Точка

Железный забор с облезлой краской, ворота кладбища, купола, которые медленно ржавеют под гнетом бесконечных капризов погоды, белые стены с отвалившейся в некоторых местах штукатуркой, маленький домик в нескольких метрах за церквушкой и здесь, в месте, где люди должны возносить свои души к богу, одна маленькая, болезненно худая девушка, произносила у себя в голове свою беспорядочную, больше похожую на горячечный бред, исповедь. Ты самое большое моё благословление и проклятие, я могу ненавидеть всех и себя, но только не тебя. Ни один день не проходит без мыслей. Не помню уже лица, только образ из своей головы, где ты всегда принцесса из чудесных сказок, которые писались мной около года назад. Принцесса, которую пытается добиться бедный нищий поэт с глупыми стишками, которые своей принцессе он никогда не покажет, принцесса, к которой надо пробираться через тернии, но только вот принцессе ничего этого не нужно, но увы, не как в тех сопливых фильмах, которые смотрит моя мать каждый вечер по федеральному каналу на нашей маленькой кухне, не потомучто принцессе ничего не нужно и она любит поэта любым, а потому что как бы ты не бегал, никогда не догонишь падающую звезду, которая о тебе даже не знает. Каждая песня про тебя: в магазинах, на пластинках, в наушниках, если бы мне только помнить твой голос. В церкви, во время боя колокола, наверное из-за полумрака, но в образах ангелов я вижу тебя, а может просто схожу с ума. Мне правда хочется с тобой поговорить, рассказать абсолютно всё, но есть ли во мне столько смелости? Бог любит чистых сердцем, так говорит отец, но ни у кого ещё здесь я не наблюдала божьей чистоты. Честно, иногда хочется упасть коленями в снег и зарыдать от собственного бессилия. Я тебе не нужна. Совсем. Ты даже меня не помнишь. А у любви моей рыжие непослушные волосы, они пушатся, а ты этого абсолютно не стесняешься, ты вообще ничего и никогда не стесняешься. Такая яркая, как сон, ярче отблесков на куполах от летнего солнца. Ярче чем пожалуй вся моя жизнь. Моя любовь ходит и звенит украшениями на шее, браслетами на руках и ногах. Я видела тебя всего пару раз, последний раз вообще три года назад. Но скажи, а как больше никогда о тебе не думать, больше вообще ни о ком не думать так. Не хочу. Хочу забыть. Забыть тебя, да даже уже не тебя, а вытравить эту идею о тебе из своей головы. Не хочу больше никогда и ни в кого влюбляться, не хочу о тебе думать. Мысли о тебе уже просто фоновые. Я не могу не говорить о тебе всякий раз, как есть возможность. Думаешь я не молилась? Если бы молитвы помогали. Ничерта они не помогают. Отец врал, а мать вообще никогда ничего не интересовало, вечно сидит на своей сраной кухне и молча втыкать в стену или телек, но тебе то какая разница. Если бы тебе было не наплевать на всё это, то может и вспомнила бы обо мне. А твой браслет, который ты дала мне в 12 лет, в свой последний приезд, он до сих пор на моей руке, сковывает запястье и не даёт отпустить. Но если бы мне действительно хотелось забыть то я бы забыла и не смотрела бы на твои фото, не рисовала бы тебя, хотя это получается неосознанно, каждая линия по итогу превращается в твой портрет. Вижу тебя в своих снах. С тех самых двенадцати лет. Нет, ты не снишься мне каждый день, но если что-то и снится то оно связано с тобой. Ты целуешь меня в свете летнего полуденного солнца среди дворов наших родных панелек. Я не хочу просыпаться. А просыпаясь понимаю, что это был всего лишь сон и ты далеко, не помнишь меня, не думаешь обо мне. Да, казалось бы, прошло три года, пора отпустить, но просто не могу. Эти сны — самое мучительное, что есть в моей жизни. Потому что ты снишься мне, и я не хочу просыпаться. От этих снов я просыпаюсь среди ночи и всё чего я хочу — обратно уснуть, вернуться в сон, где ты. Но самое мучительное всегда утром. Сначала просыпаешься с ощущением тепла, чувствую твои объятия, а потом бьёт холод и накатывает стыд, страх, непонимание, почему нельзя просто тебя отпустить. А раньше было только хуже. Ты — девушка, а я, к великому сожалению, не парень. Да хотя даже будь ты парнем, отец никогда не одобрял таких как ты, ярких, свободных и не привязанных к какой-то вере. Хотя даже тогда я бы не отпустила тебя. Не хочу я тебя отпускать. Раз в полгода я