Точка

Какой сейчас день? Такие мысли посещали голову девушки, проснувшись ото сна, когда из магнитолы вновь заиграла очередная песня Земфиры. За окном темно, но в зиму никогда не поймешь утро это или вечер, после нескольких дней езды в старой, но ухоженной стараниями матери «Ладе», мысли казались спутанными, в них царила бесконечная духота, прямо как на чердаке их позапрошлого дома, где мать откопала их нынешний чемодан. Ещё одна чья-то старая вещь, которая пропитана другими людьми, они живут так всю жизнь, мать никогда не посвящала от чего её так тянет к чему-то чужому, а особенно если это чье-то ручной работы, ровно как и не посвящала в тайну кем был отец девушки. Лет в восемь думалось, будто папа неприменно принц из сказки, который обязательно скоро их заберёт и мама перестанет каждый вечер плакать на кухне метр на метр, думая, будто дочка давно спит, в одинадцать увлечение книгами, особенно фэнтези, папа больше не принц из сказки, а кто-нибудь поинтереснее, возможно он скрывается, но в один день обязательно напишет письмо. А тринадцатый год жизни сбросил любые ожидания, было это так же больно, как упасть с балкона заброшки, но в отличии от маленького шрама на виске, до сих пор болит, отец не придёт, не напишет, не позвонит резко ночью, скорее всего это самая прозаичная история, наобещал золотые горы, а потом спокойно ушёл и оставил огромное напоминание о себе, огромную отметину, её, Славу. После такого неприятного пожизненного осознания тема отца, как и тема материнского прошлого никогда не поднималась. Она с хрустом распрямила спину и попыталась тихо щелкнуть костяшками руки, на что мать кинула в стекло раздраженный взгляд, чего всю жизнь хватало, чтобы моментально прекратить даже дышать. Лежать под старым, уже сто раз перешитым во всех местах пледом на заднем сидении и переодически доставать из рюкзака со своей росписью, самодельными брелками, значками и прочей мелочью, бутерброды, яблоки и все, что вообще съедобное могло там поместиться было безусловно просто замечательно, но не второй, а может быть даже третий день подряд. Она не любила ездить на переднем, рядом с матерью постоянно было ощущение будто за своё существование нужно извиниться перед этой суровой красавицей. Её мать действительно привлекала многих своей холодной харизмой, но за пятнадцать лет вокруг неё Слава не помнила ни одного мужчины, за исключением конечно дяди Саши, родного брата, и своего деда. О её скулы можно было порезаться, она вся выглядела так, словно живёт уже очень давно и знает абсолютно всё, даже самые потаённые секреты, но это если не вглядываться, а на деле возраст матери ещё даже не округлялся до 40, а в ледяных глазах пряталось скорее даже детское выражение непонимания, как будто она пишет тест и под взглядом темных, суровых учительских глаз боится развернуть шпаргалку или ткнуть одноклассника в бок лишь бы написать хотя бы на троечку. Мать отлично водила, но всегда скрывала откуда этому научилась, говорила только «жизнь заставила», ровно как и на многие вещи, которые произошли более пятнадцати лет назад. Держа руль она выстукивала пальцами что-то, но не в ритм песни, а просто чтобы сбавить нервы. Так она поступала только в случае тревоги за рулём, а в обычное время сминала часть ткани чего-либо в руках, крутила многочисленные кольца из своей коллекции, но только одно из них она никогда не надевала, а перевозила бережно заворачивая в старую бумагу, такую обычно кладут в коробочки с самодельными конфетами, которые одно время мать получала по почте, по её словам это «напоминание от старой подруги», а потом они перестали приходить, в тот год мать постоянно проверяла почтовый ящик и практически не вставала с дивана, только на смены в больницу, откуда возвращась в ещё более ужасном состояни, иногда Славе казалось, будто она совсем не дышит. Примерно тогда она перестала звать её мама, это не было чем-то специально подстроенным, оно произошло само по себе, в голове как-то не укладывался новый образ мамы, до этого всегда говорящей своим серьёзным тоном, мол, не хнычь, не проси, потерпи. Мама была стойкой, хотя иногда плакала по вечерам на кухне и не смотрела в зеркало, слегка поднимая лицо со влажными глазами вверх, пока расчесывала непослушные рыжие кудряшки дочери в детский сад, а потом быстро проходилась по своим, практически бесцветным и строго прямым, деревянным старым гребешком без двух зубчиков, а мать никак не могла отпустить давно ушедшее прошлое. Мелькнула табличка 'Подлесный', оповещающая, что они наконец прибыли в посёлок городского типа, напоминающий о детстве, проведённых когда-то каникулах, когда ещё они не уехали так далеко в погоне за чем-то, известным одной лишь матери, но чем старше становилась Слава, тем