Регламент

Запах крови, такой сладкий, такой знакомый, такой притягательный, пьянит, манит, умоляет вкусить его снова, наполниться живительной влагой, той силой, которая раньше мчалась огнем по венам. Той, которую Он потерял когда-то очень давно. Потерял, но не успел забыть. Клыки обнажаются в оскале. — Я твой друг, — снова зачем-то шепчет Цель, опускает руки, разжимает сильную ладонь, выпуская из нее то единственное, что не давало свернуть ему шею. — Я… твой… друг… Друг? Внутри ничего не отзывается на это слово. Звуки вообще не имеют особой силы. Друг… Он не знает, что это такое, не понимает, что от него хочет Цель, не желает понимать, не хочет и не собирается слушать. Лишь шумно втягивает носом воздух, наполненный кроваво-красными брызгами, щерит зубы в оскале, чуть пригибается, чтобы прыгнуть вперед, впиться в маняще-бледную кожу, разодрать ее клыками, напиться обжигающе горячей жизнью. — Я твой друг, Баки, — упрямо повторяет Цель. — Вспомни меня, пожалуйста. Это самое «Баки», хлесткое, оглушительно громкое даже в гуле мощных двигателей Хеликерриера, бьет наотмашь, ранит что-то внутри, раздирая старые шрамы. Он отшатывается, оступается, дышит загнанно, теряется в чужих словах, прямом взгляде без страха и ненависти, без брезгливого омерзения. Тонет в голубизне бескрайнего неба, чувствуя, как нутро отзывается, как лопаются цепи, окутавшие то, что нельзя было помнить, то, от чего Его избавляли раз за разом, болью наказывая за прошлое. — Баки, — шепчет Цель, неуклюже делает несколько шагов вперед, припадая на левую ногу, чуть морщится, но снова наступает на нее, тянет вперед руку. — Баки, это я — Стив. Баки, я твой… Хеликерриер вздрагивает, натужно, жалобно, словно громадное животное, стонет и начинает крениться влево, заваливаясь на бок. Цель сбивается, прижимает палец к уху, чтобы кому-то что-то ответить. «Твой», — шелестит в Его голове совсем другим голосом, интимно шепчет, обжигая кожу дыханием, кричит от боли, стонет, содрогаясь в оргазме, выдыхает из последних сил. «Я твой». — Мой, — сами собой повторяют губы. Красная пелена отступает, рассеивается почти мгновенно, в разуме проясняется. Но коммуникатор молчит. Он жмет на кнопку соединения снова и снова, потеряв всякий интерес к Цели, кричит в микрофон, зовет без результата, чувствуя, как в груди холодеет. Чьи-то руки отвлекают, обнимают за плечи, тянут куда-то. Он рвется из захвата, отмахивается от Цели, как от надоедливой мошки. Плевать, что вокруг все рушится. Плевать на задание, на крики у самого уха. Плевать на то, что пол меняется местами с потолком и земля все с большей скоростью приближается, грозя разметать по себе. Плевать. Он проходил уже через это. Только тогда было холодно и просто страшно. А сейчас другое. Сейчас страх уступил свое место ужасу, животному, всепоглощающему, лишающему воли и сил бороться, наваливающемуся на плечи неподьемным грузом вины. — Мой! — почти кричит Он, снова толкает в грудь Цель, смотрит зло в растерянные глаза, бьет в растягиваемые словами губы. — Мешаешь! И Цель отступает, снова что-то кричит, пытается дозваться, но Он не слышит, не хочет слышать, не желает, слишком не до того. Надо успеть! Найти! Надо… Он ныряет в себя, бережно касается чего-то теплого, сокрытого в клетке из ребер, тянется вслед за тонкой, едва различимой ниточкой связи, надеясь почувствовать на другом ее конце биение сердца. Мчится следом, не обращая внимания ни на что вокруг. Ни на огонь, ни на жалящие плоть укусы выстрелов. Он должен… Он обязан… Он успеет… Он… Не получается понять, почему его Человек молчит, не отзывается на крик, не пьет предложенной крови. Почему руки безвольно свисают? Почему голова откидывается назад? Почему не получается узнать лица? Почему нить связи все тоньше и тоньше? Отчаяние захлестывает с головой. Он кричит! Воет! Рыдает! Он зовет на помощь хоть кого-то! Умоляет небо, молится земле, огню, ветру! Рвет вены на своей руке раз за разом, не давая плоти восстанавливаться! Прижимает запястье к лопнувшим почерневшим губам своего Человека! Снова! Снова! Снова! Снова! — Баки… Что-то мягкое касается его лица, укрывает плечи, прячет от рушащегося мира. — Помоги… — хрипит Он, сам не понимая, кого умоляет. — Все что угодно… только помоги… — Хорошо, — соглашается знакомый голос, обещают голубые теплые озера глаз, а белые крылья смыкаются вокруг них еще плотнее. — Для тебя — все что угодно. Его губ касается чужое запястье, позволяя порвать клыками плоть, наполнить рот кровью, знакомой, сильной, вкусной. Напоить ею Человека, смешать две силы, две души, две жизни, чтобы сохранить и укрепить одну, усилить связь, добавляя в ее плетение новые нити. — Баки, — тихо шепчет Цель, касается лица ладонью, отводит со лба волосы. — Он выживет. Ты успел. Мы успели. И Он чувствует это, слышит, как легкие его Человека наполняются воздухом. Как сердце, едва не замолчавшее навсегда, мерно отбивает ритм. Видит, как затягиваются страшные раны, сглаживаются, зарастая пока еще тонкой розовой кожей, разрывы. Соединяются раздробленные кости. Он прижимает Человека к себе крепче, уже не боясь тем самым причинить вред, сломать то, что и так почти сломано. Гладит, целует перепачканный сажей, цементной пылью и кровью лоб. Плачет, стонет от ужаса потери и облегчения. Шепчет все то, что не получалось сказать, сумбурно, бессвязно, искренне. Не вздрагивает, не щерится, не злится, когда его Человека касается другой, позволяет проверить пульс, погладить по слипшимся от крови волосам. — Баки, пойдем, — зовет Цель, помогает подняться, удержать Человека, распахивает крылья, до того укрывавшие их троих, ставшие и щитом, и стенами, и небом, тепло улыбается и тянет прочь. — Пойдем. И Он идет, чувствуя, что именно так будет правильно. Именно сейчас. Именно втроем. Ведь у него всегда были крылья, всегда… до поезда, до падения вниз и боли. Белые крылья человека с голубыми озерами глаз. А теперь у него, у них есть сердце Человека. Брока. У них есть Брок.