возвращаюсь в твою жизнь безликим голосом из сети. Очередное сообщение «привет, давно не общались» и ты не спрашиваешь кто это, просто отвечаешь. Диалог идёт сухо, ты будто даёшь право говорить с тобой и такое отношение почему-то совсем не раздражает. Я не могу на тебя сердиться, не могу наконец увидеть в тебе всего лишь человека, ты для меня гораздо выше. Прости, мой ангел, что вторгаюсь в твою жизнь и пытаюсь заинтересовать тебя. Тебе ведь абсолютно всё равно по большей части. Безликий голос из сети, для которого в этот момент ты настолько близка, как может быть близка звезда. Ты — моя звезда. Такая же далёкая, холодная и красивая, твое свечение доходит до нас, до меня, но я никогда не попаду в твой мир. Мир звенящих колец, украшений и дороги в никуда из ниоткуда. Я всегда буду в этом маленьком посёлке, всегда в этой маленькой церкви где не вижу бога ни в одной иконе, потому что мой бог не в иконах, она находится в дороге, вечной дороге не ко мне. — Остерегайся мальчишек, они оборвут твои крылья, прибьют к кресту твои надежды и мечты, хотя сначала пообещают свободу, скажут, что помогут во всём, а потом утопят в море бытовой грязи — как-то сказала ее мать, возможно это было самое честное, что она когда-либо говорила. Мать…мама не врала, но и правды никогда не говорила, она вообще ничего не говорила, не отвечала отцу на поцелуи, которые он дарил ей крайне редко, когда приливало настроение, но не получая ответа, с вновь потухшим взглядом шёл к себе, а она вновь включала федеральные каналы, где шли сериалы о сопливой любви, но никто, даже самые младшие дети, не смели её трогать. Маленький частный дом был её уютным коконом и тюрьмой одновременно. А с фотографий из далёкой молодости на неё смотрела целеустремлённая девушка, с горящими глазами, дипломом и амбициями, но эти фотографии она не любила и когда семья собиралась смотреть альбомы, то уходила к себе и плакала до конца вечера. Что же стало со спортивной, бойкой и такой весёлой девушкой, которая шла на, как бы это обозвали некоторые, «неженскую профессию» .Свадьба. Никто из старших не говорит, что случилось, на фотографии молодой бойкой красавицы на страницах альбома, сменяются на белое платье и такую же белую как смерть невеста. В молодости спина её была такая ровная, что лопатки будто шли внахлёст. Свадьба. Плечи опущены, взгляд пустой, в нём нет ничего, глаза потухли, как конфорка, когда бульон был готов. Подружки вокруг: весёлая толстушка, горбоносая, с печальными глазами и величественной харизмой блондинка и какая-то слишком безупречная, но внушающая страх девушка с чёрными локонами, как у куклы и такими же чёрными глазами, в которых будто совсем не было радужки. Свадьба. Ни одной фотографии с подружками невесты. Рядом нет никого, кто был до этого. Тогда её бросили все, как бросают на кровать и не обращают внимание на крики и слёзы. Извиняющиеся улыбки родственников, их также много как раз в букете для больницы, куда поступила молодая девушка с попыткой отравиться, всё решила пришедшая на час раньше домой мать. С тех пор она никогда и не выходит из своей каморки бытового ада, не наряжается, даже просто двигаться или зафиксировать взгляд на чем-то кроме экрана сложно, да и даже там, если быть честным, ни черта не смотрела. Но что-то особенное случилось после одного телефонного звонка. Никто не слышал, что же такое сказал человек на том конце провода, но впервые за пятнадцать лет Дина видела мать с улыбкой на лице, говорила наверное минуты три, но как она преобразилась в тот момент! Как блестели её глаза! Ночь. За окном летит снег, укрывая белой пеленой дороги, которые машины позже опять превратят в каток, панельки, которые было видно из окна, их никогда не уроет снег, как душу всех живущих здесь никогда не укроет спокойствие и абсолютное счастье. Сложив ладони перед иконой на тумбочке, под суровыми взглядами таких же на полке, Дина произносила вечернюю молитву, обычный ритуал, но иногда, когда мысли её опять заполняла один только рыжий ангел, то ей казалось, будто она, дочь священника, предает самого Господа, ведь грешно пред иконой думать не только лишь о боге, но у неё свой бог. Богиня, о которой в молитвах просишь избавить, но вновь ложишься в кровать и надеешься, что тебе приснится она. Несмелый стук