешь, будто это твои старые знакомые. С тоской и без особого восхищения. — Я так долго живу, что будто лично встречался, — выдохнул Артём, прикрывая глаза. В лицо дуло солью и водорослями, под пальцами был влажный и тёплый камень, а на плече — его счастье. Которое было с ним всего четыре месяца из почти двух тысяч. А кажется, что всегда. — Вы говорите как дед, Артём Андреевич. — Не спорю, — шёпот в ответ и мягкий поцелуй в лоб. — Обещай мне исполнить все свои мечты. Проживи свою жизнь на полную, когда моя закончится. Артём промолчал и, переплетя их пальцы, потащил Макса обратно в воду.

***

Они танцевали. Самозабвенно, смеясь и цепляя друг друга за запястья, когда теряли равновесие. Музыка на маленькой кухне звенела бокалами в шкафах и скрипела старым линолеумом под шерстяными носками. Гирлянда над окном подсматривала за их мимолётным счастьем тёплым сиянием и шепталась с переплетённой мишурой световыми зайчиками. Новый год врывался в их жизни, кидаясь пустыми обещаниями о любви, здоровье и благополучии. Поцелуи были с привкусами дорогого шампанского и оливье (ох, как они долго спорили, обсуждая «правильный» рецепт!), пальцы покалывало — не то от неловкого соприкосновения с батареей, не то от пьяной влюблённости. Горох с Шевелевым ушли смотреть на салют со своими девушками, и парни остались предоставлены сами себе. Устав, они завалились под ёлку и долго лежали, переплетя руки и ноги и наблюдая за бликами огоньков на стеклянных игрушках. — У меня есть подарок для нас, — ухмыльнулся Заяц и снял с нижней ветки маленькую коробочку. — Вообще подарки кладут под ёлку, а не на неё. И дарят не себе, а другим! — фыркнул Гаус, но сам уже восторженно пожирал взглядом красный бантик. Он не получал подарков… лет семьдесят? Обязательный обмен мелочами с коллегами не считался — это другое. Макс в ответ фыркнул, щёлкнул парня по носу и сел. Артём расположился рядом, едва не снеся ёлку. — Закрой глаза, — неловко попросил Заяц, слегка краснея скулами. — Обёртку ты уже видел, а то, что внутри, надо сразу использовать. Артём послушался, прикрыл веки, ловя каждый шорох со стороны возлюбленного. Вдруг мизинца коснулось что-то шершавое, по коже мазнуло тёплыми кончиками пальцев. Пара мгновений возни где-то рядом, и Макс произнёс: — Открывай. На пальце Гауса была завязана бордовая нить. Тонкая, шерстяная, с неровным узелком. Её конец тянулся к левой руке Зайца и опутывал его мизинец. Судьбоносная нить любви. Артём не понял, когда потекли слёзы, лишь поспешил стереть их резким движением кисти. — Теперь мы связаны, — промурлыкал Макс, крепко обнимая парня. — Я люблю тебя, Артём. И я рад наконец произнести это вслух. — Я тоже тебя люблю, заяц. Ты единственное, что осветило мне путь.

***

Они стояли на пороге стерильно-белого здания, касаясь кончиками пальцев и не отрывая друг от друга взглядов. Рядом цвела яблоня, и белые лепестки сыпались им на головы, подобно искристому снегу. Пахло поэзией. Лёгкой влюблённостью. Весенним свежим теплом. Из здания безнадёжные лекарства пахли скорой разлукой. С мизинцев свисали обрезки красной нити, цепляясь друг за друга по воле пряного ветра. Макс улыбнулся, поцеловал Артёма в щёку и прошептал на ухо: — Если ты смерть — отчего же ты плачешь сама, если ты радость — то радость такой не бывает. Улыбнись, лис. Будь моей радостью до самого конца. — Ахматова. Помнится, когда ты признался мне, я зачитывал Гумилёва, — Артём через силу улыбнулся. — Знаешь, он тоже её любил даже после расставания. — У них было не так. Они не были счастливы вместе и влюблялись в других. Ты же ни в кого больше не влюблялся? — ухмылка. Вот вечно Макс ухмыляется. Всё такой же раздражающий, как и год назад. Только любимый. — Только в тебя. Ты интересовался их жизнями? — Ну надо же мне знать, по кому ты скучаешь. Пусть даже это люди со страниц учебника истории. Заяц блеснул глазами, ловя неверие в чужом взгляде. Артём не успел спросить, что тот имел в виду, потому что парень поцеловал его. Отчаянно, со всей любовью, которая была в этом большом восторженном сердце. — Я бы хотел состариться с тобой. — Я бы хотел умереть с тобой, — после этих слов Артёму прилетел подзатыльник, и Макс, широко улыбнувшись, развернулся ко входу. Белая больничная одежда слепила глаза под лучами майского солнца, и Гаус болезненно прищурился — а когда открыл глаза, Зайца уже не оказалось в поле зрения. Растворился подобно видению.

***

Далеко под каменистым обрывом бились серо-синие волны о скалы. Помнится, Макс говорил, что глаза Артёма похожи на эти волны. То же грозовое буйство в глубине радужек. Ветер солью и водорослями дул в лицо, в ушах звучали стихи поэтов серебряного века, а над головой безумной сворой носились чайки. Свинцовые тучи подсвечивались огнями маленького города, ютящегося между гор. В соборе забили колокола. Артём вспомнил улыбку, ради которой жил целый год и шепнул ветру: «Прости, Макс, но все свои мечты я исполнил ещё до встречи с тобой». И шагнул в бесконечную пропасть моря и каменных скал. Может, в этот раз судьба сжалится. Ведь в аду его ждёт его Эвридика.

Красная нить качалась на грозных волнах. Начинался дождь.