Регламент

— Это какой за этот месяц? — вздыхает техник, вбивая в картотеку имя очередного пойманного и никому ненужного беспризорника. — Второй, а что? — переспрашивает второй, жмёт на кнопку, деактивирующую замок на тяжеленной двери. — А не слишком ли часто мы кормим эту тварь? — Тебе не наплевать? — удивляется второй. — По регламенту положено кормить раз в две недели, как питона. Вот мы и кормим. Или тебе мальчишку жалко? Так можешь его заменить. *** Он скорее чувствует, чем слышит, что к двери его темницы снова кто-то приблизился. Сталь слишком толстая, слишком плотно пригнанная, чтобы различить нормально хоть какой-то звук, уловить хотя бы оттенок запаха. Но он знает, что сегодня обязательно придут. Придут его кормить. Тяжёлые веки опускаются. Нужно только немного подождать. Он никогда не считал, сколько времени проходит между трапезами, просто знает, что так положено по регламенту, а значит, изменений быть не должно. По крайней мере, пока он бодрствует и по венам лениво бежит едва теплая кровь. Кровь… Язык, медленный, неповоротливый, пробегает по губам, увлажняя их, напоминая о том, что время почти пришло. Он едва не проваливается в сон, когда снова чувствует это — чужой страх. Невкусный, оседающий вязкой кислотой на языке. Он вяжет рот, не насыщая, не притупляя голода, а лишь заставляя злиться, бросаться вперёд, надеясь успеть дотянуться до людей в белых халатах. Таких же невкусных, как и запах от них, но хотя бы тёплых. — Давай, иди! Чужие голоса режут слух, но их достаточно немного перетерпеть, чтобы снова наступила благословенная тишина. Достаточно чуть подождать. А ждать он умеет, как никто. Звуки шагов, громкая возня, слова, которые в приличном обществе говорить не следует… он замирает, прислушиваясь к себе, стараясь вспомнить, кому именно принадлежит эта мысль, но память буксует, то и дело выталкивая на поверхность, не давая погрузиться глубже, дотянуться до тех её уголков, где ещё остались хотя бы тени воспоминаний. У двери становится всё больше шума. Еда в этот раз бьётся, рвётся из захвата, но не плачет, не просит отпустить, разрешить уйти, не уверяет в том, что никому ничего не расскажет. Сегодняшнее блюдо куда интереснее. Когда дверь наконец захлопывается и толстая цепь оживает, выходя из стены и давая чуть больше свободы — он уже готов отгрызть себе ногу, чтобы добраться, дотянуться до вожделенного тепла, впиться клыками во вкусную шею, провести по ней языком, слизать первые пряные капли крови. И он никак не ожидает, что вместо страха встретит удар в лицо. — Что за нахуй? — рычит еда, и он останавливается, пусть железные пальцы и успевают сомкнуться на теплой шее. Еда сегодня с характером. И он оставляет её ещё немного пожить. *** — Чего? — один из техников спотыкается и едва не растягивается прямо посреди коридора. — Повтори, что ты сказал? — То, что слышал, — фыркает второй, отбирает у напарника ключ-карту и прикладывает её к считывающему устройству. — Он не убил пацана. Погрызть погрыз, конечно, но не то чтобы насмерть, тот даже выйти из камеры сумел сам. — Охренеть! — выдыхает первый, разглядывая через монитор щуплого пацана, забившегося в угол лазарета и умудрявшегося в своем состоянии даже огрызаться. — И что с ним дальше будет? В расход? — Вряд ли. Урода же скоро снова кормить, поглядим, что будет, — пожимает плечами второй, садится на свой стул и вытягивает из пачки новый лист. — Сейчас распишу, что и как, и в соседнюю с уродом камеру. Пусть поживёт малость. — Злой ты. — Я — расчётливый, — качает головой второй. — Беспризорников на улицах страны, конечно, немало, но зачем тратить время на отлов, когда этот пищевой запас пока не израсходован? Логично? — Логично, — подтверждает первый. *** Открывая глаза, он уже знает, что не один. Его человек сидит в том же углу, где он его оставил в прошлый раз. И снова нет страха, только борьба за жизнь, за свободу. Тупые человеческие зубы смешно впиваются в плоть, слишком слабые руки пытаются оттолкнуть. Человек не кричит, не просит пощады, он глухо рычит, лишь иногда срываясь на скулёж, когда терпеть боль становится уже невозможно. Когда клыки не прокусывают, а рвут теплую бархатистую кожу шеи, когти полосуют худую спину. Он даёт человечку воду, позволяет спать в своём присутствии, зализывать раны, даже даёт пробовать собственную кровь, поит ею из своей ладони, гладит по жёстким волосам, путаясь в прядях пальцами. Он почти любит это совершенно несовершенное существо, слишком слабое и сильное одновременно. Он любит и ненавидит тех, кто забирает человечка, кто трогает его, оставляя на коже липкий чужой запах. Человечек только его. Уходя на задание, он предупреждает людей в белых халатах, смотрит на их главного, долго смотрит, в глаза, в душу, но главный не понимает, потому что камера оказывается пуста по возвращению. *** — Чудовище