в дверь. Скрип петель. В мягком свете церковной свечки вырисовывается лицо матери — Дин, сходи со мной завтра в город. Приехала тёть Лена и у неё дочка твоего возраста, ну ты наверно помнишь, тебе ещё двенадцать было и они приезжали на каникулы, вы ещё гуляли вместе постоянно, она браслеты всем девочкам делала. Слава звали — при этих словах она так тепло улыбнулась, смотря на дочь. Её мать вообще оживлялась при виде людей из своего прошлого. Всегда ходила в одну и ту же парикмахерскую под Новый год, отдала дочек в школу, в которой училась сама, чтобы иметь возможность иногда видеть своих одноклассников и после таких небольших встреч всегда приходила счастливая. В такие моменты матери казалось, что может всё не так плохо. Её ведь больше не запирают в комнате, не водят конвоем все старшие родственники, она может звонить и даже выходить в город иногда, это однозначно лучше, чем тогда. В конце концов, она хотя бы не тянет детей одна, как Лена, и не переезжает постоянно. Хотя может так было бы даже лучше, но мыслить в таком ключе ей не хотелось. — Я присяду? — спросила она осторожно. За шестнадцать лет в этом доме так и не удалось привыкнуть, что в присутствии других здесь, можно просто что-то сделать, не спрашивая разрешения. Да и не хотелось, чтобы дети выросли такими же тряпками, как она, а в какой-то книги по общению с детьми говорилось, что это помогает выстраивать личные границы и… Чёрт с ними с границами, она просто привыкла жить по чужим инструкциям вот и всё, просто чтобы написали, как правильно действовать. Чтобы направили. Много чего путалось в голове, ощущение, будто там уже давно всё сломано, перемотано изолентой и завёрнуто в подарочную упаковку, которую никто не открывает и абсолютно правильно делает. — Да, да, садись конечно. И я схожу с тобой — ответила Дина и не знала куда деть глаза, она тоже улыбалась и голос её звучал как-то слишком плавно. — На кого хочешь пойти? Уйдёшь в колледж, как сестра или думаешь учиться дальше? — Даже не знаю, мам, но думаю стоит идти в колледж, Ирка приезжает каждый раз, рассказывает, думаю, мне тоже понравится. — Конечно понравится — улыбнулась она, гладя дочь по голове. — Ладно, давай спать, но если хочешь, то можешь посидеть ещё немного. Спокойной ночи, солнышко — сказала она, поцеловала Дину в лоб и тихо закрыла за собой дверь. Сердце бешено колотилось. Конечно она помнит! А браслет свой до сих пор хранит на полке за фотографией. Схватив телефон с тумбочки, Дина начала быстро строчить в чат своей неформальной компании, про которую родители либо не знали, либо было плевать. Отцу скорее второе, да и матери наверно тоже. «Завтра я с ней встречусь!» Первым сообщение в ответ начал набирать Валик. Самый неформальный и резкий пацан посёлка, играл в группе на басах, от гопоты бегал так же быстро, как от химички, которая искала его по школьным коридорам уже не первый год, никуда не ходил без младшей сестры Вали и по характеру представлялся эдакой курицей-наседкой. Хозяйственный, семейный, красивый, словом, спросом у девчонок пользовался, но ни с кем никогда не встречался. «Племяшка дядь Сани чтоль? Слава твоя?» «Это дядь Сани?» Тут же последовало сообщение Вики. Гитаристка, на волосах которой уже были все цвета спектра, а со смывок образовывались новые, наверное единственная могла спорить с Валиком до посинения и не устать. «Не знаю, но у нас же матери дружили и они опять в городе, так что завтра они идут вместе молодость вспомнить или что, но мать с собой позвала» «Шмоток дать?» Гардероб Валика действительно был огромен, но только на летний период, зимой же мальчик больше походил на капусту. «Валя, я же с матерью иду» «У тебя обязательно получится» Это Света. Её мать с отцом до сих пор помнят старые жители посёлка, а потому девочку не сильно любят, слава предков, которую клеймом несёт девочка, она бы давно могла уехать, но с кем оставить бабушку. Она всегда была настолько доброй, что не умела обижаться, сердиться, не могла себе позволить, чем многие успешно пользовались. «Ладно, завтра напишу, как буду собираться, после кафе наверно к вам приду, вы ж как обычно?» «Ок. Ага, мы у дядь Сани часов с трёх наверно» В тот день Дина засыпала с улыбкой на лице, но уже завтра на неё нахлынет огромная волна бытовой тревожности.