чаще ловила себя на мысли, что они не гонятся, а убегают, от чего именно — загадка, возможно от какой-то части материнского прошлого, а может от чего еще, но мать только крепче сжала руль, сейчас им обеим предстоит встреча с родственниками, а они всегда смотрят по-особенному: бабушка практически не смотрела на собственную дочь, обходя её взглядом, словно та была треснутой вазой перед приходом гостей, такой же неудобной, проще не замечать, а внучку давила настолько жалостливым взглядом, будто та бездомный, голодный щенок, которого нельзя забрать домой, но просто стоять и причитать — сколько угодно, дедушка ноборот смотрел в упор и от его взгляда всегда становилось неловко, приходило чувство собственной никчемности, Славу предпочитал не замечать, а даже если и смотрел на неё, то тяжело вздыхал, долго упирался взглядом куда-то сквозь неё и уходил к себе. Единственным, кто не упрекал, ну хотя бы не вслух, был дядя Саша, взгляд всегда мягкий, теплый, он умел улыбаться глазами, прямо как те кинозвёзды из фильмов на старых дисках, но улыбка постоянно выходила какая-то виноватая и до ужаса грустная, но это если приглядываться. К сожалению сейчас никто из них больше не увидит и не услышит ни бабки, ни деда. Умерли больше полугода назад, но дочь на похороны не ездила, может на то была их воля, а может причина кроется глубоко в прошлом. Возможно многим и тяжело было бы жить без семейных альбомов, историй про то, как познакомились мама с папой, но Слава не предавала этому большое значение, ведь если мать скрывает, значит там действительно что-то страшное или стыдное. 'Главное не задавать вопросы и не отсвечивать' — основной жизненный принцип, особенно ярко его вдалбливали в детстве, когда ещё даже на съем жилья денег не было, ютились у каких-то старых маминых знакомых, которые смотрели больше с шоком, иногда непониманием, но более с жалостью. Теперь, даже пусть и через трагичное, но видимо не особенно тронувшее мать, событие у них наконец будет то единственное, чего на самом деле хотелось, но что так старательно отрицалось. Собственный дом. Чтоб никуда больше не сбегать по несколько раз в году, хотя бы один раз остаться на одном месте чуть дольше, может даже разобрать до конца чемоданы, гулять с кем-нибудь, если мать всё-таки окончательно осядет на новом месте то есть возможность привязаться к людям, хотя бы к кому-нибудь из них, чисто ради научного интереса разумеется. Ведь если смотреть на мир, как на лягушку, которую препарируешь, то от многих вещей становится не так уж и больно, если точнее то вообще никак. — Выгружаемся — устало, но с неприкрытой радостью уведомила мать. — Мам? — сонно окликнула Слава. — А мы надолго вообще или как обычно? — Ну теперь это зависит от многих обстоятельств — неуверенно начала она, но резко одернув себя сказала — На этот год точно. Дверцы «Лады» закрываются — Слава, помоги с багажником — зовёт мать и сетует, что он никогда ещё не открывался по-человечески. Тут старая металлическая дверь подъезда с характерным скрипом открывается и прямо на мать налетает счастливый дядя Саша. Он как обычно улыбается во все тридцать два, с его присутствием в мрачном дворе с парочкой фонарей становится светлее, чем во время белых ночей или летних рассветов. На голову выше сестры, счастливый и похожий в своей безграничной радости на смеющегося ребёнка, он сжимает младшую сестрёнку, которой она будет для него хоть в сорок, хоть даже в восемьдесят. -Ленка, ну ты как обычно! — отстраняясь и держа за плечи говорит он — Тебя тут жди с самого утра, трубки не берёшь, не звонишь, ну чего, лягушка-путешественница, налеталась, дома наконец-то. Славка, как выросла! Сто лет тебя не видел, ну иди сюда — так же сжав в крепких объятиях любимую племянницу, он приподнял её от земли — Ух, вымахала, скоро вон Лену перерастёшь! Ладно, мы пока чемоданы разгрузим, квартиру я вам убрал уже, знаю же какая ты у меня самостоятельная, ещё бы все праздники на это угробила, ёлочку вам подвезу завтра обязательно, да ну чего ты хмуришься, Лена, радоваться надо. Слав, ты пока осмотрись, рюкзак забери, мы чемоданы дотащим быстренько, только не задерживайся, застудишься. Не то чтобы было на что смотреть, около подъездов в землю вкопаны шины, класика украшения российских дворов, но они даже добавляли какого-то странного уюта. Летом тут, наверное, растут цветы и просто кусты, сидят бабушки, играют дети, на турниках и площадках собирается, как их звала мать, 'молодёжь'. Качели. Запрыгнув на холодное, уже порядком засыпанное снегом сиденье ногами и усевшись на спинку, что видимо было весьма нежелательно, судя по жалобному скрипу качелей. Резкий, постепенно нарастающий, обжигающий холод в руках, который заставляет почувствовать себя чуть