недовольно, — вздыхает техник и набирает сообщение наверх с просьбой найти хоть кого-то, чтобы утолить вечный голод. — Думаешь, прокатит? — усмехается другой, разглядывая на экране монитора, как чудовище меряет шагами свою камеру, как кидается на дверь, громко рычит, успокаиваясь, только подобрав с пола какую-то тряпку, утыкается лицом в неё. — А почему нет? — удивляется техник, тоже заметив странность. — Даже если любишь жрать эклеры, когда-нибудь они могут надоесть. — Ага, только этому ты сам, чувствую, будешь объяснять, что эклеры ему приелись, если сверху придёт такая разнарядка, — хмыкает второй, узнавая тряпку, когда-то бывшую черной футболкой с рисованным оскаленным черепом на груди. *** Когда цепь дёргает, приказывая вернуться обратно к стене, чтобы можно было открыть дверь, он почти теряет контроль, замирает посреди камеры, ведёт носом, надеясь почуять знакомую смесь запахов, но улавливает только… чужой страх. — Назад! — кричит некто чёрный без лица, щёлкает электричеством перед носом. — Зимний, к стене! Ногу жалит разрядами, железный обруч нагревается почти докрасна, но он не чувствует боли, только слепящую ярость, только непонятное незнакомое желание рвануть вперёд, сметая всех на своем пути, чтобы добраться, найти по запаху, по тонкому следу из редких капель крови на кафельном давно немытом полу. Мчаться вперёд, проламывая стены, чтобы вернуть своё, утащить в логово, свернуться вокруг него, согревая пока ещё тонкие руки, снова напоить своей кровью. И он срывается. Рвёт цепь вместе с куском стены. Ломает обруч. В один прыжок оказывается на чёрном, срывает с его головы маску, смотрит лишь на мгновение в белые от ужаса глаза, готовый вот-вот вцепиться клыками в кадык, вырвать его, а потом приникнуть к шее, по-звериному напиться крови… но в нос ударяет запах нечистот. Он морщится, сворачивает шею черному и врезается грудью в не успевшую закрыться дверь. Коридоры мелькают, не отражаясь в сознании, не запоминаясь, хотя если понадобится, он безошибочно вернётся обратно, но только не один, только со своим человечком. Ему не заступают дорогу. Его боятся. Все. И те, что в белых халатах. И те, что едко пахнут порохом. Он сильнее, и они это знают. — Заблокировать двери! — кричит кто-то за спиной. — Не дайте Зимнему покинуть базу. А он и не собирается её покидать. Нужный запах всё ещё здесь, уводит его всё глубже, всё дальше от выхода, петляет зайцем, то пропадая, повергая в отчаяние, то появляясь совсем неожиданно… пока впереди не вырастает очередная дверь. Он замирает напротив, смотрит через мутноватое стекло на комнату, на пустые койки вдоль стены, пока не находит нужное — человечка, живого, болезненно бледного. Он слышит, как частит маленькое сердце, как тяжело работают лёгкие, чувствует, как горит кожа. Он знает, что человечек сильный, что он держится за жизнь. Он знает всё, даже то, что скоро тот проиграет. — Пусти! — рычит он, бьёт ладонью в дверь. Стекло натужно гудит, но не поддается. Тогда он бьёт снова, только уже левой. Железный кулак почти не встречает сопротивления, он крошит закалённое стекло, пробиваясь туда, где важнее всего, чтобы через минуту оказаться рядом с узкой койкой. — Не отдам! — рычит он, глядя в мутный янтарь глаз. — Не позволю! — он рвёт зубами ребро своей ладони и подносит её к бледным потрескавшимся губам человечка, второй ладонью почти бережно поддерживая его голову. Он поит человечка кровью, вдыхает в его губы свою жизнь, своё бессмертие, делит его на двоих. И человечек пьёт, глотая раз за разом. — Не отпущу! — шепчет он в ухо человечка, гладит по влажным от пота, спутавшимся волосам. — Мой. Человечек что-то шепчет, цепляется пальцами за железную руку. Он впервые не может разобрать слов или не хочет их разбирать, а сидит на койке, притянув к себе на колени лёгкое тело, обнимает его, укачивая, и смотрит в черный глаз камеры в углу. Он смотрит и знает, что оттуда за ним… за ними тоже кто-то наблюдает. — Не отдам! — одними губами повторяет он. — Не отдам! Не отдам! *** — Что говоришь, ему там по регламенту положено? — изумлённо бормочет первый, не в силах двинуться с места. Взгляд чертова чудовища пришпилил к стулу. От него тесно в груди, тисками сдавливает лёгкие. — Еда… дважды в неделю, когда бодрствует, — хрипит второй. Его лицо заливает пот, пульс предательски частит, что-то в груди громко бухает, отдаваясь болью во всём теле. — Еда, — повторяет первый. — Но что-то мне подсказывает, что чудовище завело себе питомца и от него, как от остальных, избавиться уже не получится. Он из последних сил дотягивается до кнопки, гасит изображение на экране монитора и наконец выдыхает. — Похоже, лоханулись мы с тобой, Ларри. — Похоже на то, — нервно усмехается второй, и заводит новую папку с кодовым названием «Щенок», и вписывает в графу имя — Брок Анджело Рамлоу.