Арбузы и батин ремень

      Петька к завтраку вышел хмурый. На стул присел боком, подскочил, поморщившись, пошел за подушкой. На подушке тоже сидеть было больновато, он все ерзал, взгляд от тарелки не поднимал. Молчание за столом начинало давить, отец не выдержал первым:       — Я у Серебровых вчера был. Все со Степкой нормально.       — Нормально, ага. — Петька подпустил яда. — Дядя Яша тоже, небось, его «пожалел».       — Ничего, ему на пользу! — Усмехнулся батя. — Про «пожалел» это ты, конечно, на меня намекаешь?       Петька промолчал.       — Похвалить тебя надо было? — спросил отец. — По головке погладить?       — Чего ты опять ругаешься? — огрызнулся Петька. — Мало что ли вчера отлупил?       — Петь! — Отец встал, подошел к нему сзади, положил руки на плечи, — За дело ведь отлупил! Согласись?       — За дело… Думаешь, за дело не больно? — Петька обиженно ковырял ложкой горку творога со сметаной.       — Давай, это в последний раз, а? — батя обнял его со спины. — Я ведь за ремень берусь, когда совсем невмоготу! Может обойдешься без дурацкого риска? Бросили бы вы со Степкой игры свои опасные — и задницы были бы целей!       Петька опять молча пожал плечами, и отец понял, что обида сидит глубоко. Надо было с этим что-то делать, искать какие-то слова, но и оправдываться не хотелось — по заслугам Петька получил, в этом отец был уверен. Другое дело — может, стоило полегче...       — Что вас, в самом деле, черти какие-то на глупость всякую подначивают? Ведь по самому краю ходите! Десять раз оба с поездом этим, треклятым, покалечиться могли!       Отец присел с Петькой рядом, обнял его за плечи. Мальчишка сидел сердитый, но из объятий не рвался.       — Ты подумай, мне-то каково? Ведь единственный сын по дурости своей жизнью рискует! Что мне — смотреть и улыбаться?       Петька пообмяк под напором батиных доводов, отец притянул его к себе, и сын положил голову ему на грудь, позволяя себя обнять.       — Ты пойми: я ведь не со злости тебя наказываю. — Батя говорил уже спокойней, — выбор-то у меня какой? В угол тебя поставить? Сделать вид, что ничего не было? И ты, как назло, поводы даешь — один другого страшней!       Петька ткнулся лицом бате в тельняшку. Своим нахохлившимся видом он напоминал недовольного цыпленка.       — Петь? — батя отстранил его и заглянул в глаза, — полезете еще раз на товарняк, ей-богу, шкуру спущу! И обижайся потом, как хочешь!       Мальчишка нахмурился, хотел было надуться, но отец снова его притянул, обнял покрепче.       — Ты ведь у меня один! — продолжал батя, — Ладно бы, вас штук пять таких было, я бы и не волновался. Одним больше, одним меньше...       Петька прыснул. Батя выдохнул, наконец, с облегчением — лед растопился. Он погладил сына по мягким волосам:       — Давай, это в последний раз, а? Пожалуйста!       — Угу. — Петька обнял отца в ответ.       В сенях раздались торопливые шаги, и в дверь сунулась растрепанная Степкина голова:       — А, вы еще завтракаете...       — Заходи, заходи, друг сердечный! — Батя шагнул Степке на встречу, приглашающе выдвинул ему стул, похлопал по жесткому сиденью. — Присаживайся!       Степка в дверях хмуро помялся:       — Ничего, я постою.       — Ну, как хочешь! — засмеялся отец. — А то, смотри, подушки еще есть.       — Дядь Вань, вы Петьку гулять отпустите? — Степка, как конь, переступал на месте с ноги на ногу.       — За арбузами пойдете? — подмигнул батя.       — Нет! — смутился Степка. — Мы так, погуляем...       

***

      Сушь в июле стояла такая, что пыль висела в воздухе от малейшего ветерка. Обычно жирная, как масло, дорожная грязь превратилась за жаркий месяц сперва в твердые камни, а потом рассыпалась мелким порошком. Пшеница на полях шумела золотыми колосьями, словно кто-то сыпал без конца сухой песок в ведро. Мальчишки шли к реке молча, босые ноги шлепали по мягкой пыли, будто по желтому шелку.       — Спички есть? — Петька вынул из кармана «Приму».       — Где взял? — Степка чиркнул спичкой.       — Батя опять закурил.       — Ого! — Степка понимающе покачал кудрявой головой. — Значит вчера здорово досталось?       — Нормально. — Петька поморщился, втянул сизый дым, закашлялся. Передал папироску другу. — А тебе?       — Бывало и хуже! — Степка усмехнулся, — мамка, как узнала, что в меня солью стреляли, запретила отцу меня пороть, а потом сама выдрала!       Пацаны свернули к реке. На заросшем камышами берегу пищал выводок утят, мама-утка, завидев мальчишек, свирепо захлопала крыльями.       — Ладно, ладно, гражданочка, мы дальше пойдем! — отозвался Степка.       Прошли вперед. Разделись, скинув одежду на раскаленные валуны, полезли в воду. Спуск был пологий, и приятели с любопытством рассмотрели друг друга. У Петьки задница расцвела синяками, — ничего нового, — с боков, как нарисованные по трафарету, краснели следы от ремня.       У Степки зад был нарядней: ягодицы обильно разукрашены пятнами зеленки — будто пятая точка заболела ветрянкой, а ниже, на бедрах, краснели косые полосы:       — Да... Сильно мамка разозлилась! — Мальчишка осторожно потрогал яркие следы на теле и поморщился. — Батька-то хоть меру знает, а мамка... еле отполз!       Накупавшись, сели на мелководье.       — Чего-то мне, Степ, уже арбузов не хочется! Может, ну их? Да и отцу я обещал... — Петька вслед за другом сунул в рот соломинку.       — И мне уже не хочется! — поддержал Степка.       — Я вот думаю, — протянул Петька, — мы ведь не дураки?       — Само собой! — хмыкнул приятель.       — Чего же мы все время попадаемся?       — Потому что нас тут все знают! В поселок надо ехать или в райцентр!       — Зачем?       — За дынями! Сам посуди, — Степка выплюнул соломинку, — на базары дыни в машинах возят, кузова открытые. Стащить — не фиг делать! Нам надо-то всего штуки по две на брата.       Петька недоверчиво посмотрел на друга — не шутит ли.       — А чего? — прищурился Степка, — дело плевое!