живее, в купе с морозным воздухом здорово пробудили разум, заставляя смотреть на окружающую картину. Цветные шины, которые стояли везде, где есть свободная земля, песочница, стенки-лесенки, лавочки и то ли турники, то ли футбольные ворота, то ли те штуки для сушки белья, название которых вылетело из головы. Двор как двор. Хороший. Уютный такой, окруженный панельками со всех сторон, так как-то привычнее. Когда Лена с Сашей вышли за последней сумкой, Слава стояла у каких-то железных балок и смотрела в небо. Много, пожалуй уже даже слишком много, лет тому назад так же после того злополучного концерта её отец. Атмосфера родного посёлка, родного дома, на миг заставила забыть про вещи, она задумалась о дочери. С самого первого дня в этом мире она всё больше походит на отца, сначала она даже думала, будто такой ребёнок дан ей в наказание, как огромный шрам, напоминающий о прошлых ошибках, долго не могла подходить к кроватке, не хотела её кормить, даже просто прикасаться, все слёзы выплакала во время беременности, тогда было только отвращение, возможно, не будь рядом в тот момент Саши она бы давно убила дочку. Но как и прогнозировал отец, Лена перестала плакать и даже привыкла. Тот период вспоминать совсем не хочется. Через два года, даже чуть меньше, Слава рискует повторить ошибку своей матери, но она не допустит, чтобы её ребенок повёлся на какие-то призрачные мечты о свободе, ведь ей было дано всё, да, воспитывать от противного было сложно, да, она часто срывалась, возможно совсем не отличалась стойкостью, но призрачная надежда, что дочка уж точно ошибок не совершит, теплилась где-то глубоко. Заниматься воспитанием спустя пятнадцать лет было уже поздно, налаживать отношения тоже, они не были плохими, но и тесными или тёплыми их уж точно не назовёшь, нейтральные, пожалуй, самое подходящее слово. — Пойдём в дом — Раньше ты всегда говорила квартира, с чего вдруг такая уверенность, что мы не съедем через месяц-два? — спросила Слава, не поворачивая головы и продолжая смотреть куда-то на звёзды. — Потому что в этот раз всё совсем по-другому. Пошли. Они молча поднялись по лестнице. Облупившаяся краска, почтовые ящики со стёртыми номерами, надписи на стенах о чьем-то ветреном поведении, вечной любви до гроба, но из общего массива выбивалась надпись 'оглянись в себя', написанная каким-то ломаным подчерком, как будто тот, кто писал ''великую цитату'', делал это в спешке, но обладал достаточно разборчивым подчерком, погнутые перила, двери, обитые кожей, деревянные, побитые долгой жизнью в стенах одного подъезда одинокой, серой, но от этого не менее уютной панельки. Распаковав средства гигиены, они всегда лежали в небольшой кожаной косметичке, которая больше походила на кошель. Процедуры были завершены, проблем с водой особо не было, квартира не так много стояла без хозяйской руки, спасибо Саше. Славе мать постелила на диване, как это делала бабушка во время их небольших приездов в детстве, а сама решила отоспаться в бывшей когда-то их общей с Сашей комнате. Трёшка с маленькими комнатами и всем необходимым, квартиру с уверенностью можно было назвать средней, было бы хорошо сделать косметический ремонт, но никого это на самом не смущало, разве что бабушка иногда причитала, мол вот Людочка сверху такую красоту навели, а нам бы хоть обои новые поклеить. Но обои никто так и не поклеил, приличных родственников у них никогда не было, ровно как и гостей. Коротко чмокнув дочку в лоб, что случалось достаточно редко, вернулась на кухню. Опрокинула стопку дедушкиной настойки, понимая, что этот вечер запомнит возможно до конца жизни. Впервые бесконечный бег остановился, почему-то повернувшись к своему главному страху, а именно к родному посёлку, дому, взглядам на улице и неприятным, затертым до дыр воспоминаниям. Даже страхи кажутся сейчас какими-то странными, нереальными. Сейчас они не срывались посреди ночи потому что сожитель одной из соседок по квартире опять начал пить. И она не мчалась в одном халате с маленьким чемоданом на угнанной бесхозной машине без прав, вспоминая только папины уроки и молитвы чтоб никто не вылетел на пустую дорогу через лесополосу. Да, если бы её лет десять назад попытались привезти сюда, то она скорее бросилась бы с многоэтажки, чем снова смотреть на улицы, дома, знаки, надписи и панельки, которые усугубляют напоминание об огромной ошибке прошлого, хотя много ли боли принесут воспоминания, если уже пятнадцать лет рядом маленькая копия того мужчины, что обещал ей свободу, лучшую жизнь, просветление и безоблачную жизнь, а вышло ровным счётом наоборот. Погасив свет на кухне женщина отправилась спать. Ребёнка необходимо устроить в школу, слава богу ещё осталось как минимум одно место, где её гарантированно ждут.